Зинаида Васильевна открыла массивную дубовую дверь ровно на тридцать сантиметров. Ровно настолько, чтобы увидеть сына и ту, кого он привёл.
Игорь стоял чуть позади, как будто заранее готовился к обороне. А рядом с ним стояла... катастрофа.
Каблуки-шпильки, которые, казалось, вот-вот проткнут дорогой паркет. Ярко-красное платье, обтягивающее фигуру так, что у Зинаиды Васильевны перехватило дыхание. И помада. Того же вызывающего, яркого цвета, что и платье.
— Игорь, — ледяным тоном произнесла хозяйка дома, даже не глядя на гостью. — Ты говорил, что она врач. А выглядит так, будто работает администратором в караоке-баре.
Игорь покраснел, начал что-то говорить, но женщина в красном вдруг шагнула вперёд. Она не смутилась. Не опустила глаза. Она улыбнулась — широко и открыто.
— А вы, должно быть, Зинаида Васильевна, — голос у неё был низкий, спокойный. — Игорь говорил, что вы добрейшей души человек. Вижу, он и в диагнозах иногда ошибается. Но ничего, это бывает.
Игорь поперхнулся:
— Дина, пожалуйста...
— Что? — она невинно хлопала глазами. — Я улыбаюсь. Видишь — я вежлива.
Зинаида Васильевна замерла. В этом доме ей не дерзили уже лет сорок. С тех пор, как умер муж, полковник Гриша, здесь царил устав, который она писала сама.
— Проходите, — наконец процедила она, распахивая дверь шире. — Разувайтесь. Тапочки у двери. И, милочка, в следующий раз надень платье поскромнее. Здесь приличный дом, построенный боевым офицером, а не ночной клуб.
Дина скинула туфли одним движением.
— Дом чудесный, — сказала она, оглядываясь. — Сколько комнат? Пять? Шесть? Просто чтобы знать, сколько пар тапочек покупать, когда мы переедем.
Зинаида Васильевна остановилась посреди коридора. Медленно обернулась.
— Переедете? — тихо переспросила она. — Кто тебе такое сказал?
— Никто, — Дина пожала плечами. — Пошутила. Но вы так напряглись — значит, мысль вас уже посещала. И она вам очень не нравится.
Свекровь поджала губы так, что они превратились в ниточку.
— Мой руки. Обед стынет.
Стол был накрыт безупречно. Крахмальная скатерть хрустела, серебряные приборы, начищенные до блеска, сверкали. Зинаида Васильевна готовила два дня. Щи, котлеты по-киевски, салат «Мимоза», торт «Наполеон». Всё — любимое Игоря. Всё — как доказательство того, что ни одна женщина не сможет заботиться о нём лучше матери.
Обед начался в тишине. Слышно было только, как ложки касаются тарелок.
— Родители кто? — вдруг спросила Зинаида Васильевна, не поднимая глаз от супа.
— Мама — учительница географии. Папа ушёл, когда мне было шесть. Больше я его не видела.
— Ясно, — кивнула хозяйка. — Неполная семья. А первый брак?
— Не было.
Зинаида Васильевна отложила ложку.
— Тебе тридцать три года. И ни разу замужем? Что с тобой не так? Характер? Или есть болезни, о которых Игорь не знает?
Игорь выронил вилку. Звон серебра о фарфор ударил по ушам.
— Мама!
— Я просто спросила, сынок. Я мать, я имею право знать, кто входит в нашу семью.
Дина спокойно промокнула губы салфеткой.
— Видимо, я ждала вашего сына, Зинаида Васильевна. Хотя теперь, глядя на этот допрос, думаю — может, стоило подождать ещё лет пять.
Свекровь налила себе компот. Рука у неё не дрогнула.
— Первая жена Игоря, Светочка, была золото. Тихая, воспитанная, из хорошей семьи. Отец — профессор. Она умела молчать, когда нужно. И уважать старших.
— Потому она и ушла, — жёстко сказала Дина. — Потому что молчала. Молчала, пока не задохнулась.
