Дом дяди Коли встретил её разбитым стеклом в подъездной двери. Юля поднялась на третий этаж, чувствуя, как внутри всё сжимается в тугой узел. У двери квартиры номер 42 она помедлила секунду, а потом начала стучать — громко, методично, не жалея кулаков.
— Открывай! Коля, открывай, я знаю, что вы там! — кричала она.
За дверью послышалась возня, приглушенный мат и звон стекла. Наконец, щелкнул замок. На пороге стоял хозяин — опухший мужчина в засаленной майке-алкоголичке.
— О, Юлька... — прохрипел он, пытаясь сфокусировать взгляд. — Ты чё шумишь? Вечер уже, люди отдыхают...
— Где мать? — Юля оттолкнула его и вошла в тесную, темную прихожую.
— Да чё ты сразу... — Коля попятился. — Зашла Ленка, ага. У нас это... культурное мероприятие. Она при деньгах сегодня, угощает. Хорошая женщина, не то что ты — злюка.
Юля прошла в комнату. Перед глазами поплыло от густого дыма и вони. На продавленном диване сидели двое — какой-то незнакомый парень с татуировкой на шее и еще одна женщина, в которой с трудом можно было узнать соседку тетю Валю. В центре комнаты, на низком столике, заваленном пластиковыми стаканчиками и обертками от дешевой закуски, стояла батарея бутылок.
Мать была в углу. Она сидела в старом кресле, закинув ногу на ногу. На ней была новая, ярко-красная куртка, которая смотрелась на фоне этого притона как кровавое пятно. В руках она держала пачку денег — ту самую, с синей резинкой.
— О-о-о, явилась! — Елена Петровна невнятно махнула рукой, рассыпав несколько купюр. — Наша правильная доченька пришла. Проверить мать решила?
Юля подошла вплотную. Она видела, что мать не просто пьяна — она в том состоянии «куража», когда море по колено, а совесть атрофируется окончательно.
— Мама, отдай деньги, — тихо, но отчетливо сказала Юля. — Сейчас же. Вставай и пойдем домой.
— Чего-о-о? — мать вытаращила глаза, и в них вспыхнула агрессия. — Отдай? Ты мне указывать будешь? В своем доме командуй, а тут я хозяйка! Коля, плесни мне еще, а то у меня в горле пересохло от этих нравоучений.
— Мама, это мои деньги. Я их два года собирала. По пятнадцать часов в сутки работала! Это на квартиру, понимаешь ты? На жизнь!
Елена Петровна вдруг резко вскочила. Кресло качнулось, пачка денег шлепнулась на липкий пол. Парень с татуировкой потянулся было к ним, но Юля наступила на купюры подошвой сапога.
— Твои деньги?! — взвизгнула мать. Лицо её исказилось, стало багровым. — А кормила тебя кто все эти годы? А одевала? Я на тебя всю молодость положила! С отцом твоим, козлом, мучилась, чтобы у тебя крыша была над головой! Ты мне по гроб жизни обязана, поняла?!
— Ты пропила мою школу, мама. Ты пропила мои учебники. Я с шестнадцати лет сама себя кормлю, — голос Юли дрожал. — Отдай то, что осталось. И кольцо. Где бабушкино кольцо?
Мать расхохоталась — неприятным, лающим смехом.
— Кольцо? Нету больше твоего кольца. Ушло за долги. И деньги... думаешь, тут много осталось? — она обвела рукой комнату. — Друзьям моим тоже кушать хочется. Мы сегодня гуляем! Я имею право! Я три месяца, как в тюрьме, сидела, на твои пирожки смотрела!
Юля наклонилась, чтобы поднять пачку с пола, но мать внезапно толкнула её в плечо. Юля не удержалась на ногах и больно ударилась локтем о край стола.
— Не трожь! Это моё! — орала Елена Петровна. — Ты еще молодая, заработаешь! У тебя вся жизнь впереди, а у меня что? Гнилая фасовка в магазине? Ты копейку зажала для родной матери? Т..ь ты неблагодарная!
— Лен, да ладно тебе, — подал голос парень с татуировкой. — Девчонка дело говорит, зачем так орать...
