— Деньги… Мам, тут лежали деньги. Где они? Немедленно отвечай! Ты их пропила? С дружками спустила? Мама, как ты могла? Ты ведь прекрасно знала, как тяжело и долго я их откладывала! Да я пахала, как проклятая, без выходных! Ты не могла пропить такую сумму… Мама, где остатки? Ты меня слышишь? Где мои деньги?!
***
Юлия прижала трубку плечом к уху, одновременно пытаясь вбить данные в корявую форму страховой компании.
— Да, Иван Семенович, я вижу вашу запись на четверг. Нет, перенести на субботу не получится, у доктора Корина всё расписано на две недели вперед. Могу предложить лист ожидания.
На том конце провода старик что-то долго и занудно выговаривал, жалуясь на одышку и правительство. Юля смотрела на свои пальцы — подушечка указательного была слегка испачкана синими чернилами. В свои двадцать три она иногда чувствовала себя на все шестьдесят. Две работы, вечный недосып и эта странная, выматывающая привычка постоянно ждать удара в спину.
— Всего доброго, Иван Семенович. До четверга, — она наконец положила трубку и с облегчением выдохнула.
— Опять этот дед? — спросила Марина, вторая администраторша, поправляя идеально уложенную челку. — Слушай, Юль, как ты его терпишь? Я бы уже давно гаркнула.
Юля пожала плечами. Она умела терпеть. Это был её главный жизненный навык, отточенный годами жизни в двухкомнатной хрущевке с человеком, который мог превратиться из любящей матери в агрессивное чудовище за один вечер.
— Он просто одинокий, Марин. Ему поговорить хочется больше, чем к врачу.
— Ой, святая ты женщина, — фыркнула напарница. — Кстати, там твой планшет в подсобке пиликает. Заказчики небось?
Юля кивнула и, воспользовавшись затишьем, юркнула в крошечную комнату для персонала. На экране планшета действительно висели уведомления. Заказ на иллюстрацию для мобильной игры — три персонажа в стиле «темное фэнтези». Дедлайн через три дня. Это означало, что сегодня она снова ляжет в три часа ночи, а встанет в семь.
Она быстро прикинула в уме: если закроет этот заказ и получит премию в клинике, до заветной суммы останется всего ничего. Пятьдесят тысяч. Для кого-то — цена нового смартфона, для Юли — цена свободы. Входной билет в мир, где на кухне не валяются пустые чекушки, а из ванной не доносятся звуки рвоты.
Дорога домой заняла сорок минут. Ноябрьский Питер встречал мелкой, как пыль, изморосью. Юля подняла воротник пальто, прячась от ветра, который, казалось, пробирал до самых костей. Она привычно зашла в магазин у дома, купила пакет молока и на секунду замерла у витрины с алкоголем. По привычке. Взгляд скользнул по рядам бутылок, сердце привычно сжалось в комок, но она заставила себя отвернуться.
Три месяца. Мать держалась три месяца. Это был рекорд. Юля поднялась на четвертый этаж, долго возилась с заедающим замком и, наконец, толкнула тяжелую дверь.
— Юлька? Ты, что ли? — голос матери донесся из кухни. — Рано ты сегодня!
Юля замерла в прихожей, принюхиваясь. Пахло... выпечкой. Сладким тестом, корицей и чем-то по-настоящему домашним, а не перегаром. Юля прошла на кухню и замерла. Мама, в чистом фартуке, с аккуратно собранными в пучок волосами, вынимала из духовки противень. Лицо её раскраснелось от жара, глаза блестели — но это был здоровый блеск, не тот, мутный и бегающий, к которому Юля привыкла за последние годы.
— Вот, гляди, — мать с гордостью кивнула на гору румяных пирожков. — С капустой сделала, как ты любишь. И с яблоками парочку, на пробу.
— Привет, мам, — Юля осторожно присела на край стула. — Ты чего это? Праздник какой?
— Да какой праздник, доченька... — Елена Петровна вздохнула, вытирая руки о полотенце. — Просто проснулась сегодня и подумала: господи, три месяца ведь. Как один день. И так мне легко стало, Юль. На работе хвалили, старший смены сказал, что я самая шустрая на фасовке. Премию обещали к Новому году.
Она подошла к дочери и робко коснулась её плеча. Юля непроизвольно вздрогнула, но не отстранилась.
