Я очень любил ходить в гости к дяде.
Дядя был человеком удачливым. В те годы, когда моя мама перебивалась с хлеба на воду, когда хорошую работу приходилось искать годами, а деньги таяли быстрее масла на сковородке, у дяди всё было иначе. Должность, зарплата, уверенность в завтрашнем дне.
Их квартира пахла другим миром. Там стояла мягкая мебель, которая не скрипела пружинами, а принимала тебя в объятия, как перина. Телевизор был такой огромный, что экран казался окном в другую реальность. Но главное — там была еда.
Дома у нас еда была простой: картошка, макароны, иногда котлеты. А у дяди на столе лежало то, что казалось мне роскошью с картинки: колбаса в нарезке, сыр с дырочками, красная рыба, печенье в ярких коробках.
— Кушай, не стесняйся! — щебетала тетя. — Вон сколько всего, угощайся на здоровье!
Я и угощался. Мы с двоюродными братом и сестрой сидели за столом, болтали ногами, смеялись, хрустели печеньем, запивали сладким чаем, а потом неслись в комнату смотреть мультики. Я чувствовал себя частью этой красивой, сытой жизни. Мне казалось, меня здесь любят.
Я привязывался к этим минутам. Ждал их. И каждый раз, когда мы собирались уходить, я уже знал, что буду скучать по этому дому.
Но однажды случилось то, что разбило всё вдребезги.
Мы сидели за столом. Я, кажется, в очередной раз тянулся за печеньем. Тетя сидела напротив, и я случайно бросил взгляд в большое трюмо, которое стояло у стены. Зеркало было повернуто так хитро, что отражало её лицо в профиль, когда она смотрела в другую сторону.
Тетя не знала, что я смотрю в зеркало. Она думала, я смотрю на стол. И на одно мгновение маска улыбчивой хозяйки сползла.
Я увидел другое лицо. Чужое. Злое. Усталое. Это было лицо женщины, которая думает: «Ну когда же он уйдет? Сколько можно жрать? Ест и ест, чужой рот, нахлебник. И почему я должна это терпеть?»
У неё даже губы скривились, как будто она сейчас плюнет. Но через секунду она снова повернулась ко мне, и маска вернулась на место.
— Бери ещё, — улыбнулась она. — Вон пирожные вкусные.
А у меня кусок встал поперек горла.
В тот день я вдруг понял всё. Дядя, наверное, был добрым человеком. Может, он сам сказал: «Пусть мальчик приходит, у них там шаром покати». Он не обеднеет от лишней тарелки супа. Но тетя... Она терпела. Из вежливости. Из подчинения мужу. Потому что деньги зарабатывал он, а она сидела дома и должна была соответствовать: быть радушной, гостеприимной, хлебосольной.
А меня тошнило от этого хлебосольства.
Я перестал проситься в гости. Придумывал причины, отмазывался. Мама удивлялась: «Ты же так любил к дяде ходить!» А я не мог объяснить. Как объяснить, что тебя угощают, а ты чувствуешь себя вором? Что тебе улыбаются, а ты видишь за спиной улыбки оскал?
Прошли годы. Я вырос. И теперь, когда меня кто-то зовет в гости, особенно те, кто явно богаче, я всегда невольно приглядываюсь. Ловлю взгляды. Читаю между строк. Потому что знаю: иногда люди говорят: «Заходите, мы вам рады!», а про себя добавляют: «...только быстрее свалите».
Самое страшное в такой ситуации — это стыд. Мучительный, липкий стыд за то, что ты вообще пришел. За то, что съел чужое печенье. За то, что смеялся там, где твой смех раздражал. За то, что звонил в дверь с радостью, а за дверью скреблись кошки.
Я не осуждаю ту женщину. Может, у неё был трудный день, свои проблемы. Но то зеркало в прихожей показало мне правду, которую не спрятать за скатертью и яствами.
С тех пор я знаю одно: лучше не ходить туда, где тебя просто терпят. И уж точно никогда не делать так с теми, кого позвал сам. Если не рад — не зови. Если позвал — радуйся по-настоящему. Потому что дети видят правду в зеркалах. И помнят её всю жизнь.