— Заткнись, Димон! — огрызнулась на него мать. — Ты не знаешь, какая она змея. Тихая такая, всё в тетрадочку записывает, денежки прячет. От матери прячет! Родной матери кусок хлеба пожалела!
Юля поднялась, игнорируя боль в локте. Она посмотрела на стол, на разбросанные купюры. Там не было и десятой части суммы. Миллион с лишним... Где они?
— Где остальные деньги, мама? Тут только мелочь. Где всё?
— Какие остальные? — мать вдруг хитро прищурилась. — Нету ничего. Потеряла. Или украли. Откуда я знаю? Тут народу много было, все заходили, поздравляли...
Коля в углу отвел глаза. Юля всё поняла. Как только мать достала в этом гадюшнике пачки пятитысячных, её обобрали в первые же два часа. Она, в своем пьяном угаре, даже не заметила, как её «друзья» распотрошили коробку.
— Ты их просто раздала... — прошептала Юля. — Ты их просто отдала этим подонкам.
— А хоть бы и так! — мать снова закричала, брызгая слюной. — Мои деньги — что хочу, то и делаю! Уходи отсюда! Слышишь? Видеть тебя не могу, кислую мину твою! Убирайся к своей клинике, к своим врачам!
Она схватила со стола пустой стакан и замахнулась.
— Пошла вон! — взревела Елена Петровна. — Не дочь ты мне больше!
Юля стояла неподвижно. В этот момент что-то внутри неё окончательно оборвалось. Та ниточка, которая еще связывала её с понятием «семья», «мама», «надежда», лопнула с сухим треском. Перед ней была не мать. Перед ней было существо, которое уничтожило её мечту просто ради того, чтобы пару дней почувствовать себя «королевой» в притоне.
— Хорошо, — тихо сказала Юля. — Я ухожу.
Она наклонилась, быстро выхватила из-под ног матери ту самую пачку, которую та уронила. Это были жалкие сорок-пятьдесят тысяч — всё, что осталось от двух лет жизни.
— Э! Отдай! — мать попыталась схватить её за волосы, но Юля резко увернулась.
Коля сделал шаг вперед, перегораживая путь к двери.
— Слышь, малая, отдай бабло. Ленка сказала — её это.
Юля залезла в карман и достала конверт из клиники. Тот самый, с пятьюдесятью пятью тысячами. Она чувствовала себя как в тумане.
— Коля, посмотри на меня, — её голос был холодным, как лед в Неве. — Если ты сейчас не отойдешь, я вызову полицию. И я не просто скажу, что вы шумите. Я скажу, что вы меня грабите и удерживаете силой. И про запрещенку добавлю — я вижу, что у Димона в кармане. У тебя уже есть срок, хочешь второй?
Коля замер. Он посмотрел на её лицо — решительное, застывшее, как маска. Посмотрел на сжатые кулаки. Потом переглянулся с Димоном. Тот едва заметно качнул головой: мол, ну её к черту, связываться еще.
— Да ладно, чё ты... — Коля нехотя отошел в сторону. — Мы ж по-соседски...
Юля вышла из квартиры. За спиной продолжала бесноваться мать. Её крики — грязные, площадные ругательства — доносились даже через закрытую дверь.
— Т..рь! Чтобы ты подавилась этими деньгами! Вся в отца, такая же г..да!
Юля спускалась по лестнице, не держась за перила. Ноги были ватными, но она заставляла себя идти. Раз-два. Раз-два.
На улице пошел снег. Первый настоящий снег в этом году. Крупные хлопья медленно опускались на грязный асфальт, на мусорные баки, на припаркованные машины. Было очень тихо.
Юля дошла до ближайшей скамейки в сквере и села. Она достала из кармана остатки денег — те, что успела забрать у матери. Пересчитала. Тридцать восемь тысяч. И конверт — пятьдесят пять. Итого — меньше ста тысяч.
Вместо полутора миллионов.
Она сидела и смотрела, как снег покрывает её колени. В голове крутилась одна и та же фраза: «За что?». Но ответа не было. В мире алкоголиков нет «за что», есть только «дай» и «сейчас».