— Она не ушла, — отчеканила Зинаида Васильевна. — Игорь с ней развёлся. Не сошлись характерами.
— Правда? — Дина повернулась к Игорю. — А твой сын рассказывал мне другую версию. Про то, как вы каждый день проверяли пыль белым платком в её спальне. Но мы не будем об этом. Щи вкусные, кстати. Правда.
Зинаида Васильевна впервые не нашла, что ответить. Она привыкла к невесткам, которые краснеют, извиняются и глотают слёзы. Эта — не глотала. Она смотрела прямо в глаза и улыбалась.
После обеда Игорь, не выдержав напряжения, сбежал во двор подышать воздухом.
Дина начала убирать со стола. Зинаида Васильевна встала к раковине. Это был ритуал — посуду в этом доме мыла только хозяйка.
Дина взяла полотенце и встала рядом. Она принимала мокрые тарелки и вытирала их насухо.
Молчали долго. Слышно было только шум воды.
— Зачем тебе мой сын? — вдруг спросила Зинаида Васильевна. Тихо, без злости, с какой-то безмерной усталостью.
— Люблю его.
— Все так говорят. А потом делят квартиру.
— Не все. Я не за квартирой пришла. И не за тарелками вашего покойного мужа. Красивый фарфор, кстати. Кузнецовский?
Руки Зинаиды Васильевны замерли в мыльной пене. Она медленно повернула голову.
— Ты разбираешься?
— Бабушка собирала, — просто ответила Дина. — Продала всё перед смертью — на лечение не хватало. Рак. Один чайник оставила мне, сказала — на память. Я его храню до сих пор.
Зинаида Васильевна выключила воду.
— Серию какую?
— «Золотая роза», 1957 год. Редкая. С позолотой по краю.
— Врёшь, — выдохнула свекровь. — Откуда у врача такие вещи?
— Могу показать. У меня в телефоне фотография. Я ей часто любуюсь.
Дина вытерла руки, достала смартфон и открыла галерею.
На экране был маленький пузатый чайник. Белоснежный, с нежной золотой каймой и крошечной розочкой на боку. На носике был заметен маленький скол.
Зинаида Васильевна смотрела на фото долго. Очень долго. Потом отвернулась к окну.
— У моей свекрови был такой же, — глухо сказала она. — Точь-в-точь. Полный сервиз на двенадцать персон. Она тряслась над ним, как над иконой.
Дина молчала, не перебивая.
— Она меня ненавидела, — продолжила Зинаида Васильевна. — Тридцать лет ненавидела. Знаешь за что?
— За что?
— За то, что я пришла в её дом в красном платье. В пятьдесят восьмом году. И не молчала, когда она меня поучала. Я была молодая, красивая, дерзкая. Как ты.
Она повернулась к Дине. Что-то в её лице сломалось — совсем чуть-чуть, как трещина в фарфоре, которую видно только вблизи.
— Так вы знаете, каково это, — тихо сказала Дина.
— Я не об этом.
— Именно об этом, Зинаида Васильевна. Вы делаете со мной то же самое, что делала она с вами. И вы это понимаете. Каждый раз, когда вы унижаете невестку — вы слышите её голос. Голос своей свекрови. И всё равно продолжаете. Почему?
Зинаида Васильевна шагнула к столу и опёрлась на него руками.
— Потому что она оказалась права! — выкрикнула она. — Я не была достойна её сына!
Дина отступила на шаг.
— Не поняла.
— Гриша, мой муж... Полковник. Герой. Он не был счастлив со мной. Никогда. Он терпел. Он был порядочным человеком, он не мог бросить семью. Я сделала его жизнь правильной. Идеальной. Чистые рубашки, горячий обед, порядок. Но я не сделала её тёплой. А он хотел тепла.
Она судорожно вздохнула.
— Я это поняла, когда нашла в его столе письма. После похорон. Он писал однокурснице. Вале. Тридцать лет писал. Не отправлял — он был честным офицером. Но писал. О том, как ему одиноко в этом идеальном доме. О том, как он устал от моей правильности.
