В истории русско-английских отношений никогда не было столетия более парадоксального, чем XVIII век. Это время, когда градус политического термометра между двумя державами мог за несколько лет претерпеть радикальные изменения, приведя обе страны от положения геополитических соперников до союзников, от нахождения на грани двухсторонней войны до заключения взаимовыгодных экономических союзов. Заметим сразу, что от смерти Петра Великого в 1725 году до трагической гибели Павла I в 1801-м — обе державы прошли через многое: блокада Ревеля британской эскадрой, восстановление дипломатических отношений при Анне Иоанновне, первое боевое столкновение в Семилетней войне, дипломатическую дуэль Екатерины II с Лондоном в форме вооруженного нейтралитета, Очаковский кризис 1791 года, едва не приведший к полномасштабной войне, и наконец безумный проект Индийского похода Павла I, остановленный только заговорщиками в Михайловском замке. Именно в этот период сложился тот устойчивый комплекс взаимного недоверия и геополитического соперничества, который определит отношения двух империй на весь последующий XIX век. Итальянский писатель Франческо Альгаротти, посетивший Россию в 1739 году в составе британской делегации, оставил в своих «Письмах из России» точную метафору: Петербург — это "огромное окно, назову его так, открывшееся недавно на Севере, через которое Россия смотрит в Европу", а сама Россия — «большой белый медведь», который «задними лапами уперся в берег Ледовитого океана... а лапы раскинул на запад и на восток» . Этот образ как нельзя лучше передает двойственность восприятия: Россия одновременно и часть Европы, и нечто чуждое, опасное, требующее постоянного наблюдения и сдерживания. И Британия на протяжении всего столетия будет играть роль главного так называемого «сдерживателя» русского «медведя».
Смерть Петра Великого в январе 1725 года застала русско-английские отношения в состоянии, которое современные историки называют прообразом «холодной войны». Дипломатические связи были прерваны еще в 1720 году, и все попытки их восстановить наталкивались на глухое сопротивление с обеих сторон. Англия, только что вышедшая из длительной череды войн с Францией и Испанией, рассматривала усиление русского флота на Балтике как прямую угрозу своим стратегическим интересам. Русские, со своей стороны, не могли забыть, как британские эскадры во время Северной войны помогали шведам и фактически спасали их флот от уничтожения. Но апогея этот скрытый конфликт достиг в 1726 году, когда на престоле уже сидела Екатерина I
Британское правительство, обеспокоенное слухами о готовящемся русском десанте в Швецию и Данию, приняло решение о демонстрации силы. Совместная англо-датская эскадра вошла в Балтийское море и блокировала Ревель — важнейшую военно-морскую базу Российской империи, нынешний Таллин. В своей грамоте английский король Георг I предупредил Екатерину, что если Россия нарушит «всеобщую тишину на севере», британский флот не позволит русским кораблям выйти в море . Ответ императрицы, сохранившийся в архивных документах, звучал гордо и даже вызывающе: она, «будучи самодержавной и абсолютной государыней, которая не зависит ни от кого, кроме единого Бога», выведет свой флот в море, когда сочтет нужным . Однако за этим бравадным ответом скрывалось трагическое осознание реальности: воевать на море с англичанами остерегался даже сам Петр — слишком неравны были силы. Постепенно накал страстей стих, но престижу России был нанесен существенный ущерб. В переписке Екатерины I с Георгом I сохранились строки, полные горечи и разочарования: «Министры вашего королевского величества никогда не имели прямого намерения к заключению союза между Россией и Англией, и отправление эскадры есть следствие той злобы, которую некоторые из ваших министров в продолжение многих лет постоянно, везде и явно против нас показывают». Этот эпизод в 1726 году стал прологом ко всему последующему столетию: Британия ясно дала понять, что не потерпит русского доминирования на Балтике, а Россия, в свою очередь, усвоила урок, что полагаться на дружеское расположение Лондона в вопросах национальной безопасности нельзя.