Юля вспомнила запах корицы. Вспомнила, как мать клялась, глядя ей в глаза. «Пальцем не трону...». Это была самая искусная ложь в её жизни. Мать не просто сорвалась — она выждала, пока сумма станет достаточной для грандиозного финала. Она продала будущее дочери за неделю пьяного угара и новую красную куртку.
Внезапно Юлю затрясло. Это был не холод — это была крупная, неуправляемая дрожь. Она закрыла лицо руками и, наконец, заплакала. Беззвучно, только плечи ходили ходуном. Весь её план, все её мечты о маленькой студии с балконом, о чистых простынях и тишине — всё это рассыпалось в прах. Ей снова было двадцать три, у неё не было дома, а в соседнем квартале её проклинала единственная родная душа.
Она просидела так около часа. Прохожие обходили её стороной — мало ли, может, наркоманка или пьяная. В этом районе одинокая плачущая девушка на скамейке никого не удивляла.
Когда телефон в кармане завибрировал, она не сразу нашла силы ответить. Это была Марина из клиники.
— Юлька, ты где? Я тут в офис «Главстроя» звонила, у меня там знакомая работает, хотела тебе протекцию составить... Ты доехала?
Юля вытерла лицо рукавом. Голос её был плоским.
— Нет, Марин. Я не доехала.
— Что случилось? Голос какой-то... Ты заболела?
— Нет. Марин, всё отменяется. Денег нет.
— В смысле — нет? Ты их потеряла?! Юля, не пугай меня!
— Мать их украла, Марин. Всё украла. До копейки.
На том конце провода воцарилась тишина. Марина, обычно острая на язык, не находила слов.
— Господи... Юль... — наконец выдохнула она. — Как же так? Ты же говорила, она три месяца...
— Она врала, — отрезала Юля. — Она просто ждала. Ладно, Марин, я пойду. Мне надо... мне надо что-то делать.
Она повесила трубку. Что делать? Возвращаться в квартиру, где всё напоминало о предательстве? Где воняло перегаром и лежали разбросанные книги?
Юля встала. Она знала одно: она больше не вернется в ту квартиру. Ни сегодня, ни завтра. Никогда. Если она вернется, она либо сойдет с ума, либо превратится в тень своей матери, вечно караулящую остатки своей жизни.
Она побрела в сторону метро. В сумке лежал планшет — её единственный инструмент, её единственный шанс. И девяносто три тысячи рублей. Этого хватит, чтобы снять комнату на первое время. Самую дешевую, на другом конце города. Где никто не знает её фамилии, где нет дяди Коли и где на окнах нет решеток, которые она сама себе выстроила из ложных надежд.
Она спускалась в метро, глядя на свое отражение в черном стекле поезда. Она выглядела старше. Намного старше. Из зеркала на неё смотрела женщина, у которой только что отобрали всё, кроме её ярости и её таланта.
«Ничего, — подумала Юля, сжимая поручень так, что побелели костяшки. — Ничего. Ты думала, ты меня сломала? Ты думала, я сдохну в этой хрущевке вместе с тобой? Нет, мама. В этот раз ты проиграла. Ты получила свои бутылки и свою куртку. А я... я получу свою жизнь. Даже если мне придется выгрызать её зубами».
***
Когда Юля снова переступила порог квартиры, ей показалось, что она заходит в склеп. Снег на её плечах еще не успел растаять, превращаясь в мелкие, холодные капли, а внутри всё уже окончательно окоченело. В воздухе всё еще висел тот самый удушливый запах — смесь дешевого табака и пролитого спиртного, — но теперь он не вызывал ярости. Только брезгливость. Такую, какую испытываешь, увидев раздавленное насекомое на чистом полу.
Она не стала включать свет в прихожей. Прошла на кухню, села на тот самый стул, где еще недавно они с матерью ели пирожки. В темноте очертания предметов казались чужими. Окно напротив подмигивало желтыми огнями соседнего дома. Там люди жили свою обычную жизнь. Они не знали, что в этой конкретной квартире номер восемьдесят шесть только что умерла мечта весом в полтора миллиона рублей.
