Там, где затихает людской гомон, начинается великое зелёное море. Тайга не просто лес, это живой дух, что дышит туманом и укрывается хвойным платком. Здесь каждое дерево стоит будто часовой, а старые ели шепчут свои тайны ветру, низко склоняя мохнатые лапы. Воздух тут густой, напоённый смолой и свежестью горькой хвои.
Под ногами расстилается мягкий ковёр из мха, расшитый ягодами брусники и красными каплями клюквы. Солнце редко пробивается сквозь тёмные кроны, и потому внизу всегда царит сонный покой. Если замереть и не дышать, можно услышать, как похрустывает валежник под лапой зверя или как звонко стучит по коре пёстрый дятел. Это край, где время течёт иначе — медленно и чинно, словно лесная речка, зажатая в каменных берегах.
**************************
Тайга дышала парно и густо. Старый Милонег шёл по мягкому мху босой, бережно касаясь ладонями шершавой коры. Ему минуло пятьдесят зим — срок по нынешним временам немыслимый, почти запредельный. В племени его почитали за живого духа, ведь мало кто перешагивал порог четвёртого десятка, не сгинув в когтях зверя или от лихой хвори.
Сзади, стараясь не шуметь, плелись двое отроков. Старший, Твердята, поправлял на плече лук, а младший, Ждан, испуганно косился на седую голову деда. Сегодня был великий день — время кормить Лешего-Хозяина, чтобы не путал тропы и вывел к гону лося.
— Глянь, Твердята, — шёпотом начал Ждан, указывая на согбенную спину старика. — Ведь пятьдесят годков прожил. Неужто кости не в прах? Как он чует, к какому дереву припасть?
Твердята степенно кивнул, стараясь подражать взрослым мужам:
— Мудрость в нём великая, Ждан. Столько вёрст по земле пройти и не сгинуть — тут особая сила нужна. Он же богов ещё молодыми помнит, верно. Дожить до такой седины — это дар от самого Велеса. Мы с тобой, может, и до тридцати не сдюжим, а он всё ходит, деревья слушает.
— А если он и вправду с ними говорит? — Ждан зябко передернул плечами. — Видишь, замер? Опять ухо к сосне прижал.
Милонег обернулся. Его лицо, иссечённое морщинами, как старая пашня, озарилось тихой улыбкой.
— Слышите? — голос его был низок и твёрд. — Сосна плачет, тепла просит. Зима будет лютая, парни. Хозяин леса уже шубу меняет, вон клочья шерсти на кустах оставил.
— Дедушка Милонег, — подал голос Ждан, — а не страшно тебе столько лет на свете жить? Всё ведь видел, всё знаешь. Не скучно ли сердцу?
Старик усмехнулся в бороду, присаживаясь на поваленное бревно:
— Жизнь, отрок, не в том, чтобы всё увидеть, а в том, чтобы каждый раз заново дивоваться. Пятьдесят лет — это лишь миг для этой тайги. Я только учиться начал её шёпот понимать. Вы вот думаете — старец я, а я для этих кедров — малый ребёнок, что только ползать начал.
— Скажи, деда, — вступил Твердята, — сегодня на капище пойдём? Род велел жертву принесть, чтобы охота была доброй.
— Пойдём, — кивнул Милонег. — Подберём камни у ручья, разведём костёр малый. Пора Хозяина задабривать, покуда луна не пошла на убыль.
*********************
На поляне, пред ликом заиндевелых идолов, горели высокие костры. В самом центре, на плоском сером камне, лежала нагая девица. Острые белые груди её указывали на звёздное небо. Звали её Любава. Старшины рода бережно омывали её тело душистыми отварами из лесных трав и дикого мёда. Кожа её сияла в лунном свете, а над лесом плыл густой аромат смолы и сушёного чабреца.
Когда костры взметнулись до самых крон, Любава резко открыла очи. Толпа ахнула: её глаза вспыхнули, словно две ярких голубых звезды, прорезая ночной сумрак неземным светом. Она была уже не здесь, её дух витал в иных мирах.
— Лес говорит... — голос её зазвенел, как надтреснутый колокол. — Вижу тени на снегу, вижу сытых волков и пустые закрома. Земля стонет, кровь просит...
Мужи запели протяжную песню, передавая по кругу тяжёлые кубки с хмельной сурьей. Голоса сливались в единый гул, баюкая древнюю тайгу. Но вдруг песня оборвалась. Из чащи, ломая кусты и не таясь, выехал всадник, а за ним ещё десяток воинов в стёганых халатах и островерхих шапках.