Восстановление дипломатических отношений произошло только в начале 1730-х годов, и инициатива исходила от Лондона. Причины были сугубо экономическими: английские купцы терпели колоссальные убытки от сокращения торговли с Россией времен Петра I, а русский рынок был критически важен для британской экономики. Пенька, парусина, корабельный лес, железо, смола — все эти товары были жизненно необходимы для Королевского флота и британского торгового судоходства. Даже в годы дипломатического разрыва торговля не прекращалась полностью: сохранились данные, что в 1722 году из 98 судов, прибывших в Петербург, 52 принадлежали англичанам . Но отсутствие официальных отношений создавало массу проблем — от таможенных пошлин до защиты прав купцов. В 1732 году в Лондон прибыл новый русский посланник, князь Антиох Кантемир, чьи «Реляции из Лондона» стали уникальным источником по истории дипломатии того времени. Документы, хранящиеся в Московском главном архиве Министерства иностранных дел, зафиксировали каждый шаг молодого дипломата: первые визиты 4 апреля 1732 года, аудиенцию у короля, королевы и других членов королевской семьи 7 апреля, настойчивые представления лорду Гаррингтону об отправлении «знатного министра» в Россию. Переписка Кантемира полна деталей, характеризующих атмосферу тогдашнего Лондона: он подробно описывает нравы британского двора, интриги парламентских фракций, военные приготовления испанцев и даже вооружение береговой стражи . Особое место занимает его обстоятельный анализ английской политической системы — Кантемир одним из первых русских дипломатов попытался понять механизмы функционирования парламентской монархии. Его «Реляции» показывают, как постепенно, шаг за шагом, восстанавливались официальные связи: от осторожных зондажей до согласования кандидатуры лорда Форбса, назначенного чрезвычайным посланником в Петербург в конце 1732 года. Торговый договор 1734 года закрепил взаимные льготы и создал правовую основу для экономического сотрудничества на долгие годы вперед.
Однако налаживание дипломатических отношений отнюдь не означало исчезновения геополитических противоречий. Семилетняя война 1756–1763 годов стала первым в истории случаем, когда русские и английские войска оказались по разные стороны баррикад. Россия выступила в союзе с Францией и Австрией против Пруссии, тогда как Англия, преследуя свои колониальные интересы, поддерживала Фридриха II огромными субсидиями. Русские войска вошли в Берлин в 1760 году, и хотя это был лишь эпизодический успех, он ясно показал: Россия способна влиять на европейский баланс сил самым непосредственным образом. Собрание трактатов и конвенций, составленное профессором Ф.Ф. Мартенсом, фиксирует, как в годы войны дипломатические отношения между Петербургом и Лондоном вновь оказались на грани разрыва . Смерть императрицы Елизаветы Петровны и вступление на престол Петра III, фанатичного поклонника Фридриха, спасли Пруссию от полного разгрома и одновременно «спасли» Англию от необходимости выбирать между открытой войной с Россией и потерей своего главного континентального союзника. Современники назвали это «чудом Бранденбургского дома», но за этим чудом стояла хрупкость любых военно-политических комбинаций: союзники сегодня могли стать врагами завтра, и наоборот.
Екатерининская эпоха стала временем наиболее сложных и многогранных отношений между двумя державами. Императрица, начавшая свое правление с деклараций о миролюбии и дружбе со всеми европейскими дворами, быстро поняла, что с Англией возможен лишь прагматичный торг, основанный на взаимных интересах и угрозах. В 1770-е годы отношения даже улучшились: Англия искала посредничества России в конфликте со своими американскими колониями, а Екатерина, при всей ее симпатии к британской конституционной модели, отказалась послать русские войска за океан для подавления восставших. Но настоящая дипломатическая дуэль развернулась вокруг «вооруженного нейтралитета». Поводом послужили действия американского капера «Дженерал Миффлин», который в мае 1778 года захватил несколько британских судов у мыса Нордкап, создав угрозу торговле Англии с Россией через Архангельск. Британский посланник в Петербурге Джеймс Гаррис попытался использовать этот инцидент, чтобы заручиться поддержкой России против восставших колоний, но наткнулся на принципиальную позицию Петербурга. Граф Никита Иванович Панин, руководивший внешней политикой России, в своих «всенижайших рассуждениях» сформулировал позицию, которую императрица полностью одобрила: «Сие ограждение долженствует, однако, основываться на правилах всеми державами признаваемых, а именно, что море есть вольное и что всякая нация свободна производить плавание свое по открытым водам» . Более того, Панин специально подчеркивал, что командирам русских эскадр предписано «встречающихся английских, французских и американских арматоров отнюдь не озлоблять». Это была принципиально новая позиция: Россия отказывалась быть чьим-либо сателлитом и провозглашала собственные правила игры.
