Семь лет спустя (расширенная версия)
Тот метельный февраль они вспоминали часто. Как аккуратно, почти торжественно, Александр пил чай за столом, как отогревал руки о горячую кружку и всё поглядывал на хозяйку, словно боялся, что она растает, как снег за окном.
А Дарья, в ту ночь особенно остро почувствовавшая свое одиночество, поймала себя на мысли, что ей совсем не хочется, чтобы он уходил.
Первый год: Притирка.
Самым трудным был первый год. Александр, хоть и был родом из области, всё равно оставался для деревенских «городским». Соседка тётя Зоя сначала крутила носом: «Дарья, ты с ума сошла? Мужик с улицы, поди, и гвоздя вбить не умеет». Умел. Александр оказался на редкость рукастым. Через месяц после его появления в доме перестала скрипеть входная дверь, а в сенях появились новые, крепкие полки. Он не гнушался никакой работы: колол дрова, таскал воду, помогал Дарье управляться с огородом.
Помнится, в то первое лето они сажали картошку. Дарья, привыкшая всё делать быстро и одна, пыталась командовать:
— Саша, лунки глубже делай! Да не так часто, продумай!
А он остановился, воткнул лопату в землю, подошел к ней и поцеловал прямо в запылившийся нос.
— Дарья, — сказал он серьезно, — я никуда не убегу. Мы вместе сажаем. Давай дышать ровнее.
Она тогда растерялась, покраснела и впервые за долгое время почувствовала себя не солдатом на посту, а женщиной.
Второй год: Мишка.
Мишка родился в марте, ровно через год после той самой метели. Роды были трудными, Дарья промучилась почти сутки. Александр в коридоре районной больницы поседел на висках — насквозь, мелкими седыми крапинками.
Когда вышел врач и сказал: «Мужик, у тебя сын, девять лямов, герой», — Александр сполз по стене прямо на пол и заплакал.
Потом, правда, встал, набрал номер тёщи и твердым голосом отрапортовал: «Мама, вы теперь бабушка. Я вас поздравляю».
С Мишкой он носился как с писаной торбой. Менял пеленки, вставал по ночам, носил его на руках и напевал почему-то Высоцкого. «Кто кончил жизнь трагически, тот истинный поэт», — гудел он в маленькое Мишкино ухо, и ребенок затихал, удивленно разглядывая отца.
Третий год: Дом.
Решено было делать ремонт. Тот самый, капитальный, который Дарья откладывала «до лучших времен». Александр сказал: «Лучшие времена — сейчас».
Они вдвоем содрали старые обои в зале, и Дарья впервые увидела, какими разными могут быть их вкусы.
Она хотела веселые, в цветочек, а он привез из города скучные, бежевые, «под евро».
— Саша, это же скука смертная!
— Даша, это уютно и светло. Света нам не хватает. В доме должно быть много света.
Она спорила, кипятилась, но когда оклеили, поняла: он прав. Стало просторно, чисто и как-то... надёжно, что ли.
Пятый год: Традиции.
К этому времени у них сложились свои ритуалы. По субботам Александр пёк блины.
Да, именно он. У него был свой, особенный рецепт — тонкие, кружевные, которые Мишка (уже бегающий и болтающий без умолку) называл «папины салфетки».
Дарья в это время валялась в кровати до десяти утра — единственный день, когда она могла себе это позволить. Слышала, как на кухне позвякивает посуда, как муж о чем-то тихо переговаривается с сыном, и улыбалась сквозь сон.
По воскресеньям ходили на дальнее озеро. Летом — купаться, зимой — просто гулять и кормить уток, которые оставались зимовать у незамерзающей полыньи.
Эти прогулки стали их маленькой семейной религией.
Шестой год: Испытание.
Всё было хорошо, но жизнь есть жизнь. Тем летом у Александра на работе случилась задержка зарплаты, а потом и вовсе встал вопрос о сокращении.
Он приезжал домой мрачнее тучи, молчал, почти не играл с Мишкой. Дарья чувствовала: что-то не так, но не лезла, ждала.
Однажды вечером он не выдержал:
— Даш, я, может, в город подамся. Там вахтой можно больше получить. А тут... не знаю.
Она подошла, обняла его со спины, уткнулась носом между лопаток:
— Саш, ты нас нашёл в метель. Мы тебя не теряли семь лет. Не смей теряться сейчас. Прорвёмся. Пеки лучше блины.
Он тогда долго смотрел в окно, на темнеющий лес, потом вздохнул, повернулся и крепко её поцеловал. Наутро поехал не в город, а в райцентр, нашел другую работу. Поменьше платили, зато рядом с домом.
Седьмой год: Бимка.
На Мишкин шестой день рождения Александр принес в коробке крошечного, смешного щенка с огромными лапами.
— Это Бимка, — торжественно объявил отец.
— Ты за него отвечаешь. Кормить, гулять, воспитывать.
Мишка был на седьмом небе. Щенок оказался существом с неиссякаемой энергией.
Он грыз тапки (только Александровы, словно мстя за то, что его принесли), выл по ночам и однажды стащил со стола целую вареную курицу, приготовленную на ужин.
— Я его убью! — кричала Дарья, замахиваясь полотенцем.
— Не смей! — в один голос заорали Мишка и Александр, встав на защиту лохматого разбойника.
Дарья посмотрела на эту троицу — мужа, сына и пса, стоящих плечом к плечу (вернее, Бимка стоял, виновато поджав хвост, но с чувством собственного достоинства), — и расхохоталась. Убивать она никого не стала. Купила новую курицу.
Вот так, день за днем, из случайного стука выросла целая жизнь.
С ссорами и примирениями, с блинами по субботам, с Бимкой, который так и не перестал воровать тапки, и с огромной любовью, которая делала их дом самым теплым местом на земле, даже в самую лютую метель.
(Продолжение следует)