Новенького санитара звали Алексей. Он пришёл в первый день, молча получил халат, молча кивнул старшей медсестре и пошёл в отделение. Нина Васильевна, которая работала в этой больнице уже двадцать лет, потом сказала буфетчице Гале:
— Странный какой-то. Тихий очень.
— Тихие — они разные бывают, — ответила Галя и поставила чайник.
Алексей и правда был тихим. Делал всё что положено, не жаловался, с разговорами не лез. После смены уходил сразу, не задерживался в раздевалке. Никто толком не знал про него ничего — только что тридцать два года, из Воронежа, снимает комнату где-то на Сортировочной.
Сам он никому ничего не рассказывал.
Родителей Алексей не помнил совсем. Отец ушёл когда ему было года три, мать пила и умерла, когда ему исполнилось девять. Сестрёнке Ане тогда было пять. Их забрали вместе, привезли в один детский дом, только в разные корпуса — он в старший, она в младший.
Первое время он бегал к ней каждый день. Приходил к забору между корпусами, она выбегала, они стояли и разговаривали через сетку. Он приносил ей конфеты, когда удавалось раздобыть, она рассказывала про воспитательницу тётю Люду, которая добрая и читает им сказки.
— Лёш, а нас заберут отсюда? — спрашивала она однажды.
— Заберут, — говорил он.
— Когда?
— Скоро.
Он врал. Никто их не собирался забирать. Запросы делались, но желающих взять двоих сразу почти не было, а по одному они не соглашались — так решил Алексей, и воспитатели как-то это приняли.
В детском доме было по-всякому. Были воспитатели нормальные, был один, которого Алексей до сих пор вспоминал с тяжестью в груди. Не бил, нет — унижал. Тихо, методично, с улыбкой. Алексей терпел года полтора, потом однажды не вытерпел, ответил. Его закрыли в изоляторе на трое суток.
После изолятора что-то в нём сломалось. Или, наоборот, сложилось по-другому — сам он так и не понял.
Сбежал в четырнадцать. Не один — с двумя пацанами из старшей группы, Санькой и Вовкой. Они давно планировали, готовились. Ночью, через окно подсобки, через огород соседнего дома.
Аню предупредить не успел. Просто не успел. Он думал — вернётся за ней потом, когда устроится. Найдёт место, придёт, объяснит. Так думал.
Санька и Вовка осели в Воронеже у какой-то Санькиной дальней родни. Алексей с ними не остался — не хотел быть обязанным. Жил на вокзале несколько недель, потом познакомился с мужиком, который брал таких пацанов на подсобные работы, платил немного, но платил. Работал, ночевал где придётся.
Вернуться за Аней не получалось. Сначала не было денег на дорогу, потом побоялся — поймают, вернут. Потом детский дом переехал, он узнал об этом случайно, адреса нового не знал. Писал запросы — один, второй, третий. Ответы приходили казённые, непонятные. Один раз написали, что сведениями о данном лице не располагают.
Ане тогда было одиннадцать.
Он искал её потом несколько раз — через интернет, через знакомых, через одну женщину, которая помогала бывшим детдомовцам. Женщина говорила — давай попробуем, нужны документы, нужны данные. Данных почти не было. Год рождения, имя, фамилия по матери. Этого оказалось мало.
Санитаром в больницу Алексей пошёл не от хорошей жизни. Работал до этого на стройке, потом стройка встала, расчёт дали плохой, надо было что-то искать быстро. Больница была рядом с его комнатой, объявление висело на двери. Зашёл, спросил, взяли.
Работа была тяжёлая, но он к тяжёлой привык. Возил каталки, помогал перекладывать лежачих, убирал. Ночные смены давались труднее всего — не из-за усталости, а из-за тишины. В тишине думалось.
В хирургическом отделении, куда его поставили, было тридцать две койки. Алексей знал каждую. Знал кто в какой палате, кто когда поступил, у кого родственники приходят, у кого нет.
В двадцать седьмой палате лежала пожилая женщина после операции на желчном пузыре. Звали её Мария Фёдоровна, была она разговорчивая и добрая, угощала всех, кто заходил, карамельками из пакетика. Алексей к ней заходил чаще, чем требовалось — она ему напоминала кого-то, он сам не мог понять кого.