Это был басурманский сборщик дани. Он окинул поляну холодным взором, и его тонкие усы дёрнулись в усмешке.
— Доброе веселье, — прохрипел он, осаживая коня прямо у священного камня. — Дань хану не собрали, пушнины нет, зерна нет, зато богам своим молитесь исправно. Видать, сыто живёте, раз мёд на камни льёте?
Милонег, как самый старший, медленно вышел вперёд. Он не склонил головы, глядя прямо в узкие глаза чужака.
— Побойся богов, господин, — глухо произнёс старик. — Коли сейчас дань заберёшь — деревни на голодную смерть обречёшь. Пожалей малых деток, не из чего платить, пусты амбары.
Басурман медленно сошёл с коня. В его глазах не было ни капли жалости — лишь скука и злая воля.
— На голодную смерть, говоришь? — он подошёл к Любаве, которая всё ещё лежала глядя в небо своими звёздными очами. — Значит, на дань сил нет, а на ведьму — есть?
Он внезапно выхватил кривую саблю. Сталь свистнула в морозном воздухе. Одним коротким, страшным движением он полоснул по нежной коже. Кровь брызнула на серый камень, оскверняя святыню. Он рубил бездумно и страшно, лишая девицу рук и ног, пока она даже не успела крикнуть, оставаясь в плену своего видения.
— Вот вам моё слово, — бросил басурман, вытирая клинок рукой. — Через месяц приду. Если дани не будет — сожгу всё дотла. А пророчица ваша пускай теперь у леса ног попросит.
Воины захохотали, разворачивая коней. Тайга замерла, поражённая такой лютой жестокостью.
***************************
Бела-нага, яко свет,
Приняла от Рода обет.
У древа вещего стояла,
Правду вышнюю вещала.
Басурман — калёный нож,
В сече злой, на волка схож.
Порубил живую плоть,
Дух святой хотел побороть.
Окропил клинком моха,
Смертный грех — на потроха.
Лес затих, и бор продрог,
Спит провидица у ног.
*******************************
Милонег застыл, не в силах издать ни звука. Горло перехватило ледяным обручем, а сердце, казалось, превратилось в тяжёлый, холодный камень. На камне, в луже багряной крови, угасали звёзды в глазах Любавы. Его кровинушка, его внучка, которую он сам учил слушать шёпот листвы, теперь лежала бездыханным обрубком.
Крики парней — Ждана и Твердяты — разрезали ночную тишину. Они бросились к камню, но старик властно преградил им путь дрожащей рукой.
— Стой... — хрипло выдохнул он. — Уже не поможете. Душа её ушла к предкам, не мучайте её...
Деревня обезлюдела за прошлые годы. Лишь двое калек, вернувшихся с кровавой сечи, да бабы в пустых избах — вот и всё воинство. Защитить святыню было некому.
По старым канонам, не должно было осквернённое тело в земле гнить. Милонег сам сложил погребальную краду. Он таскал тяжёлые сосновые брёвна, не чувствуя усталости, а в голове стучало одно: «Пятьдесят зим прожил, а позор такой…. не уберёг кровинушку». Старик сам возложил тело внучки на костёр, укрыв её чистым льном.
Когда пламя лизнуло сухое дерево и взметнулось к чёрному небу, за спиной Милонега собрались все, кто выжил: заплаканные вдовы и двое мужиков, что опирались на клюки. Все смотрели на огонь, в котором исчезала их последняя надежда, их ясновидящая.
— Деда Милонег, — Твердята подошёл ближе, его кулаки были сжаты до белизны. — Они ведь придут через месяц. Чем платить? Жизнями нашими?
Старик медленно повернулся. В свете костра его лицо казалось высеченным из камня, а глаза, обычно добрые, наполнились тёмной, густой яростью, какая бывает у раненого медведя.
— Платить будем, — голос его зазвучал так, будто сами деревья заговорили. — Но не пушниной. И не мёдом.
Он посмотрел на калек и на мальчишек.
— Ждан, Твердята, завтра на рассвете пойдём к Гнилой пади. Там лежат мечи наших дедов, закопанные в курганах. Будем будить тех, кто дани не платил никогда.