— Прости меня, Юльк, — тихо сказала мать, и в её голосе задрожали слезы. — Столько лет я тебе жизнь портила. Столько крови выпила. Ты ж у меня красавица, умница, а я... старая дура. Всё пропила. И детство твое, и нервы твои.
— Мам, не начинай, пожалуйста, — Юля почувствовала, как в горле встает ком. — Давай просто поедим.
— Нет, ты послушай. Я ведь теперь всё поняла. Как пелена с глаз упала. Я в зеркало на днях глянула — страшно стало. А сейчас — смотри, морщинки разгладились, руки не трясутся. Я ведь теперь за каждый день держусь. Ради тебя. Чтобы ты хоть увидела, что мать у тебя не конченая.
Они сидели на тесной кухне, пили крепкий чай с пирожками. Тесто было воздушным, таяло во рту. Юля ела и чувствовала, как внутри, где-то под ребрами, начинает таять ледяной заслон, который она выстраивала годами. Хотелось верить. Так отчаянно хотелось верить, что в этот раз всё по-настоящему. Что не будет этого страшного «срыва», когда человек исчезает на неделю, а потом возвращается серым призраком с трясущимися руками.
— А на работе как? — спросила Юля, чтобы сменить тему. — Трудно стоять весь день?
— Да ну, чего там трудного, — отмахнулась мать. — Зато люди вокруг. Девчонки в смене нормальные, смеемся иногда. Одна, Людка, всё звала в субботу «отметить» что-то там, так я ей сразу сказала: «Нет, девки, я свое отгуляла. У меня дочь дома, мне перед ней краснеть больше неохота». Так они и приставать перестали. Уважают.
Елена Петровна замолчала, помешивая ложечкой чай. Тишина была непривычно уютной. Не гнетущей, как раньше, а какой-то... живой.
— Юль, — вдруг тихо сказала мать. — Я ведь знаю, ты на квартиру копишь.
Юля замерла с куском пирожка во рту. Она никогда не говорила об этом вслух. Это была её тайна, её оберег.
— С чего ты взяла?
— Да я ж не слепая. Вижу, как ты каждую копейку считаешь. Вещи себе не покупаешь, ходишь в этом пальто старом третий год. И по ночам рисуешь, глаза портишь. Думаешь, я не понимаю? Ты сбежать от меня хочешь. И правильно, доченька. Заслужила. Я б на твоем месте давно в интернат какой-нибудь сбежала, а ты... ты со мной возилась. Бутылки прятала, из канав вытаскивала.
Елена Петровна закрыла лицо руками и мелко затряслась. Это не была истерика, которую Юля видела сотни раз. Это были тихие, горькие слезы осознания.
— Ладно тебе, мам... ну перестань. Всё ведь налаживается.
Юля встала, подошла к матери и неуверенно обняла её за плечи. Те были худыми и какими-то беззащитными. В этот момент Юле стало так жалко эту женщину, что все прошлые обиды — и отобранные деньги на школьный выпускной, и позор перед соседями, и ночные поиски по притонам — на мгновение показались чем-то далеким и неважным.
— Налаживается, — всхлипнула мать. — Ох, налаживается. Ты только не бойся меня больше, ладно? Я ведь теперь кремень. Я как вспомню ту грязь... аж тошнит.
Они просидели так еще долго. Обсуждали какую-то чепуху: новые цены на ЖКХ, соседку со второго этажа, которая завела пятого кота, предстоящие праздники. Юля чувствовала, как внутри нее растет какое-то странное, почти забытое чувство безопасности. Словно она, наконец, вернулась домой после долгой войны.
— Мам, — вдруг сказала Юля, сама удивляясь своему порыву. — Пойдем, кое-что покажу.
Они прошли в маленькую комнату Юли. Здесь всё было аскетично: кровать, рабочий стол с огромным монитором, стеллаж с книгами. Юля подошла к шкафу, потянулась к верхней полке и вытащила из-за стопки старых учебников по истории искусств жестяную коробку из-под печенья «Danish Butter Cookies».
Коробка была тяжелой.
— Вот, — Юля открыла крышку.
Внутри аккуратными пачками, перехваченными канцелярскими резинками, лежали деньги. Пятитысячные, тысячные, россыпь соток.
Глаза Елены Петровны округлились. Она невольно отступила на шаг, словно испугавшись вида такого количества наличности.
— Господи... Юлька... Это же сколько тут?
