В то утро я сварила ему манную кашу, как он любил — без комочков, с малиновым вареньем из банки, что ещё мама закрывала. Саша сидел за столом в старой майке, листал что-то в телефоне и улыбался. Я смотрела, как заварной чайник остывает, и думала, что в субботу надо бы съездить на кладбище, маме уже три года как...
— Ты посуду помоешь? — спросила я, вытирая руки о полотенце. — Я в поликлинику сбегаю, талон на десять.
Он поднял глаза. Смотрел как-то странно, будто видел меня впервые.
— Ага, — кивнул и снова уткнулся в телефон.
В поликлинике очередь тянулась по коридору. Пенсионерки обсуждали нового терапевта, жаловались на давление. Я сидела на жёсткой скамейке, листала старый журнал про дачу и думала о своём. Об ипотеке думала. Три года назад взяли однушку в хрущёвке, платить ещё лет десять. Саша тогда сказал: «Своё же будет, не съёмная». Я верила.
Вернулась домой к двум. Дверь открыла своим ключом и сразу поняла — что-то не так. В прихожей стоял раскрытый чемодан, наш, советский, ещё с кожаными наклейками от прошлых отпусков. Из спальни доносился грохот — выдвигали ящики.
— Саш? Ты дома?
Он вышел с охапкой рубашек в руках, даже не посмотрел на меня.
— Обед на плите, — сказала я машинально. — Ты куда-то собираешься?
Он бросил рубашки в чемодан, сверху кинул бритвенный прибор, что я дарила на прошлый Новый год, и только тогда выпрямился.
— Я ухожу, Лен.
Я стояла в куртке, с авоськой, где лежала пачка гречки и кефир. За окном тарахтел соседский перфоратор — в доме вечно кто-то делал ремонт.
— В смысле уходишь? Командировка?
Он усмехнулся. Так странно, будто я шутку какую-то глупую сказала.
— Насовсем ухожу. К Насте.
К Насте. К этой... Я видела её раз в жизни. Двадцать лет, губы бантиком, работает в том же торговом центре, где Сашина контора арендует офис. Приходила к нему с документами, я как раз обед принесла. «Здравствуйте», — пролепетала и глаза опустила.
— Ты с ума сошёл? — Я всё ещё держала авоську, пальцы онемели. — У нас ипотека! Кредит за машину! Ты подумал?
Саша застегнул чемодан. Щёлкнули замки — так громко, будто выстрелили.
— Лен, ты хорошая, правда. — Он говорил и не смотрел на меня. — Но пойми, там жизнь, там всё по-другому. А тут... — Он обвёл рукой кухню с нашими старыми обоями, с сервантом, где стоял хрусталь, купленный ещё к свадьбе, с моими фиалками на подоконнике. — Скучно тут. Тоска.
— Скучно? — у меня голос сорвался. — Мы восемнадцать лет вместе. Я с тобой, когда ты без работы сидел, я с тобой, когда мама у тебя болела...
Он надевал куртку, не слушал. Потом вдруг обернулся, посмотрел прямо в глаза. И улыбнулся. Нехорошо так, криво.
— Да кому ты нужна с ипотекой? — сказал он. — Кому ты, Лен, вообще нужна?
И засмеялся. Коротко, отрывисто. Подхватил чемодан и вышел. Дверь хлопнула так, что с полки упала моя любимая чашка — та, с петушками, ещё бабушкина. Разбилась вдребезги.
Я стояла в прихожей, смотрела на осколки, и в груди похолодело. Руки дрожали. Я даже заплакать не могла — просто стояла и тряслась, будто на морозе.
До вечера просидела на кухне. Телефон молчал. Я набрала его сама через час — сбросил. Ещё через час — тоже сбросил. Написала сообщение: «Саш, давай поговорим». Прочитал, не ответил.
Ночью я не спала. Лежала на нашей кровати, смотрела в потолок, где от протечки осталось жёлтое пятно, и слушала, как за стеной у соседей плачет ребёнок. Думала о том, что мне сорок второй через месяц, что ипотека висит, что на работе сокращение. И о том, что он прав. Кому я такая нужна?
Утром встала, сварила кофе. Автоматически насыпала две ложки сахара, как он любил, и только когда села за стол, поняла. Взяла чашку, вылила в раковину. И в этот момент зазвонил телефон.
— Лена? Это из банка, по ипотеке. У вас просрочка за два месяца.
— Какая просрочка? — я даже не поняла сразу. — Мы платим всегда вовремя, у меня автоплатёж настроен.
Девушка на том конце вздохнула.
— Счёт, с которого списывается, заблокирован. Недостаточно средств уже два месяца подряд. Мы вам уведомления слали.
Я положила трубку и полезла в приложение. Пальцы не слушались, экран прыгал. Ввела пароль — и увидела. На карте, куда приходила моя зарплата и с которой списывались все платежи, было ноль. А в истории — переводы. На частное лицо. На имя Насти В., 20 лет. Пятьдесят тысяч, потом ещё тридцать, потом двадцать.
У меня подкосились ноги. Я села прямо на пол в прихожей, там, где вчера стоял чемодан.
Он снимал деньги с моего счёта. С общего, но зарплата туда моя падала. Я копила на ремонт в ванной. Два года откладывала.
Зазвонил телефон. Я посмотрела — мама.
— Леночка, привет! Ты как? Я звоню, может, в выходные приедешь? Пирожков напекла...