Кульминацией этой политики стала знаменитая декларация о вооруженном нейтралитете, провозглашенная 28 февраля (10 марта) 1780 года. В рескрипте Екатерины II, разосланном в Лондон, Париж и Мадрид, подчеркивалось, что Россия намерена «употребить со своей стороны к совершенному ограждению и обеспечению его все от нас и державы нашей зависящие пособия, с твердым, однако же предложением свято и ненарушимо согласовывать оные в продолжении настоящей войны с правилами строжайшего беспристрастия и нейтралитета». Сама декларация содержала пять принципиальных положений: нейтральные суда могут свободно посещать порты воюющих держав; собственность воюющих держав на нейтральных судах, за исключением военной контрабанды, пропускается неприкосновенно; военной контрабандой признаются только предметы, перечисленные в договоре России с Англией 1766 года (оружие, военные припасы); под определение блокируемого порта подпадает лишь порт, вход в который фактически затруднен военно-морскими силами; эти принципы будут служить правилом в определении законности призов. Для Англии, чье морское могущество основывалось на праве обыскивать нейтральные суда и конфисковывать грузы, это был вызов, равносильный объявлению экономической войны. Британская дипломатия попыталась противодействовать, но к декларации присоединились практически все нейтральные страны Европы. Джеймс Гаррис, тот самый посланник, который пытался перетянуть Россию на свою сторону, с горечью писал в Лондон: «Наши мольбы о помощи сначала игнорировались, затем отвергались и, наконец, без церемоний отклонялись... мы неизменно сталкивались с равнодушием, холодностью и даже худшим обращением».
Однако самым острым моментом в отношениях двух держав при Екатерине стал так называемый «Очаковский кризис» 1791 года. Успехи русских войск в войне с Турцией, взятие Измаила и приближение к Константинополю вызвали в Лондоне настоящую панику. Премьер-министр Уильям Питт Младший, впервые поставивший в парламенте вопрос о существовании «Восточного вопроса», заявил, что главным соперником Англии в этом регионе становится Россия. Прогнозируя развитие ситуации, он утверждал, что следующим шагом России должно стать обеспечение прохода своих военных кораблей через турецкие проливы к Ионическому архипелагу с возможным захватом греческих островов. Правительство Англии приняло решение «всячески тормозить продвижение России на Восток» и предъявило Петербургу ультиматум с требованием вернуть Турции крепость Очаков.
Британский посол Чарльз Уитворт, тот самый, чьи донесения из Петербурга стали бесценным источником для историков, активно подталкивал Лондон к войне, рисуя картины русского могущества, угрожающего самым основам британского влияния в Азии . В своих депешах он отмечал: «Последний конфликт между Россией и Портой самым наглядным образом продемонстрировал, сколь скудно остальная Европа осведомлена о силе и ресурсах этого государства». Ультиматум Питта, однако, провалился: Екатерина II проявила твердость, а в самой Англии поднялась волна протеста против войны с Россией из-за «нескольких клочков турецкой территории». Питту пришлось отступить, и Очаков остался за Россией. Этот эпизод стал генеральной репетицией будущей «Большой игры» в Азии — того многолетнего геополитического противостояния, которое определит весь XIX век.
На фоне этих политических бурь продолжали развиваться культурные и интеллектуальные связи между двумя странами. Русское дворянство, освобожденное от обязательной службы манифестом Петра III 1762 года, получило возможность путешествовать, и Англия стала одним из любимых направлений. Николай Михайлович Карамзин, посетивший Лондон в 1790 году, оставил в своих «Письмах русского путешественника» подробнейшее описание английского быта, парламентских дебатов, лондонских улиц и нравов. Его впечатления стали главным источником знаний об Англии для образованного русского общества.
С одной стороны, он был разочарован местным климатом и характером англичан: "Во-первых, я не хотел бы провести жизнь мою в Англии для климата, сырого, мрачного, печального... Рощи, парки, луга, сады — все это прекрасно в Англии, но все это покрыто туманами, мраком и дымом земляных угольев. Во-вторых — холодный характер их мне совсем не нравится. «Это — волкан, покрытый льдом», — сказал мне, рассмеявшись, один французский эмигрант. Но я стою, гляжу, пламени не вижу, а между тем зябну. Русское мое сердце любит изливаться в искренних, живых разговорах, любит игру глаз, скорые перемены лица, выразительное движение руки".
В этом противопоставлении ("русское сердце" против "английского ума") Карамзин формулирует важную культурную дихотомию. Англичане для него — "тонкие эгоисты", у которых "действует более ум, нежели сердце; ум же всегда обращается к собственной пользе, как магнит к северу" . Он видит в них рассудительность, но именно эта рассудительность убивает, по его мнению, живую общественную любезность и делает их скучными.
С другой стороны, русский историк с уважением описывал работы британского парламента. Во-первых, это институт публичности. Парламент для Карамзина — это место, где политика перестает быть тайной, где решения обсуждаются открыто, где "Умные министры правят, умная публика смотрит и судит".
Во-вторых, это школа риторики. Карамзин воспроизводит речи парламентеров не только для информации, но и для демонстрации ораторского искусства. Он показывает, как аргументы могут быть сильными и слабыми, как эмоции сочетаются с логикой.
В-третьих, это механизм сдержек. Карамзин фиксирует, как оппозиция критикует министров, как министры оправдываются, как парламент контролирует расходы. Даже когда он иронизирует над дремлющими лордами, он понимает: система работает и уже не одно столетие.