— Почти полтора миллиона, — тихо сказала Юля. Голос её дрожал от гордости. — Два года, мам. Две работы, никакой одежды, никакого кино и кафе. Каждый заказ, каждая премия — всё сюда. Мне осталось всего пятьдесят тысяч. В клинике обещали годовой бонус в конце месяца, и я... я пойду в офис застройщика. На Парнасе дом сдается через полгода. Студия, крошечная, зато своя. С балконом.
Елена Петровна смотрела на деньги так, словно это были слитки золота. В её глазах отражалась сложная гамма чувств: изумление, ужас от осознания того, какую ношу несла её дочь, и... восхищение.
— Ты моя золотая... — прошептала она, не решаясь коснуться коробки. — Ты ж мой герой. Столько накопить... в такой обстановке...
— Я просто очень хотела выжить, мам, — честно ответила Юля, закрывая крышку. — Хотела знать, что у меня есть место, где никто не будет кричать, где всегда будет чисто. Где я смогу просто спать и не прислушиваться к шагам за дверью.
Мать внезапно перекрестилась, хотя никогда не была особо набожной.
— Клянусь тебе, Юль. Всем, что у меня осталось. Пальцем не трону. Даже если подыхать буду — не коснусь. Ты молодец, доченька. Ты всё правильно сделала. Студия — это хорошо. Это жизнь. А я... я тут сама как-нибудь. Буду к тебе в гости приходить, если пустишь. С пирожками.
Она нервно засмеялась, вытирая глаза.
— Конечно пущу, мам. Ты же меняешься. Я вижу.
Юля убрала коробку обратно за книги. Впервые за долгое время ей не было страшно оставлять деньги в квартире. Она чувствовала, что сегодня между ними произошло что-то важное. Словно старая, гноящаяся рана начала затягиваться.
— Пойдем еще чаю попьем? — предложила Елена Петровна. — Там еще «Зебра» в духовке доходит. Я рецепт у Люськи с работы взяла, говорит — пальчики оближешь.
— Пойдем, — улыбнулась Юля. — Только мне потом поработать надо. Заказ горит.
— Ты работай, работай. Я тихонько буду, телек убавлю. Мешать не стану.
Весь вечер в квартире царила тишина, нарушаемая лишь тихим шелестом стилуса по экрану планшета и мерным гудением холодильника. Юля рисовала мрачного рыцаря в тяжелых доспехах, но на душе у неё было светло. Она ловила себя на мысли, что впервые за много лет строит планы на будущее, в которых её мать присутствует не как обуза или угроза, а как... просто мать.
«Может, и правда, — думала Юля, закрашивая блики на мече героя. — Может, люди всё-таки меняются. Может, мы обе заслужили этот шанс».
Она посмотрела в окно. Там, в темноте питерской ночи, горели огни соседних домов. Где-то там была её будущая студия. Её личный маленький рай. До которого оставалось всего несколько шагов.
Елена Петровна заглянула в комнату через пару часов.
— Юль, я спать прилягу. Завтра смена ранняя, в шесть вставать.
— Хорошо, мам. Доброй ночи.
— Доброй ночи, солнышко.
Юля еще долго сидела за столом. Когда она, наконец, выключила планшет, за окном уже начинало сереть небо. Она прошла на кухню, чтобы выпить воды, и увидела на столе тарелку, бережно накрытую салфеткой. Под ней лежал кусок пирога «Зебра» и записка, написанная неровным, чуть дрожащим почерком: «Горжусь тобой. Всё будет хорошо».
Юля съела кусок пирога, глядя на пустую улицу. Внутри неё крепла уверенность: самый страшный период её жизни официально закончился. Она закрыла глаза, вдыхая остатки запаха корицы, и впервые за долгое время заснула без страха проснуться от звука разбитой бутылки.
Коробка из-под печенья спокойно лежала за старыми книгами. Пятьдесят тысяч рублей. Всего одна премия. Одна маленькая победа.
***
День начинался слишком идеально. Знаешь, так бывает: когда всё идет как по маслу, внутри подленько шевелится червячок сомнения, но ты его давишь, потому что счастье ослепляет. В клинике «Эпиона» сегодня было непривычно тихо, пациенты не скандалили, а кофемашина в кои-то веки не выплевывала горькую бурду.
В обед Юлю вызвал в кабинет Антон Андреевич, главный врач. Он сидел за массивным столом, крутя в руках дорогую ручку.