Юля посмотрела на свои руки. Они больше не дрожали. Наступило странное, пугающее оцепенение. Это не была депрессия — скорее, глубокая заморозка всех чувств. Она понимала: её жизнь откатилась назад. Не на год, не на два — на целую вечность. Снова пахота, снова экономия, снова этот серый Питер, который теперь казался еще более тесным.
Но самым страшным было другое открытие. Сидя в тишине, Юля вдруг поняла: мать не «болеет». Эта фраза, которой она годами оправдывала родительницу перед собой и соседями, была ложью. Мать была абсолютно здорова в своем эгоизме. Она не просто «сорвалась» — она использовала доверие дочери как отмычку. Она три месяца изображала из себя святую, принюхивалась, высматривала, ждала, пока кубышка наполнится.
— Ты знала, — прошептала Юля в пустоту кухни. — Ты всё это время знала, где я их прячу.
Она встала, подошла к шкафу в комнате. Медленно подняла с пола книгу — старый учебник по композиции. Из-за него выпал маленький черный предмет, похожий на зарядный блок. Камера-няня. Юля купила её полгода назад, когда у матери был очередной запой, хотела поймать тех, кто таскал в дом чужие вещи. А потом забыла про неё. Но за день до получения премии, словно ведомая каким-то темным предчувствием, она вставила новую карту памяти и воткнула устройство в розетку за книгами.
Юля достала телефон, открыла приложение. Пальцы летали по экрану. Запись от вчерашнего дня, 14:15.
На экране появилась мать. Она зашла в комнату Юли осторожно, почти бесшумно. На её лице не было и следа того похмельного безумия, которое Юля видела в притоне. Она была сосредоточена. Она точно знала, за какими книгами лежит коробка. Достала её, открыла, пересчитала пачки — быстро, профессионально. Потом достала из кармана коробочку с бабушкиным кольцом, которую, видимо, приметила раньше. Она не плакала. Она не сомневалась. Юля выключила видео. Экран погас, отразив её застывшее лицо. Теперь у неё были не просто подозрения. У неё были доказательства.
Следующие два дня превратились в механическое выполнение задач. Юля не ходила на работу — взяла отгулы за свой счет. Сначала она вынесла на помойку все бутылки, окурки и остатки еды. Вымыла полы с хлоркой, дважды. Потом достала из антресолей два старых чемодана и огромные клетчатые сумки — те самые, «челночные», которые остались еще с девяностых.
Она начала паковать вещи матери. Действовала методично: халаты, стоптанные тапочки, дешевая косметика, ворох вязаных кофт. Юля не выбирала, что оставить, а что забрать. Она выгребала всё. В какой-то момент ей на глаза попалась фотография: она маленькая, лет пяти, на руках у матери. Тогда Елена Петровна еще смеялась, и глаза у неё были добрыми. Юля подержала фото секунду, а потом, не моргнув глазом, бросила его в сумку поверх старого свитера.
***
На второй день вечером раздался звонок в дверь. Нетерпеливый, скребущий, как будто в квартиру пыталось пролезть какое-то побитое животное.
Юля подошла к двери. Посмотрела в глазок. Мать стояла на лестничной клетке, привалившись плечом к косяку. Новая красная куртка была в каких-то пятнах, на рукаве — дыра. Волосы свалялись в грязный ком, лицо серое, заплывшее. Классический финал трехдневного марафона.
Юля молча открыла замок и отошла вглубь коридора.
Мать ввалилась внутрь, обдавая пространство кислым духом дешевого вина и вокзальной гари. Она попыталась разуться, но ноги её не слушались.
— Юлька... — прохрипела она, сползая по стенке. — Доченька... Ты прости меня, дуру грешную... Бес попутал, видит бог, бес...
Она начала всхлипывать — громко, театрально, так, как делала это сотни раз до этого. Эта сцена была отрепетирована десятилетиями. Сейчас она должна была упасть в ноги, Юля должна была начать кричать, потом плакать, потом пойти в аптеку за сорбентами и минералкой, а к вечеру — варить бульон.
