– Ну мам, ты пойми, это же просто мертвый капитал! Три комнаты! Три! А ты одна. Зачем тебе этот бальный зал? Ты в одной спальне спишь, на кухне ешь, а гостиная у тебя зачем? Пыль собирать? А мы с Викой и Денькой в двушке ютимся, ипотеку платим, воздуха не видим. Это нерационально, мам, просто глупо!
Дмитрий нервно ходил по кухне, размахивая руками. Его лицо, обычно спокойное и даже флегматичное, сейчас покрылось красными пятнами. Он то и дело хватался за спинку стула, словно хотел швырнуть его, но сдерживался.
Галина Петровна сидела у окна, глядя на то, как ветер треплет ветки старой березы во дворе. Ей было шестьдесят два года, и за свою жизнь она повидала многое, но вот такой агрессии от единственного сына не ожидала. Она медленно помешивала ложечкой давно остывший чай. Звон серебра о фарфор в тишине казался оглушительным.
– Дима, сядь, пожалуйста. У меня голова кружится от твоего мельтешения, – тихо попросила она.
– Голова у нее кружится! – фыркнул сын, но все же сел, шумно выдохнув. – Мама, я тебе дело предлагаю. Мы продаем твою трешку. Она в центре, дом сталинский, потолки высокие – уйдет за бешеные деньги. На эти средства мы закрываем нашу ипотеку, берем трешку в новостройке, а тебе покупаем отличную однокомнатную. В новом районе, с ремонтом, на первом этаже, чтобы тебе по лестницам не бегать. И еще деньги останутся! На дачу, на санаторий, на что хочешь!
Галина Петровна перевела взгляд на сына. Когда он стал таким? Таким расчетливым, жестким, чужим? Она помнила его маленьким мальчиком, который приносил ей одуванчики и обещал, что когда вырастет, построит ей замок. Замок он не построил, зато теперь пытался отобрать тот единственный угол, который она создавала всю жизнь.
– Дима, я не хочу в новый район. Здесь моя поликлиника, здесь мои подруги, здесь парк, где мы с твоим отцом гуляли. Я знаю каждую трещинку в асфальте. А там что? Бетонные коробки в поле? И соседей никого не знаю.
– Соседи! – Дмитрий закатил глаза. – Да кому нужны твои соседи? Бабки эти сплетницы? Мам, ты эгоистка. Вот честно. Ты думаешь только о своем комфорте, а о том, что внуку тесно, ты не думаешь. Деньке скоро в школу, ему нужна своя комната, а мы с Викой в проходной живем.
– Так вы же сами эту квартиру выбирали, Дима. Я вам предлагала помощь с первым взносом, я отдала все накопления отца. Вы могли взять трешку в спальном районе, но Вика захотела «элитный комплекс». Вот и получили – элитную тесноту.
При упоминании жены Дмитрий снова вспыхнул.
– Не трогай Вику! Она хочет лучшего для семьи. И она права: сидеть одной на восьмидесяти квадратных метрах – это преступление, когда родные люди нуждаются. В общем так, мама. Я уже с риелтором договорился. Завтра придут оценивать. Будь дома.
Он встал, давая понять, что разговор окончен.
– Я никого не пущу, – твердо сказала Галина Петровна, хотя внутри у нее все дрожало. – Это моя квартира. Я собственник. И я решаю, кто сюда придет.
– Ах, собственник... – Дмитрий недобро усмехнулся, уже стоя в дверях. – Ну смотри, мама. Не доводи до греха. Мы по-хорошему хотим. А то ведь знаешь, как бывает... Старость – не радость, память подводить начнет, газ забудешь выключить... Опеку назначат.
Он вышел, громко хлопнув дверью. Галина Петровна осталась сидеть в тишине, чувствуя, как ледяной холод ползет по спине. Это была угроза. Ее родной сын, которого она вынянчила, выучила, которому отдавала последний кусок в девяностые, только что намекнул, что может признать ее недееспособной, чтобы заполучить квартиру.
Слезы не текли. Было просто страшно и горько. Она встала, прошла по квартире. Паркет скрипнул, приветствуя хозяйку. Вот гостиная с большим дубовым столом, за которым собирались гости. Вот спальня, где она провела лучшие годы с мужем. Вот бывшая детская Димы, которую она переделала в библиотеку и мастерскую для рукоделия. Каждая вещь здесь дышала историей. И теперь все это предлагалось променять на «однушку» на окраине, где из окна видны только стройка и мусорные баки?
Вечером позвонила невестка. Вика, как всегда, начала елейным голосом, от которого у Галины Петровны сводило скулы.
– Галина Петровна, здравствуйте! Как ваше здоровье? Давление не шалит? А то Дима пришел такой расстроенный, говорит, вы его совсем не слышите.
– Здравствуй, Вика. Я прекрасно слышу. И понимаю тоже прекрасно.