*********************
Настала затяжная, седая осень. В этих краях она не балует золотом, а сразу обдаёт ледяной сыростью да колючим ветром. Деревня, приткнувшаяся к самому краю вековой тайги, казалась вымершей, хотя жизнь в ней едва теплилась.
После набега басурман в избах остались лишь те, кто не мог держать тяжёлое копьё. Быт теперь лежал на плечах женщин да малых детей. С утра до заката вдовы суетились у печей, но не пироги пекли, а сушили коренья да толкли в ступах сушёную заболонь — мягкую часть сосновой коры. Её подмешивали в скудную муку, чтобы хоть как-то растянуть запасы жита на долгую зиму.
Береста и кость были главными помощниками. Мальчишки под присмотром безногих воинов-калек плели лапти и мастерили короба. Старый Ратибор, потерявший ногу в прошлой сече, сидел на завалинке и правил ножом костяные наконечники для стрел. Работа шла молча: лишнее слово только бередило раны на сердце.
Женщины занимались мятьём льна. Стук мялок разносился по округе, словно дробь дятла. Нужно было успеть соткать суровую холстину, чтобы справить одежду тем, кто ещё рос. А по вечерам, при тусклом свете лучины, бабы чесали шерсть и пряли, напевая такие горестные песни, что даже лесные звери, чудилось, затихали в сострадании.
В хлевах было пусто. Последнюю корову басурмане увели ещё летом, и теперь в загонах лишь свистел сквозняк. Вместо молока пили взвары из хвои и сушёной малины — это давало силы не свалиться от лихоманки.
Милонег медленно шёл между избами, проверяя, плотно ли законопачены щели. Тайга уже дышала холодом, и первый заморозок сковал лужи у порогов.
— Старста…, — негромко окликнул его Ратибор, приподнимая руку в знак почтения. — Совсем закрома пустые. Коль не добудем зверя, до первой капели не все дотянут. Бабы вон бледные ходят, как тени.
Старейшина остановился, глядя на дым, что низко стелился над соломенными крышами.
— Зверь будет, Ратибор, — глухо отозвался он. — Лес нам за кровь Любавы долг отдаст. Только бы нам этот месяц выстоять, пока чужаки за данью не воротились.
Милонег подошёл к Ждану, который старательно чинил старую вершу. Мальчик при виде старейшины сразу выпрямился, ожидая напутствия.
**************************
Рассвет едва забрезжил, окрасив небо в цвет остывшей золы. Милонег вывел отроков за околицу, где тропа ныряла в густой туман. Одежда на них была простая, домотканая: грубые рубахи из поскони, подпоясанные верёвками, да поношенные овчинные безрукавки, пахнущие дымом и старым мехом. На ногах — лапти, туго обвязанные вокруг онуч кожаными ремнями, чтобы сырость болота не сразу добралась до костей.
Твердята нёс за спиной плетёный короб с дарами, а младший Ждан прижимал к груди нож в деревянных ножнах. Они шли долго, продираясь сквозь заросли багульника, чей дурманный запах кружил голову. Чем дальше они углублялись в чащу, тем тише становился лес. Птицы здесь не пели, и даже ветер застревал в кривых, обросших седой бородой мха ветвях.
Наконец, лес расступился, открыв взору Гнилую падь. Это было огромное, затянутое ряской болото, над которым дрожал тяжёлый серый парок. Островки чахлой корявой берёзы торчали из жижи, словно пальцы утопленников, а чёрные окна незамерзающей воды глядели в небо бездонными зрачками.
— Стойте здесь, — негромко велел Милонег, останавливаясь у самой кромки зыбкого берега. — Дальше земля не держит, только дух пройти может.
Ждан испуганно прижался к плечу старшего брата. Твердята, хоть и старался казаться храбрым, тоже побледнел, глядя на то, как пузырится чёрная жижа под ногами старейшины.
— Деда, — шёпотом спросил Ждан, — неужто здесь наши мечи сложили? В этой гнили?
Милонег обернулся, и в его глазах отразилась холодная глубь болота.
— Здесь не просто гниль, отрок. Здесь граница между нашим миром и тем, где кони не скачут и солнце не светит. Мечи предков не в земле лежат, а в самой памяти этой воды. Чтобы врага одолеть, когда сил людских не хватает, надо к тем взывать, кто боли не знает и смерти не боится.
Старейшина достал из-за пазухи небольшой сверток из белой кожи.