— Алёшенька, — говорила она, — тебе бы не санитаром, тебе бы учиться надо.
— Поздно уже, Мария Фёдоровна.
— Тридцать два года — это не поздно. Это самое начало.
Он усмехался и уходил.
В пятницу вечером привезли девушку из приёмного покоя — аппендицит, прооперировали быстро, положили в маленькую двухместную палату в конце коридора. Алексей возил каталку, помогал перекладывать. Девушка была без сознания после наркоза, лицо бледное, волосы разметались по подушке.
— Одна поступила? — спросил он медсестру.
— Одна. Скорая привезла. Документы ищут.
Он вышел из палаты, покатил каталку обратно.
Ночью он делал обход — проверял, всё ли в порядке, нужна ли кому вода. Дошёл до маленькой палаты. Постоял у двери, потом тихо приоткрыл.
Девушка не спала. Лежала и смотрела в потолок.
— Воды принести? — спросил он негромко.
— Можно, — сказала она.
Он принёс стакан. Она приподнялась, взяла, выпила. Руки у неё немного дрожали.
— Больно?
— Терпимо. Спасибо.
Он кивнул и пошёл к двери.
— Вы Алексей? — спросила она вдруг.
Он остановился.
— На бейдже написано, — пояснила она.
— Да, Алексей.
— Меня Аня зовут.
Он обернулся. Посмотрел на неё. Она смотрела на него — усталая, бледная, с тёмными кругами под глазами.
— Аня, — повторил он.
— Ага.
— Сколько вам лет?
Она чуть удивилась вопросу.
— Двадцать восемь. А что?
Он постоял в дверях молча. Потом сказал:
— Ничего. Отдыхайте.
Закрыл дверь и пошёл по коридору. Сел на стул у сестринского поста, посмотрел в тёмное окно.
Ане сейчас было бы двадцать восемь. Он посчитал быстро — она родилась в девяносто пятом. Эта — тоже. Может совпадение. Мало ли Ань на свете.
Утром он снова зашёл в палату. Девушка сидела, осторожно держась за бок, пила чай из казённой кружки.
— Как ночь?
— Нормально. — Она посмотрела на него. — Вы что-то хотели спросить?
— Откуда вы?
— Из Воронежа. — Она чуть помолчала. — Приехала сюда полгода назад. Работу нашла, снимаю комнату.
Алексей держал руку на ручке двери.
— Вы детдомовская?
Она удивилась. Посмотрела на него внимательно.
— Да. А вы откуда знаете?
— Не знаю. Спросил.
Она поставила кружку.
— Из Воронежа детдом. Посёлок Берёзовка, знаете такой?
У него перехватило что-то в груди.
— Знаю.
— Вы тоже оттуда?
— Оттуда.
Они смотрели друг на друга. За окном палаты было серое утро, в коридоре кто-то прошёл, загремело ведро.
— Как фамилия ваша? — спросил он.
— Смирнова. По документам. Мама была Смирнова.
— Мама — Смирнова, — повторил он медленно. — Как звали?
— Нину Алексеевну. — Она смотрела на него не отрывая взгляда. — А отца не помню совсем.
— Брат у вас был?
Она не ответила сразу. Поставила кружку на тумбочку. Руки у неё снова чуть дрогнули.
— Был. Лёша.
Алексей зажмурился на секунду. Потом открыл глаза.
— Он ушёл, когда мне было лет одиннадцать, — сказала она тихо. — Сбежал из детдома. Я ждала, что вернётся. Долго ждала.
Он не мог говорить. Стоял в дверях и молчал.
— Потом перестала ждать. — Она смотрела в кружку. — Решила — значит так.
— Аня, — сказал он.
Она подняла на него взгляд.
— Я вернулся, — сказал он. — Просто не туда и не тогда.
Она смотрела на него долго. Очень долго. Потом сказала очень тихо:
— Лёша?
Он кивнул.
Она закрыла лицо руками. Плечи у неё затряслись — не громко, почти беззвучно. Он подошёл, сел на краешек стула рядом с кроватью, не зная куда деть руки.
— Я искал тебя, — сказал он. — Писал запросы. Несколько раз.