— Прости, родная... — причитала мать, размазывая грязь по щекам. — Я ж не хотела... Они меня напоили, обманули... Деньги отобрали, ироды... Я всё верну, Юльк, вот увидишь, я на две смены устроюсь...
Юля стояла в двух метрах от неё, сложив руки на груди. Она смотрела на мать так, будто та была неодушевленным предметом.
— Встань, — холодно сказала Юля.
— Юленька, кровинушка моя... Да как же я встану, когда мне так тошно... Помру ведь прямо тут, на коврике... Дай водички, а? Горло как каленым железом выжгли...
— Встань. И иди в комнату. Живо.
В голосе Юли было столько льда, что Елена Петровна осеклась. Она подняла голову, пытаясь рассмотреть дочь мутными глазами. В этот раз привычный сценарий не сработал. Не было ни истерики, ни жалости. Было что-то другое. Стена.
Мать, кряхтя и цепляясь за тумбочку, поднялась на ноги. Шатаясь, она прошла в гостиную и замерла. В центре комнаты стояли упакованные чемоданы и сумки.
— Это... это что же? — мать глупо моргнула. — Ты куда это собралась, дочка? На квартиру ту свою? Так денег же... ну, это...
— Это не я собралась, — перебила её Юля. Она прошла к столу и положила на него лист бумаги. — Это твои вещи. Всё, до последней заколки.
Елена Петровна медленно опустилась на диван. К ней начало возвращаться сознание — вернее, тот его вид, который отвечает за самосохранение.
— Юлька, ты чё... Ты мать родную на улицу гонишь? На мороз? — голос матери окреп, в нем появились привычные нотки манипуляции. — Ты в своем уме? Да я тебя вырастила! Да эта квартира...
— Эта квартира, — жестко вклинилась Юля, — оформлена на меня. Забыла? Папа, когда уходил, настоял на этом. Он знал тебя лучше, чем я. Ты здесь только прописана, и то — я сегодня узнавала, через суд это решается за пару месяцев, учитывая твой образ жизни. Но мы не будем ждать два месяца.
Мать вскочила, её лицо вмиг преобразилось. Жалость сменилась звериной злобой.
— Ах ты дрянь! Собственную мать выживаешь? Да я на тебя в полицию заявлю! Я... я всем расскажу, какая ты змея!
— В полицию? — Юля усмехнулась. — Отличная идея. Давай прямо сейчас вызовем. У меня как раз есть что им показать.
Она достала телефон и нажала «play».
— Смотри внимательно, мама. Качество отличное, даже звук есть. Слышишь, как ты коробку открываешь? А видишь, как ты кольцо бабушкино в карман суешь? Это называется «кража в особо крупном размере».
Елена Петровна уставилась на экран. Её лицо на глазах становилось землистым. Рот приоткрылся, обнажая пожелтевшие зубы.
— Откуда... — пробормотала она. — Ты что, следила за мной?
— Я просто больше тебе не верю. Ни единому слову. Ни единому вздоху. Ты уничтожила моё будущее, мама. Ты пропила мой дом. Но свой дом ты сегодня тоже потеряла.
Юля сделала шаг вперед. Мать невольно вжалась в диван.
— Значит так, — Юля говорила медленно, чеканя каждое слово. — У тебя есть два варианта. Первый: я прямо сейчас нажимаю кнопку вызова. Приезжает наряд, я отдаю им запись, пишу заявление. Квартиру я опечатаю. Ты поедешь в СИЗО, и поверь, учитывая сумму, ты сядешь надолго. Тебе пятьдесят пять, мама. Ты из тюрьмы не выйдешь.
Елена Петровна задрожала. По-настоящему.
— Юлька... ну ты чего... ну пошутили и хватит... — заскулила она. — Какая тюрьма? Я ж мать твоя...
— У меня больше нет матери, — отрезала Юля. — Есть только второй вариант. Я нашла реабилитационный центр. Он находится в Псковской области. При монастыре. Там бесплатно, но условия жесткие. Работа в поле, молитвы, никакого спиртного. Закрытая территория. Я уже созвонилась с ними. Завтра утром туда уходит автобус. Я оплатила тебе билет и первый взнос на хознужды из тех копеек, что у тебя не успели отобрать твои «друзья».