— Доставай, Твердята, соты медовые и хлеб, что бабы вчера в молчании пекли. Будем просить Хозяйку топи, чтобы открыла затворы. Без её дозволения нам и шага не сделать, затянет в один миг.
*********************
Милонег встал на колени у самой кромки трясины. Он разломил хлеб, густо полил его тёмным мёдом и опустил в чёрную воду. Болото вдруг мелко задрожало, и круги побежали по ряске, хотя ветра не было вовсе.
— Отворись, путь нехоженый, прими дань кровавую и честную! — воззвал старейшина.
В тот же миг воздух над топью загустел, превращаясь в тяжёлое марево. Пространство меж двух кривых берёз подёрнулось зыбью, словно натянутая кожа, а затем с тихим хрустом, будто лопнул вековой лёд, разошлось в стороны. Из разлома пахнуло не гнилью, а неземным холодом и ароматом первозданного инея. Перед путниками открылся зев в иное царство — провал, за которым не было ни тайги, ни серого неба.
Милонег первым шагнул в эту ледяную тьму, и мальчишки, дрожа от трепета, последовали за ним.
Они оказались на бескрайних Лугах Зимы. Здесь под ногами хрустела не трава, а мелкие ледяные кристаллы, сверкающие в бледном свете невидимого солнца. Посреди луга, на троне из прозрачного льда, восседала сама Морена. Её кожа была белее первого снега, а волосы черны, как крыло ворона, и рассыпались по плечам тяжёлым шёлком. На голове её венец из костей древних чудищ искрился инеем.
Вокруг неё стояли трое её верных подданных — месяцы зимы. Студень — суровый старик в шубе из инея, от чьего дыхания трескались камни. Лютый — крепкий муж с ледяным взором, держащий в руках плеть из замёрзших ветров. И младший, Снежень — бледный юноша, чей плащ ткали летящие снежинки. Они о чём-то вполголоса толковали со своей госпожой, и голос Морены звучал как звон сосулек на ветру.
Завидев незваных гостей, владычица холода медленно повернула голову. Её глаза, лишённые зрачков и полные студёной синевы, упёрлись в Милонега.
— Зачем пришёл в мои чертоги, смертный? — её голос заставил кровь в жилах отроков замедлиться. — Здесь нет места живым, здесь лишь покой и вечный сон.
Милонег низко поклонился, касаясь лбом холодного наста:
— Великая Мать, не за покоем пришёл я. Обида жжёт моё сердце сильней твоего мороза. Басурмане осквернили твой камень, пролили кровь моей внучки и смеются над твоей силой. Дай нам сталь, что не знает пощады, и холод, что выпьет души наших врагов.
Морена прищурилась, и иней на её ресницах мелко задрожал.
*******************
Дорога назад казалась бесконечной. Когда Милонег и отроки ступили на родную землю, люди ахнули. Мальчишки, ещё утром бывшие румяными сорванцами, теперь несли на висках иней седины — след ледяного дыхания той, что не знает жалости. Взгляд их стал пустым и прозрачным, словно выстуженным изнутри.
Вся деревня собралась у крыльца старейшины. Женщины кутались в шали, калеки опирались на свои клюки, ловя каждое движение губ Милонега. Старик стоял молча, его фигура будто окаменела, а на плечах лежал невидимый груз челобитья к богам.
— Был я у топей, — заговорил он наконец, и голос его прозвучал тяжко, как треск подмерзающего льда. — С госпожой Мореной речь держал. Будет нам защита, не оставит она свои леса на поругание.
По толпе пронёсся вздох облегчения, кто-то даже начал знамение по старой привычке, да вовремя руку опустил. Но Милонег не дал радости окрепнуть. Он поднял руку, призывая к тишине:
— Но плата за то будет страшная, лютая. Матушка Морена не велит ждать помощи извне. Только мы сами, своею кровью и волей, должны преграду сотворить. Защита придёт лишь к тем, кто смерть встретит достойно, не спину врагу кажет, а лик свой.
— Погоди, отче! — встрепенулась Мстислава, молодая вдова, чей муж пал в прошлый набег. — О какой защите ты толкуешь, коли смерть принять надо? Что за загадки от богов такие? Ежели помирать, так зачем нам её милость? Сниматься надо всей деревней, в узлы пожитки вязать да бежать к городу, под защиту каменных стен!