— Юль, — он улыбнулся, и эта улыбка не была дежурной. — Ты у нас полтора года пашешь за троих. Марина говорит, ты даже на обед не всегда уходишь. В общем, я тут посмотрел отчетность... решили мы тебе годовой бонус выдать пораньше. Заслужила.
Он протянул ей плотный конверт.
— Тут пятьдесят пять тысяч. Пять — от меня лично, за то, что терпишь Ивана Семеновича и его бесконечные жалобы на суставы.
Юля почувствовала, как у неё задрожали пальцы. Она взяла конверт, ощущая его приятную, тяжелую плотность.
— Спасибо, Антон Андреевич... я даже не знаю, что сказать. Это очень вовремя.
— Не за что. Иди, — он махнул рукой. — Сегодня можешь уйти на час раньше. Всё равно работы нет, а у тебя глаза светятся так, будто ты лотерею выиграла.
Юля вылетела из кабинета, едва не сбив Марину.
— Чё, дали? — подмигнула та.
— Дали! Марин, я сегодня всё... я сегодня еду в офис «Главстроя». Прямо сейчас позвоню и запишусь на просмотр договора.
— Ну, мать, поздравляю! — Марина искренне приобняла её. — Обмоем потом? Только чур не колой.
— Обязательно, — засмеялась Юля. — Только сначала ключи получу.
Она выскочила на улицу. Питерский ветер, обычно колючий и злой, сегодня казался освежающим. Юля шла к метро, почти не касаясь земли. В сумке лежал конверт — последние пятьдесят тысяч. Финишная ленточка. Она уже представляла, как заберет из дома коробку, как приедет в сияющий офис застройщика, как будет подписывать бумаги, пахнущие свежей типографской краской.
Она даже зашла в цветочный и купила букет хризантем. Для матери. Чтобы вместе отпраздновать. Чтобы сказать: «Мам, мы это сделали. Ты молодец, что держалась, а я молодец, что верила».
Подходя к дому, Юля заметила, что на окнах их квартиры нет света.
— Странно, — подумала она. — Мама должна была вернуться с первой смены еще час назад.
У подъезда сидела баба Шура, местная «служба безопасности» на пенсии. Она проводила Юлю странным, тяжелым взглядом. Обычно она всегда здоровалась и расспрашивала про работу, но сегодня лишь поджала губы и отвернулась.
Юля поднялась на четвертый этаж. У самой двери она замерла. Замок был открыт — дверь просто прикрыта, но не защелкнута на ключ. Из-за щели потянуло чем-то до боли знакомым. Тем самым запахом, который Юля надеялась забыть навсегда.
Запах старого перегара, дешевого табака и какой-то кислятины.
— Мам? — тихо позвала она, толкая дверь. — Мам, ты дома?
Тишина в ответ была такой плотной, что её, казалось, можно было потрогать руками. Юля прошла в прихожую. На полу валялся один сапог матери, вывернутый мехом наружу. В гостиной царил хаос. Стол, который Юля привыкла видеть чистым, был завален окурками, какими-то заветренными кусками колбасы и пустыми бутылками из-под самой дешевой водки. На светлых обоях красовалось бурое пятно — похоже, плеснули вином или соком.
— Нет... нет-нет-нет, — зашептала Юля, чувствуя, как холодная липкая волна ужаса поднимается от желудка к горлу.
Она бросилась в свою комнату.
Книжный шкаф был разворочен. Книги, которые она так бережно расставляла, валялись на полу, многие с вырванными страницами. Её рабочий стол был сдвинут, планшет сиротливо лежал под кроватью — слава богу, экран цел.
Юля залезла на стул, сунула руку на верхнюю полку. Пусто.
Она начала лихорадочно раскидывать учебники, папки с эскизами, старые журналы. Жестяная коробка из-под печенья нашлась под кроватью, в самом углу. Она была открыта. Крышка валялась рядом. Внутри не было ни рубля. Только пара крошек от того самого датского печенья и пустота, которая оглушала сильнее взрыва.
Вместе с деньгами исчезла и маленькая бархатная коробочка, в которой Юля хранила бабушкино кольцо с небольшим изумрудом — единственную вещь, которую она не продала даже в самые голодные времена.
