Над городом плыли двое. Он в зеленой рубахе, она в длинном синем платье с белым воротничком, и лица их были обращены друг к другу так, словно они целую вечность учились дышать одним воздухом.
Невидимый, он долго смотрел на них с высоты. Холодный, вечный и безмолвный.
Он видел, как они тайно встречались на поляне за старой мельницей, где он всегда путал волосы девушки, а юноша поправлял их с осторожностью сомнамбулы. Он видел, как город давил на них стенами, расписанием поездов и автобусов, колокольных звонов, чужими взглядами. Как их счастье было хрупким, спрятанным глубоко в карманы пальто, словно краденое.
Но он видел и другое.
Вокруг них, невидимый никому, кроме него, струился золотой свет. Он поднимался от их переплетенных пальцев, от касаний плечами, от смеха, который они дарили только друг другу. Этот свет не принадлежал ни утру, ни вечеру — он был вне времени, плотный и тёплый, как мёд, застывший в янтаре.
И однажды невидимый ветер понял: ещё миг — и город поглотит это сияние. Он не выдержал и... Дунул.
Не сильно — так, как сдувают пыльцу с крыла бабочки. И все же они оторвались от земли.
Юноша вздрогнул, но не испугался. Девушка прижалась к нему плотнее, а золотой свет вспыхнул ярче, охватывая их целиком. Город внизу темнел, съёживался, становился плоским и серым, точно старая гравюра. Колокола молчали. Люди не поднимали голов — им было не до неба.
А ветер нёс их всё выше, минуя облака. Он чувствовал, как этот золотой свет струится сквозь него самого, делая невидимое почти осязаемым. Впервые за столетия ему не хотелось дуть и нести их дальше. Хотелось стать тем, что окружает их — тем самым вечным теплом, той защитой, которой у них не было на земле.
И он стал им. Он не забрал их в смерть. Не унёс в чертоги ветров. Он просто сделал так, что время перестало для них существовать. Они остались в том самом миге — летящие над городом, обращённые друг к другу, окружённые светом, который видит только тот, кто умеет любить чужую любовь сильнее собственного одиночества.
Город внизу темнел, ветер стихал. А они всё плыли — уже не над домами, а над самой вечностью, удерживаемые дыханием того, кто когда-то пожалел их и не смог отпустить.