Старый Ратибор, бывший ратник, сидевший на бревне, горько усмехнулся. Он погладил свою культю:
— К городу, говоришь? Город сам в огне горел прошлым летом, едва стоит теперь. Вся округа оброком обложена, там своих ртов вдосталь. Нас туда и за ворота не пустят — в лесах помрём от холода да голода, прежде чем стены те увидим. Бежать некуда, баба.
Милонег обвёл людей взглядом, в котором горел холодный огонь, принесённый с ледяных лугов.
— Город далеко, а смерть — вот она, за холмом зубы точит. Морена дала нам шанс не просто сгинуть, а род свой в веках утвердить. Она мечи нам не даст, она даст нам силу саму сталь ломать. Но решится ли кто из вас шагнуть за черту, где страха нет?
*****************
Хлад по жилам, очи — льды,
Встали мертвые ряды.
Порублённые вчера —
Ныне Нави мастера.
Морена кличет из пустот:
— Рвите, братья, вражий рот!
Кто сражен был басурманом,
Встал из праха лютым станом.
Нет дыханья, боли нет,
Мертвым тесен белый свет.
Костью в кость, мечом в нутро,
Выжмем чёрное добро!
Басурман бежит, дрожит —
Смерть над полем ворожит.
Не живые бьют в тахат—
То ведет их хладный хват!
**********************
Дни потекли тягуче, как сосновая смола на морозе. Деревня жила в предчувствии неизбежного, но работа не замирала — холод не прощает лени. Старейшина Милонег велел собирать всё, что ещё мог дать лес, хотя каждый понимал: басурману этого будет мало.
Женщины и дети целыми днями пропадали в чаще, собирая кедровые шишки. Это был каторжный труд: пальцы, израненные острыми чешуйками и испачканные липкой живицей, не разгибались к вечеру. Шишки лущили, добывая драгоценный орех — единственное золото, что осталось у лесного люда. Тяжёлые мешки стаскивали в общую клеть, но гора дани росла медленно, неохотно.
Старый Ратибор, опираясь на клюку, учил мальчишек бить белку в глаз, чтобы шкурку не портить. Пушнина — вот что ценил хан, но зверь в ту осень словно почуял неладное и ушёл вглубь непролазных урманов. За весь световой день удавалось добыть лишь пару облезлых куниц да тощего зайца.
— Не соберём, отче, — глухо ворчал Ратибор, глядя на жалкую кучку мехов. — Хоть в петлю лезь, хоть в болото прыгай. Басурмане за такой «подарок» нас по колышкам развесят.
Вечерами в избах люди сидели в сумерках, слушая, как воет ветер в печных трубах. Милонег обходил дворы, и в его присутствии ропот затихал. Он приносил с собой запах того самого инея с лугов Морены, и этот холодный покой передавался остальным. Старик учил их не бояться голода, а копить внутри ту самую лютую ярость, что дала им владычица зимы.
Ели впроголодь. Варили «пустую» похлёбку из сушёных грибов да лебеды, заедая её лепёшками из толчёной коры. Дети притихли, не играли больше в горелки, а лишь смотрели на опушку леса, откуда в любой миг могли показаться островерхие шапки сборщиков.
— Слышишь, дедушка? — прошептал однажды Ждан, прислушиваясь к далёкому гулу. — Будто конский топ слышен за болотом.
Милонег медленно поднял голову. Воздух вокруг него вдруг заискрился мелкими снежинками, хотя небо было ясным.
— Слышу, отрок. Готовьтесь, скоро платить будем.
******************
Снег ещё не выпал, но земля уже звенела под копытами, как чугунное литьё. Из лесной просеки, взрывая кочками сухую траву, вылетел конный разъезд. Десяток воинов в лисьих малахаях и стёганых тегиляях оцепили место, на котором в немом ожидании замерли жители. Впереди на пегом скакуне ехал тот самый сборщик. Его узкие глаза хищно обшаривали пустые телеги и жалкие кучки пушнины, сваленные у крыльца.
— Это всё? — голос басурмана был тихим, но в нём слышался свист плети. — Вы решили посмеяться над волей великого хана? Собаки лесные, вы что, пропели всё лето в своих норах?
Милонег шагнул вперёд, превозмогая ломоту в костях. Его старая рубаха белела на фоне тёмных изб, а лицо казалось застывшей маской.
— Нет зерна, господин. Лес пуст, зверь ушёл. Возьми, что есть, и уходи с миром. Мы и так на пороге смерти стоим.
Басурман криво усмехнулся, поглаживая рукоять сабли.