И наконец, по мнению Н.М. Карамзина, Англия представляет собой зеркало для России. Описывая английский парламент, он не призывает к копированию — слишком разная история, слишком разный "душевный склад". Но он показывает, что политическая свобода возможна, что она может сочетаться с порядком и уважением к традициям.
Павловское царствование стало финальным и самым драматичным аккордом XVIII века в русско-английских отношениях. Император Павел I, начавший свое правление с участия во Второй антифранцузской коалиции вместе с Англией, быстро разочаровался в союзниках. Неудача совместного вторжения в Нидерланды, где русские корпуса понесли тяжелые потери, а англичане, по мнению Павла, не оказали должной поддержки, стала первым звеном в цепи разрыва. Но главным камнем преткновения стала Мальта. Павел, провозгласивший себя Великим магистром Мальтийского ордена, воспринял захват Мальты англичанами как личное оскорбление и акт агрессии против его владений. Дипломатические отношения с Лондоном были спешно порваны, и император вошел в альянс с Наполеоном Бонапартом, который еще в 1797 году заявлял о намерении нанести удар по Британской Индии. В результате родился фантастический план совместного русско-французского похода в Индию, который историки впоследствии называли и «проектом фантастическим, утопическим, нереальным» .
Согласно плану, 35-тысячный французский корпус под командованием генерала Массена должен был соединиться с русскими войсками в устье Волги, пересечь Каспийское море, высадиться в персидском порту Астрабад и через Кандагар и Герат двинуться к заветной цели. На всю операцию отводилось всего около четырех месяцев. Не дожидаясь ответа от Наполеона, Павел 12 и 13 января 1801 года отправил рескрипты донскому атаману Василию Орлову с приказом вести конницу к границе с Индией. Сохранился текст этого поразительного документа: «Англичане приготовляются сделать нападение флотом и войском на меня и на союзников моих — Шведов и Датчан. Я и готов их принять, но нужно их самих атаковать и там, где удар им может быть чувствительнее и где меньше ожидают. Индия лучшее для сего место. От нас ходу до Инда, от Оренбурга месяца три, да от вас туда месяц, а всего месяца четыре. Поручаю всю сию экспедицию вам и войску вашему, Василий Петрович… Всё богатство Индии будет вам, за сию экспедицию наградою» . Двадцать две тысячи казаков двинулись в поход по весенней распутице, без запасов продовольствия и фуража, без карт — «Карты мои идут только до Хивы и до Амурской реки, а далее ваше уже дело достать сведения до заведений английских и до народов Индейских, им подвластных», — инструктировал император Орлова . В марте 1801 года казаки достигли Волги в Саратовской губернии, передовые отряды переправились через реку. И там их застало известие об убийстве Павла I в ночь с 11 на 12 марта. Одновременно с получением трагической вести был доставлен приказ нового императора Александра I прекратить поход и возвращаться. Роль английской дипломатии в заговоре против Павла остается дискуссионной до сих пор — документы британского посла Чарльза Уитворта, отозванного из Петербурга, но поддерживавшего контакты с недовольными, дают основания для самых разных интерпретаций. Однако факт остается фактом: смерть Павла остановила предприятие, которое могло кардинально изменить ход мировой истории.
Конвенция, подписанная уже при Александре I между Россией и Великобританией в 1801 году, восстановила дипломатические отношения и открыла новую страницу. Но груз взаимного недоверия, накопленный за семьдесят пять лет, никуда не исчез. К 1801 году Россия и Англия подошли к новому столетию, имея за плечами опыт и «холодной войны» 1720-х, и боевого столкновения в Семилетнюю войну, и дипломатической дуэли вокруг вооруженного нейтралитета, и Очаковского кризиса, едва не приведшего к полномасштабной войне, и наконец безумного Индийского похода. Восемнадцатый век заложил фундамент геополитического соперничества: от блокады Ревеля до декларации о вооруженном нейтралитете, от подкупа турецкого султана до проекта похода в Индию. Россия и Британия вступили в XIX век, уже зная друг о друге главное: они обречены быть если не врагами, то вечными соперниками. Но при этом они не могли избежать и сотрудничества — слишком многое связывало их экономически, слишком сильны были культурные и интеллектуальные связи. Эта двойственность и определит сложную, полную драматизма историю их отношений в следующем столетии. И когда через одиннадцать лет, в 1812 году, Наполеон двинет свои полчища на Москву, именно Англия станет главным финансовым спонсором русской победы. Таковы парадоксы истории, где вчерашние враги сегодня становятся союзниками, чтобы завтра вновь превратиться в противников.