– Ну зачем вы так? Мы же добра желаем. Вы поймите, мы сейчас в таком положении... Цены растут, Денису репетиторы нужны, секции. А ваша квартира – это актив. Он должен работать. Зачем вам три комнаты? Вам же убирать тяжело. А в новой студии...
– В студии? – перебила Галина Петровна. – Дима говорил про однокомнатную.
– Ой, ну сейчас такие планировки, евро-однушки, это почти студия, но очень удобно! Все под рукой! И коммуналка копеечная. Вы же пенсионерка, вам экономить надо.
– Я не жалуюсь на пенсию, Вика. И на квартплату мне хватает.
– Это пока! – голос невестки затвердел. – А потом? Лекарства, врачи... Кто помогать будет? Мы? А с чего нам помогать, если мы ипотеку тянем? Вы, Галина Петровна, о будущем подумайте. Если вы нам сейчас навстречу не пойдете, то и мы потом... сами понимаете. У нас своя жизнь, свои проблемы.
Это был уже второй ультиматум за день. Шантаж одиночеством. Самый подлый вид шантажа.
– Я поняла твою позицию, Вика. Спокойной ночи.
Галина Петровна положила трубку и отключила телефон. Ей нужно было подумать. Она не спала всю ночь, ворочалась, пила валерьянку. В голове крутились страшные мысли. Она вспомнила свою соседку, Марию Семеновну. Та тоже поддалась уговорам дочери, разменяла свою квартиру, переехала к ним, чтобы «помогать с внуками». И что теперь? Живет в проходной комнате на птичьих правах, дочь на нее кричит, зять курит прямо в квартире, а внуки ни во что не ставят. Мария Семеновна часто заходила к Галине поплакать, жалела, что отдала свою волю.
«Нет, – решила Галина Петровна под утро. – Я такой судьбы не хочу. Но и воевать с сыном сил нет. Нужно действовать хитрее».
Утром она привела себя в порядок, надела лучшее пальто и поехала в центр. Не к врачу и не в магазин, а в юридическую контору, где работала ее старая знакомая, Ирина Павловна.
Через два дня Дмитрий явился снова. На этот раз не один, а с Викой. Они вошли как хозяева, даже не спросив разрешения. Вика сразу прошла в гостиную, оглядывая стены оценивающим взглядом.
– Обои, конечно, менять надо, – заявила она безапелляционно. – И паркет циклевать. Но вид из окна хороший, это плюс к цене. Дима, звони риелтору, пусть поднимается.
– Подождите, – Галина Петровна вышла из кухни, вытирая руки полотенцем. – Никакого риелтора не будет.
– Опять двадцать пять! – вздохнул Дмитрий. – Мам, мы же все решили. Не начинай.
– Я не начинаю, Дима. Я заканчиваю. Садитесь. Разговор есть.
В ее голосе было столько металла, что Дмитрий и Вика переглянулись и сели на диван. Галина Петровна опустилась в кресло напротив. Она положила на журнальный столик плотную папку.
– Вы очень настойчиво требуете, чтобы я распорядилась своей собственностью, – начала она спокойно. – Вы угрожаете мне опекой, богадельней, одиночеством. Вы считаете, что эта квартира – ваш законный трофей, который просто временно находится у меня.
– Ну зачем так грубо, – поморщилась Вика. – Мы семья...
– Семья не шантажирует стариков, – отрезала Галина Петровна. – Семья помогает. Но не суть. Я подумала над вашими словами. Вы правы, я не вечна. И нужно привести дела в порядок.
Глаза Дмитрия загорелись.
– Вот! Я же говорил! Мама, ты мудрая женщина! Значит, продаем?
– Нет. Не продаем. Я составила завещание.
Вика фыркнула:
– Завещание? Ну это понятно, что после... кхм... все нам достанется. Но нам деньги сейчас нужны, Галина Петровна! Сейчас! А ждать мы можем еще лет двадцать!
– Вот именно, – кивнула Галина Петровна. – Лет двадцать, а то и тридцать. У нас в роду все долгожители. Но суть не в этом. Дима, открой папку. Почитай.
Дмитрий недоуменно потянулся к папке, открыл ее. Сверху лежал документ на гербовой бумаге с печатью нотариуса.
– Что это? – он начал читать, и его брови поползли вверх. – «Завещание... настоящим удостоверяю... все мое имущество, в том числе квартиру по адресу...»
Он замолчал, побледнел, потом перечитал еще раз, шевеля губами.
– Что там? – нетерпеливо спросила Вика, заглядывая ему через плечо. – На Дениса написала? Или на тебя?
Дмитрий поднял на мать глаза, полные ужаса и непонимания.
– Мама... Это что? «Благотворительный фонд помощи бездомным животным "Верный друг"»? Ты шутишь?
– Никаких шуток, – спокойно ответила Галина Петровна. – Все оформлено официально, заверено нотариусом. В случае моей смерти квартира переходит фонду. Вам не достанется ни метра. Ни студии, ни кирпичика, ни гвоздя.