— Великий хан в вас больше не нуждается. Твой род — сорняк, который лишь место занимает. Детей продадим на рынках, за них хоть медяк дадут. Пару девок тоже в обоз, воинам для потехи. А остальные... остальные лягут здесь, чтобы соседи ваши знали цену своей лени.
Он обернулся к своим нукерам, которые уже нетерпеливо переминались в сёдлах.
— Этих рубите! Мелких в клетки, баб — в верёвки.
— А молодых-то можно прибрать, сотник? — осклабился один из воинов, потянувшись к испуганной девчонке, что забилась за спину матери.
— Парочку, не больше, — небрежно бросил басурман. — Остальных — под корень вырезать каждую собаку.
Мстиславу, ту самую вдову, что кричала на совете, схватили за косы и привязали к луке седла. Она рвалась, царапала руки врагу, но лишь получала тяжёлые удары нагайкой.
В этот миг двери старой избы распахнулись. На пороге показался Ратибор. На нём был побитый ржавчиной шлем и обрывки кольчуги, которую он хранил в сундуке со времён своей последней сечи. Он взревел, занося тяжёлый топор, и попытался броситься на всадников, волоча изувеченную ногу. Милонег тоже выхватил спрятанный за пазухой нож, загораживая детей.
Но силы были неравны. Коротко свистнул клинок — и Ратибор, не дойдя трёх шагов, рухнул в пыль с рассечённым горлом. Басурманский сотник, развернув коня, на скаку полоснул Милонега саблей прямо в живот.
Старейшина согнулся, из раны хлынула тёмная, густая кровь, окрашивая подмёрзшую землю. Нукер захохотал и добавил ещё один удар, наискось через грудь, так что одежда разлетелась в клочья.
— Дурацкий старик, — бросил сотник, отворачиваясь.
Но смех стих. Милонег медленно, страшно распрямился. Его руки, измазанные в собственной крови, не дрожали. Он стоял твёрдо, глядя на врагов, а раны на его теле не закрывались, но и не лишали его сил. Смерть, которую он должен был встретить минуту назад, не спешила забирать его душу.
В глазах старика вспыхнул тот самый холодный свет Лугов Зимы. Он почувствовал, как внутри вместо боли разливается ледяное спокойствие Морены. Она не дала ему бессмертия, она дала ему право не умирать, пока дело не будет кончено.
Басурман побледнел, его конь испуганно захрапел и попятился.
— Ты... ты почему живой? — прохрипел сотник, снова хватаясь за саблю. — Я же тебя пополам перерубил!
Милонег сделал шаг вперёд. Из его рта вместо пара вылетела ледяная пыль.
— Матушка Морена за моей жизнью не торопится, — голос его звучал как скрежет льдин на великой реке. — А вот за вашими душами она уже прислала своих слуг. Слышите? Зима пришла раньше срока.
*****************
Воздух над поляной вдруг застыл, сделался ломким и колким. С серого неба, которое ещё миг назад было чистым, повалил густой, тяжёлый снег. Снежинки не таяли на тёплых крупах коней, и впивались в кожу воинов, словно мелкие ледяные иглы. Ветер взвился белым вихрем, закручивая вьюгу прямо посреди деревни, скрывая избы в непроглядной пелене.
Сотник басурманский в ужасе осадил коня. Он видел, как Милонег, с распоротым животом и залитой кровью грудью, делает шаг навстречу. Старик не чувствовал боли — его тело стало лишь сосудом для великого хлада.
— Что это за колдовство? — взревел сотник, занося саблю. — Рубите его! В куски рубите!
Один из нукеров пришпорил коня и с криком обрушил удар на плечо старика. Сталь вошла глубоко, до самой кости, но звука плоти не последовало — лишь сухой хруст, будто ударили по мёрзлому бревну. Милонег даже не шелохнулся. Он медленно поднял руку и схватил воина за запястье. В тот же миг рука басурмана под рукавом тегиляя покрылась густым инеем, а пальцы, сжимавшие рукоять, почернели и лопнули от мгновенной стужи. Воин истошно закричал, падая с седла.
В это время сзади послышался тяжёлый хрип. Ратибор, которому только что перерезали горло, медленно поднимался с колен. Его голова неестественно клонилась набок, а из зияющей раны на шее не текла кровь — она застыла тёмным льдом. Бывший ратник подобрал свой тяжёлый топор, и его пустые, затянутые белесой пеленой глаза уставились на врагов.