Кухня замолчала. Только ходики в коридоре размеренно отсчитывали секунды.
— Я прожила жизнь, думая, что «правильно» — значит «хорошо», — прошептала Зинаида Васильевна. — А оказалось, «правильно» — значит одиноко. И теперь я смотрю на тебя — в твоём ярком платье, с твоим громким смехом, с твоей смелостью — и я тебя ненавижу. Знаешь за что?
— Скажите.
— За то, что ты — это то, чем я должна была быть. И не стала. Не посмела. Я сдалась и стала копией своей свекрови.
Дина осторожно поставила тарелку на стол.
— Зинаида Васильевна. Мне не нужен ваш дом. Мне не нужно ваше одобрение. Но мне нужно, чтобы Игорь не писал письма, которые никогда не отправит. Вы можете не любить меня. Но дайте ему шанс быть счастливым. Не правильным — а просто счастливым.
Зинаида Васильевна стояла спиной. Плечи её едва заметно двигались — как будто она учится заново дышать. Она не плакала — слёзы давно забыли к ней дорогу. Только пальцы медленно разжались и снова сжались на краю стола.
— Ты его не заслуживаешь, — упрямо сказала она.
— Может быть, — согласилась Дина. — Но он выбрал меня. Как ваш муж когда-то выбрал вас. Вопреки матери. Вопреки всему. Вы хотите отнять у сына то, что когда-то ваш муж отвоевал для вас?
Хлопнула входная дверь. Это вернулся с улицы Игорь.
Он заглянул на кухню. Две женщины стояли друг напротив друга. На столе блестела чисто вымытая посуда.
— Всё нормально? — настороженно спросил он.
Зинаида Васильевна медленно обернулась. Лицо её было спокойным. Она посмотрела на Дину. Потом на сына. Потом снова на Дину.
— У тебя помада размазалась, — сказала она ровным голосом.
Дина испуганно тронула губы:
— Где?
— Справа. В уголке. Подойди.
Дина сделала шаг вперёд.
Зинаида Васильевна достала из кармана передника платок. Белоснежный, отглаженный, с вышитой монограммой «Г» — Гриша.
Она аккуратно, почти невесомо провела платком по губам Дины, убирая красный след. Этим жестом она тысячу раз поправляла сыну воротник перед школой. Жестом заботы. Жестом принятия.
Дина стояла не шевелясь, боясь спугнуть момент.
Зинаида Васильевна убрала платок.
— Тон тебе идёт, — неожиданно сказала она. — Но в следующий раз возьми матовую. Эта смазывается.
Она развернулась, подошла к серванту. Что-то звякнуло. Она достала предмет, завёрнутый в льняную салфетку, и поставила на стол перед Диной.
Это была чашка. Кузнецовская. Белая, с золотой каймой и маленькой розочкой. Из того же сервиза, что и чайник на фотографии.
— В память о твоей бабушке, — сказала Зинаида Васильевна. — Забери. У меня их шесть, одной меньше — не убудет.
Игорь стоял в дверях, переводя взгляд с матери на невесту, и ничего не понимал. И он никогда не поймёт.
Потому что то, что случилось на этой кухне, произошло на языке, которого мужчины не знают. На языке женщин, которые прошли через одну и ту же войну — просто с разницей в тридцать лет.
В тот вечер, когда молодые уехали, Зинаида Васильевна впервые за три года открыла нижний ящик письменного стола мужа.
Она достала стопку пожелтевших конвертов. Неотправленные письма.
Она перечитала каждое. Медленно, вдумчиво, прощаясь с каждым словом боли, которую причинила не со зла, а от страха быть неправильной.
Потом подошла к камину и бросила письма в огонь.
Она смотрела, как бумага чернеет и сворачивается. Она сжигала их не от злости — от прощения. Гриша хотел тепла. Она не смогла дать. Но, может быть, её сыну повезёт больше.
Женщина в красном платье совсем не похожа на правильную невестку. Но, может быть, именно поэтому она — единственно правильная.