Сороковой день. Рубикон, за которым душа окончательно отрывается от земного притяжения и уходит туда, где нет ни боли, ни памяти.
За столом сидели четверо. Звон ложек о края тарелок казался оглушительным, кощунственным в этой ватной тишине.
Они ели, опустив головы, каждый запертый в своей собственной, отдельной тишине, непроницаемой для других.
Зоя механически подносила ложку ко рту, не чувствуя вкуса. Рис с изюмом казался безвкусным. Сорок дней. Сорок утр, когда рука тянулась к телефону, чтобы набрать привычный номер, и замирала, обожженная реальностью. Ей казалось, что пуповина, связывавшая их, не была перерезана в роддоме сорок лет назад, а рвалась только сейчас — медленно, по живому, вытягивая жилы. Прямо сейчас, пока они жуют этот пресный рис, она поднимается всё выше, растворяется в небе, оставляя Зою одну на ледяном ветру взрослой жизни. Сиротство навалилось на плечи бетонной плитой. Как жить дальше, если никто больше не назовет тебя «Зойкой»? Если ты теперь — старшая? Эта мысль вызывала панический, детский ужас, который приходилось заедать вязким киселем.
Напротив Зои, прямой и строгий, сидел Александр. Он скорбно хмурил брови, стараясь соответствовать моменту, но мысли его текли по другому руслу, практичному и земному. Он смотрел на осунувшееся лицо жены и чувствовал укол жалости, но за этой жалостью уже проступал расчет. Квартира теперь, по закону, переходит Зое. Хорошая квартира, хоть и требует ремонта. Но главное — вклад. Он знал, что теща копила «гробовые» и «на черный день». Сумма там должна быть приличная. В голове сама собой всплывала картинка: серебристый кроссовер, который он присмотрел в салоне на прошлой неделе. Их старая машина уже дышала на ладан, ремонт съедал всё больше. Если аккуратно подвести Зою к разговору... не сейчас, конечно, через месяц... можно было бы закрыть вопрос. Он чувствовал себя немного виноватым за эти мысли, но успокаивал себя тем, что жизнь продолжается. Живым нужно живое. Теще деньги уже не нужны, а им с Зоей еще детей поднимать, ездить на дачу. Новая машина — это безопасность. Зоя поймет. Должна понять.
Рядом с Александром, тяжело дыша, сидела тетя Люда. Она смотрела на пустой стул во главе стола и мысленно крестилась, благодаря Бога за его суровую милость. Она знала, что такое инсульт у грузных женщин. Она видела это у свекрови: годы лежания, пролежни, запах мочи, стоны, ненависть в глазах ухаживающих детей. Сестра была женщиной крупной, тяжелой. Если бы ее парализовало, если бы она осталась овощем... Люда перевела взгляд на тонкие, прозрачные руки Зои. Девочка бы надорвалась. Она бы вычеркнула из своей жизни годы, ворочая неподъемное тело, меняя памперсы, сходя с ума от безысходности. А Саша? Мужики такого не выдерживают. Господь уберег. Прибрал быстро, почти мгновенно. Это лучший подарок, который сестра могла сделать дочери напоследок — умереть на своих ногах, не став обузой. «Спасибо Тебе, Господи, — думала Люда, отправляя в рот ложку кутьи. — Отмучилась сама и других не замучила. Царствие Небесное».
Нина Петровна, сидевшая с краю, цепким взглядом сканировала стол. Блины — вкусные, пропеченные. Кисель густой, как положено. Кутью Зойка освятила, молодец, не забыла, хоть и молодая. Всё по-людски, не стыдно перед людьми. Она видела, как пару дней назад Зоя с Людой выносили мешки на помойку. Сердце тогда сжалось — сколько добра пропадает! Тряпки, посуда... Но пальто... Нина Петровна скосила глаза в коридор. Дверь в комнату была приоткрыта, и оттуда, с вешалки, виднелся край бежевого драпа. Не выкинула. Висит. Зачем оно ей? Зойка молодая, худая, ей фасон этот — как корове седло. А пальто добротное, почти новое. И цвет освежает, и пуговицы солидные. Грех такой вещи в шкафу пылиться, моль кормить. Надо бы подгадать момент, когда Зойка отойдет, успокоится, и аккуратно намекнуть. По-соседски. Мол, память о маме будет. Может, и отдаст. Куда ей деваться-то?
Свеча перед портретом с черной лентой догорала, оплывая восковыми слезами. Четыре человека сидели за одним столом, объединенные одним горем, но бесконечно далекие друг от друга в своих мыслях. А в прихожей, немым свидетелем, висело бежевое пальто, хранящее в своих складках форму ушедшего тела и запах духов «Шалунья», который уже почти выветрился.