— Ратибор... — выдохнул Ждан, прижимаясь к стене избы. — Дедушка Ратибор встал!
Но это было лишь начало. Со стороны леса, где под сенью старых елей покоился сельский погост, послышался низкий, утробный гул. Земля, скованная морозом, начала трескаться и пучиться. Из-под снега показались костяные пальцы, обрывки истлевших саванов и древние, изъеденные ржавчиной мечи.
Мертвецы прошлых лет, те, кто веками охранял эти рубежи, медленно выходили из сумерек. Они шли ровным строем, бесшумно ступая по свежему снегу. Истлевшие кольчуги звенели на их костях, а в глазницах горел тот же звёздный голубой свет, что сиял в очах покойной Любавы перед смертью.
Басурмане в панике пытались развернуть коней, но животные, чуя дыхание истинной смерти, обезумели. Кони вставали на дыбы, сбрасывая всадников в ледяную жижу.
— Не уйдёте, — прохрипел Милонег, и его голос разнёсся по всей округе, отражаясь от крон деревьев. — Вы просили дань? Морена даёт вам её. Пейте её холод, ешьте её сталь!
Один из воинов, тот, что привязал Мстиславу к седлу, попытался перерезать верёвку, чтобы бежать налегке. Но его пальцы не слушались, они одеревенели. Мстислава, видя, как к ним приближается тихая фигура в саване, закричала не от страха, а от дикого, торжествующего восторга. Она видела, как её покойный муж, павший в летнюю сечу, теперь идёт к ней, сжимая в руках обломок копья.
Мертвецы окружили поляну плотным кольцом. Они не торопились. Каждый их шаг приносил с собой такой мороз, что дыхание басурман превращалось в ледяную корку на их губах, запечатывая крики.
******************
Сотник, обезумев от ужаса, рванул поводья, пытаясь прорваться сквозь кольцо мертвецов, но его конь, коснувшись грудью заиндевелого воина в истлевшей кольчуге, вдруг осел на передние ноги. Животное мгновенно покрылось инеем, превратившись в ледяное изваяние. Басурман вывалился из седла в глубокий, неведомо откуда взявшийся сугроб.
— Бейте их! — хрипел он, размахивая саблей. — Это лишь морок! Тени!
Но тени наносили удары, от которых не спасал ни щит, ни стёганый халат. Ратибор, тяжело ступая подошёл к нукеру, что держал верёвку Мстиславы. Топор в его руках взметнулся медленно, неотвратимо. Басурман вскинул клинок для защиты, тяжёлая сталь Ратибора прошла сквозь вражью саблю, как сквозь гнилую доску. Оружие лопнуло со звоном, а следом за ним — и шлем воина вместе с головой. Кровь не брызнула — она высыпалась на снег багровым ледяным песком.
Милонег шёл прямо на сотника. Старейшина не закрывал рану на животе, из которой теперь струился холодный сизый туман. Каждый шаг старика выжигал траву под снегом, превращая её в прах.
Один из всадников попытался пустить стрелу в лицо Милонегу. Оперённая смерть свистнула, вонзилась в глазницу старика, но тот даже не качнулся. Он лишь выдернул древко, и пустая глазница вспыхнула тем же звёздным голубым пламенем, что освещало Луга Зимы.
— Твоя дань, — прошелестел Милонег, хватая стрелка за горло.
Пальцы старика сомкнулись на шее врага. Басурман забился, пытаясь вздохнуть, но воздух в его лёгких вмиг превратился в острые кристаллы льда, разрывая плоть изнутри. Воин затих, его лицо посинело и покрылось тонкой коркой прозрачного льда.
Мертвецы с погоста действовали слаженно и молчаливо. Они не кричали, не рычали — лишь тихий шелест саванов и сухой стук костей о сталь нарушали тишину подкравшейся зимы. Вот двое восставших воинов подхватили под руки нукера, что пытался спрятаться за клетью. Они не рубили его, а просто прижали к своим холодным телам. Через миг на землю упала лишь пустая одежда и ледяная крошка — жизнь была выпита до капли.
Сотник остался один в центре круга. Он крутился на месте, выставив перед собой сломанный клинок. Его воины лежали вокруг — кто разрубленный надвое, кто застывший в нелепой позе вечного сна.
— Что вы такое? — выл он, глядя на наступающего Милонега. — Боги, за что?!