Я слушала её голос и не могла сказать ни слова. Ком в горле встал, дышать больно. Мама что-то говорила про соседку, про то, что на даче снег уже сошёл, пора рассаду высаживать. А я смотрела на экран телефона и видела только эти цифры. Переводы. Ей.
— Мам, я перезвоню, — выдавила и сбросила.
В этот момент пришло сообщение. От Саши.
«Забери документы на машину, они в ящике стола. Я завтра приеду, когда тебя не будет. Ключи оставь соседям».
Я перечитала три раза. Потом набрала его.
— Алло, — голос спокойный, будто ничего не случилось.
— Ты снял деньги с карты, — сказала я. — Там мои были. На ремонт.
— Лен, ну какие проблемы? — он даже не напрягся. — Продашь что-нибудь. Вон сервиз бабушкин. Всё равно пылится.
У меня внутри всё оборвалось. Сервиз бабушкин... Мама его из блокады вывезла, по одному предмету собирала после войны. Для дочери берегла.
— Саша, это кража, — тихо сказала я.
Он засмеялся. Опять этим своим смехом.
— Лен, иди ты в суд сходи, посмей всех. У тебя зарплата — копейки. Кто тебе адвоката оплатит? Ипотеку нечем платить, а ты про суды.
И бросил трубку.
Я сидела на полу, и вдруг меня прорвало. Слёзы потекли сами, я рыдала в голос, как в детстве, уткнувшись лицом в колени. Вспоминала всё: как мы эту квартиру выбирали, как он обещал, что всё будет хорошо, как мы чай пили на полу в пустой комнате, потому что мебель ещё не привезли. Вспоминала его глаза, когда он смеялся. «Кому ты нужна».
Прошла неделя. Я ходила на работу, возвращалась, сидела в темноте. Телефон отключила, чтобы не видеть уведомления от банка. Ела через силу. Соседка тётя Зина с пятого этажа заглядывала, приносила то суп, то котлеты. «Что худая такая, Лен? С работы гоняют?» Я отмалчивалась.
В пятницу вечером он приехал. Я видела из окна, как подъехала машина, как он вышел, один, и пошёл к подъезду. Соседям ключи я не оставила. Сидела на кухне и ждала, когда заскрежещет ключ в замке.
Он вошёл, включил свет в прихожей, что-то бросил на пол. Потом заглянул на кухню и замер.
— Ты дома? Я же просил...
— Садись, — сказала я. Голос был чужой, спокойный. — Поговорить надо.
Он помялся, но сел. Напротив, за тот самый стол, где восемнадцать лет завтракали. Я смотрела на него и видела чужого человека. Красивого, самоуверенного, с новым дорогим телефоном в руках.
— Я была у нотариуса, — сказала я.
Он поднял брови.
— Чего?
— У нотариуса, Саша. Оформила завещание. Квартира, ипотека, всё, что есть, — моей племяннице. Кате. Ты её не знаешь, она у мамы в Саратове живёт, в этом году в университет поступает.
Он смотрел на меня и не понимал.
— Лен, ты дура? Какая племянница? Мы женаты. Мне по закону половина...
— Нет, Саша. — Я покачала головой. — Ты ушёл. Ты снял деньги с моего счёта. Ты живёшь с другой. А я вчера подала на расторжение брака и на взыскание с тебя половины долга по ипотеке и тех переводов, что ты делал без моего ведома. У меня выписка есть. И скрины переписки, где ты признаёшь, что ушёл к любовнице.
Он побледнел. Смотрел на меня и молчал. В первый раз в жизни молчал.
— Ты... — начал, но я перебила.
— Я ещё в ЖКХ подала заявку, чтобы тебя из квартиры выписали. Ты же здесь не живёшь. У меня свидетели есть, тётя Зина, соседи. И участковый подтвердит, что ты не появляешься.
Он вскочил, стул с грохотом упал.
— Лена, ты с ума сошла! Ты что творишь?!
Я встала и подошла к окну. За стеклом горели фонари, кто-то выгуливал собак, во дворе ребятня гоняла мяч. Обычный вечер. Спокойный.
— Я? — обернулась. — Я ничего, Саш. Просто ты сам сказал: кому я нужна с ипотекой. Вот я и решила — никому. Себе оставлю. Квартиру, ипотеку и эту жизнь. Без тебя.
Он хотел что-то сказать, открыл рот, но я уже вышла из кухни. Прошла в спальню, достала с антресолей чемодан — тот самый, старый, с наклейками. Открыла, вытряхнула оттуда его старые свитера, которые забыл забрать. Поставила у двери.
— Забирай, — сказала из прихожей. — И ключи оставь на тумбочке.
Он вышел через минуту. Молча, с чемоданом. Дверь закрылась тихо, без хлопка. Я стояла, слушала, как затихают шаги на лестнице, а потом налила в чайник воды. Достала заварку, любимую чашку — ту, что уцелела, с васильками. Села у окна и стала ждать, когда закипит.
Завтра суббота. Надо к маме съездить. Помочь на даче, грядки перекопать. Племянница Катя обещала приехать на лето, поможет. А там, глядишь, и рассосётся как-нибудь. Ипотека, она не вечная. И жизнь тоже.
Чайник закипел. Я заварила свежий чай, добавила малинового варенья — того самого, маминого. Вкус детства, тёплый и сладкий. За окном стемнело, в доме напротив зажглись окна. Кто-то ужинал, кто-то смотрел телевизор, кто-то ссорился, кто-то мирился. Обычная жизнь.
Я обхватила чашку ладонями и улыбнулась. Впервые за эту неделю.