— Меня перевели в другой детдом. — Голос у неё был глухой, из-под ладоней. — Через год после того, как ты ушёл. Переименовали всё, документы перепутали.
— Я не знал.
— Я знаю, что не знал.
Она опустила руки. Смотрела на него — зарёванная, бледная, с дрожащими губами.
— Ты совсем седой почти, — сказала она.
— Рано началось.
— У мамы тоже рано.
Они помолчали. За дверью снова прошли, кто-то окликнул кого-то по коридору.
— Ты здесь один? — спросила она.
— Один.
— Я тоже одна. — Она вытерла лицо ладонью. — Замуж не вышла. Подруги есть, работа есть. Но так — одна.
— Теперь не одна.
Она посмотрела на него.
— Теперь не одна, — повторил он.
Нина Васильевна заглянула в палату через полчаса и увидела, что санитар Алексей сидит у кровати больной и они разговаривают. Она хотела уже сказать что-то про регламент, но посмотрела на их лица и промолчала. Тихо закрыла дверь.
В коридоре встретила Галю из буфета.
— Ну что твой тихоня? — спросила Галя.
— Нашёл кого-то, — сказала Нина Васильевна. — Или нашли его. Не поняла.
— Хорошо нашли или плохо?
— Хорошо. Очень хорошо, по-моему.
Аня пролежала в больнице ещё шесть дней. Алексей заходил к ней каждую смену. Они разговаривали — сначала осторожно, потом легче, потом уже не успевали договорить и продолжали на следующий день.
Он рассказывал — про побег, про вокзал, про мужика со стройки, про запросы, которые уходили в никуда. Она слушала и не перебивала. Потом рассказывала она — про второй детдом, который был хуже первого, про женщину Тамару Ивановну, которая там работала и которую Аня до сих пор вспоминала с теплом, про то как в восемнадцать лет вышла с маленькой суммой и справкой и думала — ну и что теперь.
— Как устроилась? — спрашивал он.
— Долго. Плохо поначалу. Потом лучше. Пошла на курсы, выучилась на бухгалтера, нашла работу. Сюда переехала из-за работы, здесь больше платят.
— Сама всё?
— А кто ещё.
Он кивал. Понимал.
На пятый день она спросила:
— Лёш, ты санитаром так и будешь?
— Не знаю.
— Тебе бы учиться.
— Мария Фёдоровна из двадцать седьмой то же самое говорит.
— Значит, правильно говорит.
— Поздно.
— Тридцать два года — это не поздно. — Она смотрела на него спокойно. — Я в двадцать пять начала с нуля. Справилась.
Он не ответил. Но и не отмахнулся.
В день выписки она стояла у стойки регистратуры и оформляла бумаги. Алексей подошёл, когда она уже застёгивала куртку.
— Телефон запишешь? — спросил он.
Она достала телефон, дала ему. Он набрал свой номер, нажал вызов, его телефон завибрировал в кармане.
— Вот, — сказал он и отдал ей телефон обратно.
— Ты в субботу работаешь?
— Нет.
— Тогда в субботу. Я знаю хорошее кафе с нормальным борщом.
— Ладно.
Она пошла к выходу. У двери остановилась, обернулась.
— Лёш, — сказала она. — Я рада, что ты нашёлся.
— Я тоже, — сказал он.
Она вышла. Дверь закрылась.
Нина Васильевна стояла рядом, делала вид, что смотрит в журнал.
— Знакомая? — спросила она, не поднимая глаз.
— Сестра, — сказал Алексей.
Нина Васильевна подняла взгляд.
— Родная?
— Родная.
Она посмотрела на него, потом на закрытую дверь, потом снова на него. Ничего не сказала. Только кивнула — медленно, как кивают когда слов не надо.
Алексей пошёл в отделение. Была ещё половина смены, дел хватало.
В субботу он пришёл в кафе немного раньше. Сел у окна, смотрел на улицу. Народ шёл туда-сюда, обычный день, ничего особенного.
Аня пришла ровно в назначенное время — в светлом пальто, с сумкой через плечо, немного порозовевшая от холода.
Увидела его в окне, помахала рукой.
Он помахал в ответ.