— У нас нет богов, которые слушают убийц, — ответил старейшина, возвышаясь над врагом. — У нас есть только Земля, что помнит всё.
Милонег положил ладони на плечи басурмана. Тот вскрикнул, когда почувствовал, как лютый холод Морены перетекает в его жилы. Кожа сотника начала белеть, глаза подёрнулись плёнкой, а крик застыл в горле ледяной пробкой. Через мгновение старик отпустил его, и тело сотника рассыпалось на тысячи мелких осколков, которые тут же замело поднявшейся вьюгой.
Тайга снова замолчала. Снег падал ровно и густо, укрывая следы недавней расправы. Мертвецы, выполнив свой долг, начали медленно таять в белом мареве, возвращаясь туда, откуда их призвала воля богини.
Ратибор посмотрел на Милонега, кивнул своей склонённой набок головой и тоже начал растворяться в снежном вихре.
Милонег остался стоять посреди поляны один. Его раны больше не кровоточили — они затянулись чистым, прозрачным льдом. Он был жив, но в сердце его больше не было человеческого тепла.
***********************
Вьюга начала утихать, но снег по-прежнему падал густой стеной, укрывая безмолвные тела врагов. Милонег стоял посреди дулочки, и его фигура с каждым мигом становилась всё прозрачнее, словно соткана она была из морозного пара. Он обернулся к застывшим в страхе и благоговении людям.
Старик перевёл взгляд на Ждана и Твердяту. Те стояли, прижавшись друг к другу, и седина на их висках светилась в сумерках, как знак причастности к великой тайне.
— Слушайте мой последний сказ, — голос Милонега теперь не хрипел, он лился отовсюду: из крон кедров, из-под замерзающей земли, из самого сердца метели. — Мы заплатили матушке Морене сполна. Кровь осквернённая омыта стужей, а честь рода спасена сталью предков. Но помните: защита богов — это не щит, за которым можно спрятаться. Это меч, который нужно уметь держать в руках.
Он сделал шаг к внукам, и там, где его нога касалась наста, вспыхивало голубое пламя.
— Ждан, Твердята... Вы видели грань смерти. Вы слышали шёпот той, что забирает всё. Не бойтесь смерти, бойтесь прожить жизнь в коленопреклонении. Лес кормит смелых, а земля хранит верных. Берегите матерей и малых детей, кои остались. Теперь вы — корень этого рода. На вас старая тайга держаться будет.
Милонег поднял руки, и рукава его истлевшей рубахи затрепетали на ветру, превращаясь в белые клочья тумана.
— Прощайте, люди лесные. Не поминайте лихом старого деда. Я ухожу в чертоги Зимы, чтобы вечно нести стражу на ваших рубежах. Коль снова придут вороги, коль запахнет гарью и подлостью — ищите меня в первом заморозке, в хрусте наста под чужой пятой. Я буду там.
Его лицо, ещё миг назад испещрённое морщинами, вдруг разгладилось и стало юным, светлым, как у Любавы в её последнем видении. Милонег глубоко вздохнул, и этот вздох отозвался во всей тайге стоном столетних сосен.
— Живите вольно... — прошептал он в последний раз.
Ветер резко крутанул снежный вихрь, и на том месте, где только что стоял старейшина, осталась лишь высокая ледяная колонна, которая тут же рассыпалась на миллионы сверкающих пылинок. Они не упали на землю, а взмыли вверх, смешиваясь со звёздным небом.
Деревня погрузилась в глубокую, чистую тишину. На улице остались лишь двое седых подростков, сжимающих рукояти своих первых мечей, да свежий, нетронутый снег, скрывший все шрамы этой долгой, страшной осени.
В моём ПРЕМИУМЕ уже собрана целая библиотека таёжных триллеров, которых нет в открытом доступе. Всё самое интересное я приберёг для подписчиков. Подключайся: <<<< ЖМИ СЮДА
****
НРАВЯТСЯ МОИ ИСТОРИИ, ПОЛСУШАЙ БЕСПЛАТНО ИХ В МЕЙ ОЗВУЧКЕ!?
Я НЕ ТОЛЬКО ПИШУ НО И ОЗВУЧИВАЮ. <<< ЖМИ СЮДА
*****
ПОДДЕРЖАТЬ: карта =) 2202200395072034 сбер. Наталья Л. или т-банк по номеру +7 937 981 2897 Александра Анатольевна