— В монастырь? — мать взвизгнула. — Да я там сдохну! Ты меня в рабство продаешь?!
— Ты там хотя бы будешь сыта. И трезва. Ты проведешь там год. Минимум. Если через год я получу от них справку, что ты чиста и работаешь, мы поговорим о том, чтобы я снимала тебе какую-нибудь комнату. Здесь ты больше не останешься ни на минуту.
— Да я не поеду! — Елена Петровна вскочила, пытаясь перекричать Юлю. — Не имеешь права! Я... я Коле позвоню!
— Коля твой сейчас сам трясется, чтобы я его не сдала за соучастие, — Юля подошла к матери вплотную. — Выбирай, мама. Сейчас. Или монастырь, или тюрьма. Я даю тебе пять минут.
В комнате повисла тяжелая тишина. Было слышно, как на кухне капает кран. Елена Петровна смотрела на дочь и впервые в жизни видела перед собой не «Юльку», послушную и всепрощающую, а чужого, сильного человека.
— С..а... — тихо выдохнула мать. — Какая же ты с..а. Всю жизнь мне испортила. Из-за тебя я пить начала, из-за того, что ты вечно такая правильная, как упрек живой...
— Четыре минуты осталось, — спокойно ответила Юля.
— Ладно! — мать махнула рукой, и из её глаз снова брызнули слезы, на этот раз — от бессильной ярости. — Поеду я в твою дыру! Подавись ты этой квартирой! Чтоб тебе в ней пусто было! Чтоб ты там одна состарилась, мымра!
— Собирайся, — Юля кивнула на чемоданы. — Ты сейчас примешь душ, я дам тебе чистую одежду. Спать будешь на полу в кухне. Завтра в шесть утра я отвезу тебя на вокзал. Если попытаешься сбежать — видео уйдет в полицию в ту же минуту.
***
Ночь прошла в странном, лихорадочном напряжении. Юля не спала. Она сидела в коридоре на стуле, перегородив путь к выходу. Мать на кухне то рыдала, то проклинала дочь шепотом, то пыталась подлизаться, выпрашивая «хотя бы глоточек для сердца». Юля не отвечала.
В пять утра они вышли из дома. Город был окутан густым, синим туманом. Воздух казался густым, как кисель. На автовокзале было безлюдно. Редкие пассажиры — в основном работяги и сонные студенты — не обращали внимания на двух женщин, одна из которых с трудом тащила тяжелые сумки, а вторая шла сзади, словно конвоир.
У старого, побитого жизнью автобуса «ПАЗ» стоял куратор из центра — крепкий мужчина с густой бородой и внимательными глазами.
— Сидорова? — спросил он, глядя на Елену Петровну.
— Она, — ответила Юля. — Вот документы, вот вещи.
— Понял. Не переживайте, довезём. У нас там воздух хороший, лес. Дурь-то быстро выветривается, когда лопату в руки даешь.
Мать в последний раз обернулась. На её лице мелькнула тень страха — настоящего, детского.
— Юль... ты хоть приедешь? К Новому году-то?
Юля посмотрела на неё. Она искала в себе хоть каплю прежней привязанности, хоть искру жалости. Но там была только выжженная земля.
— Нет, мама. К Новому году я буду много работать. Мне нужно накопить полтора миллиона.
Автобус вздохнул, выпустив облако черного дыма, и медленно покатился по разбитому асфальту. Юля стояла на перроне, пока красные задние огни не растворились в тумане.
Она вернулась в пустую квартиру. Закрыла дверь на все замки. Она теперь свободна. Самое время начать все сначала…
Уважаемые читатели, на канале проводится конкурс. Оставьте лайк и комментарий к прочитанному рассказу и станьте участником конкурса. Оглашение результатов конкурса в конце каждой недели. Приз - бесплатная подписка на Премиум-рассказы на месяц. Так же, жду в комментариях ваши истории. По лучшим будут написаны рассказы!
→ Победители ← конкурса.
Как подисаться на Премиум и «Секретики» → канала ←
Самые → лучшие, обсуждаемые и Премиум ← рассказы.