Юля села на пол прямо среди разбросанных книг. В руках она сжимала пустую жестяную коробку. Слёз не было. Было только чувство, будто ей вскрыли Юля сидела на полу, сжимая в руках пустую жестяную коробку. В голове было гулко и пусто, как в этой самой банке. Конверт с премией, который пять минут назад казался билетом в новую жизнь, теперь жег бедро через ткань брюк. Какая ирония. Пятьдесят пять тысяч в кармане, а полтора миллиона испарились, превратившись в вонючий дух перегара, витающий по комнате.
— Нет, нет, нет... — шептала она, и её голос казался чужим, надтреснутым.
Она вскочила, бросилась к телефону. Набрала номер матери.
— Аппарат абонента выключен или находится вне зоны действия сети, — пропел равнодушный женский голос.
Юля швырнула смартфон на диван. Сердце колотилось в горло, мешая дышать. Она снова бросилась к шкафу, начала лихорадочно вытряхивать оставшиеся книги, надеясь, что мать просто перепрятала деньги, что это какая-то дурацкая, жестокая шутка. Но вместе с деньгами исчезла и маленькая синяя коробочка. Бабушкино кольцо. Тонкий золотой ободок с крошечным изумрудом. Юля никогда его не носила — берегла на самый крайний случай. Видимо, крайний случай наступил не для неё.
Она выбежала в прихожую, схватила куртку. В зеркале мелькнуло бледное лицо с огромными, сухими глазами. Ни одной слезинки. Только ледяная, звенящая ярость, медленно сменяющая первоначальный шок.
***
Через десять минут она уже влетела в супермаркет «Перекресток», где мать работала фасовщицей. В торговом зале пахло хлоркой и гнилыми мандаринами. Юля пронеслась мимо касс к стойке администратора.
— Мне нужна Елена Петровна. Сидорова. Она в отделе фасовки работает, — выпалила Юля, вцепляясь пальцами в пластиковый бортик стойки.
Администратор, полная женщина с усталыми глазами, медленно подняла голову от накладных.
— Сидорова? А вы ей кто?
— Дочь. Что случилось? Где она?
Женщина вздохнула и отложила ручку. В её взгляде промелькнула жалость, и от этого Юле стало тошно.
— Девушка, так её уволили. Еще во вторник.
Юля замерла.
— Как уволили? Она же... она же каждый день уходила на смену. Рассказывала, как устает, как план выполняют...
— Ну, рассказывать она мастерица, — хмыкнула администратор. — Она три дня подряд не выходила, трубку не брала. А во вторник явилась. Пьяная в дымину, прямо в смену пыталась пройти. Орала, что ей тут копейки платят, а она «миллионерша». Охрана её под руки вывела. Мы и расчет ей сразу выдали, чтобы проблем не было.
— Миллионерша... — эхом отозвалась Юля. Ноги стали ватными. — Значит, она три дня уже...
— Видимо, да. Вы поищите её у подружек, что ли. Жалею я вас, такая молодая, а с такой матерью...
Юля не дослушала. Она выскочила на улицу, жадно глотая холодный воздух. Значит, вся эта идиллия с пирожками и «Зеброй» была лишь ширмой. Пока Юля в клинике улыбалась пациентам и рисовала ночами эльфов, мать уже всё спланировала. Она знала про деньги. Она ждала момента.
«Дура, какая же я дура!» — Юля со всей силы ударила кулаком по фонарному столбу. Боль в костяшках немного протрезвила.
Она знала, где искать. У матери был стандартный маршрут падения. Сначала — приличные подруги, потом — те, кто попроще, а в финале — «резиденция» дяди Коли. Старого собутыльника, который жил в обшарпанной однушке в конце квартала. Там всегда было открыто для своих, и там всегда пахло бедой.
Юля почти бежала. Улицы окраины тонули в сумерках. Мимо проходили люди, спешащие домой, к ужину, к нормальной жизни. А она шла в ад. В свой персональный, наследственный ад.
Уважаемые читатели, на канале проводится конкурс. Оставьте лайк и комментарий к прочитанному рассказу и станьте участником конкурса. Оглашение результатов конкурса в конце каждой недели. Приз - бесплатная подписка на Премиум-рассказы на месяц. Так же, жду в комментариях ваши истории. По лучшим будут написаны рассказы!
→ Победители ← конкурса.
Как подисаться на Премиум и «Секретики» → канала ←
Самые → лучшие, обсуждаемые и Премиум ← рассказы.