– Ты с ума сошла?! – взвизгнула Вика, вскакивая с дивана. – Кошкам?! Квартиру в центре – драным кошкам?! Дима, сделай что-нибудь! Она точно не в себе!
– Сядь! – рявкнул Дмитрий на жену, не сводя глаз с матери. – Мама, ты это серьезно? Ты лишаешь родного сына наследства? Ради собак?
– Я лишаю наследства не сына, – Галина Петровна грустно улыбнулась. – Я лишаю наследства алчных людей, которые забыли, что такое совесть. Ты, Дима, сказал, что моя квартира – это мертвый капитал. А я решила сделать его живым. Пусть он помогает тем, кто действительно нуждается и кто не предаст.
– Но это незаконно! – закричала Вика. – Мы оспорим! Мы докажем, что вы были невменяемы!
– Попробуйте, – пожала плечами Галина Петровна. – Я вчера прошла полное психиатрическое освидетельствование. Справка там же, в папке, под завещанием. Я абсолютно здорова, дееспособна и отдаю отчет своим действиям. Любой суд подтвердит мою волю. Статья 1119 Гражданского кодекса РФ: «Свобода завещания». Завещатель вправе по своему усмотрению завещать имущество любым лицам.
Дмитрий листал бумаги. Справка из диспансера, заключение врача, завещание. Все было чисто, комар носа не подточит.
– Мам... – голос сына дрогнул. – Но почему? За что? Мы же просто хотели улучшить жилищные условия...
– За счет того, чтобы ухудшить мои? – Галина Петровна посмотрела ему прямо в глаза. – Дима, ты не просто хотел разменять квартиру. Ты угрожал мне. Ты говорил про опеку. Ты привел в мой дом чужих людей, чтобы они оценивали мои стены, пока я еще жива. Ты вел себя так, будто меня уже нет.
В комнате повисла тишина. Вика тяжело дышала, сжимая кулаки. Ее мечта о просторной квартире и закрытой ипотеке рассыпалась в прах прямо на глазах.
– И что теперь? – глухо спросил Дмитрий. – Ты нас вычеркнула из жизни?
– Это зависит от вас, – Галина Петровна взяла папку и закрыла ее. – Завещание – это не дарственная. Его можно изменить. Можно переписать. Хоть завтра, хоть через десять лет.
Дмитрий встрепенулся. В его глазах появилась надежда.
– Что мы должны сделать?
– Для начала – оставить меня в покое. Забыть слово «размен», «продажа», «студия». Прекратить давить, шантажировать внуками и угрожать. Если я пойму, что вы снова стали моей семьей, а не стервятниками, я подумаю над тем, чтобы изменить завещание в пользу внука. Не тебя, Дима, и не Вики. А Дениса. Когда он станет совершеннолетним.
– Но это же ждать... – начала было Вика, но Дмитрий грубо перебил ее:
– Заткнись!
Он встал, прошелся по комнате. Было видно, как в его голове крутятся шестеренки. Он понимал, что проиграл. Понимал, что если продолжит давить, мать из принципа оставит все как есть. Она всегда была мягкой, но если упиралась – сдвинуть ее было невозможно. Характер у нее был отцовский.
– Хорошо, мам, – сказал он, ссутулившись. – Я понял. Мы... перегнули палку. Извини.
– Перегнули? – фыркнула Вика. – Да она издевается над нами! Дима, пошли отсюда! Пусть живет со своими собаками!
Она выскочила в коридор. Дмитрий задержался.
– Мам, а ты правда... про собак? Или это блеф?
– Дима, я никогда не блефую в таких вопросах. Копия завещания лежит у нотариуса. Вторая копия – у директора фонда. Если со мной что-то случится, они придут на следующий же день.
Дмитрий поежился.
– Я понял. Еще раз извини. Мы пойдем.
Когда за ними закрылась дверь, Галина Петровна не стала пить валерьянку. Она пошла на кухню, заварила себе свежий чай с мятой и достала любимое печенье. Руки у нее больше не дрожали.
Она знала, что теперь они не посмеют ее тронуть. Наоборот, теперь они будут пылинки с нее сдувать. Звонить, интересоваться здоровьем, привозить внука, поздравлять с праздниками. Не из любви, конечно. Из страха потерять миллионы. Но худой мир лучше доброй ссоры. А любовь... Любовь она найдет в чем-то другом. Может, и правда начнет помогать приюту. Животные, по крайней мере, не предают.
На следующий день телефон зазвонил с самого утра.
– Галина Петровна, доброе утро! – щебетала Вика, словно вчерашней сцены не было. – А мы тут подумали, может, вам на выходных Дениску привезти? Он соскучился, бабушку хочет видеть. И продуктов привезем, тяжелое же таскать нельзя. Что вам купить? Молочка? Фруктов?
Галина Петровна улыбнулась своему отражению в зеркале.
– Привозите, Вика. Денису я рада. А продуктов не надо, у меня все есть. И да, Вика...
– Да, Галина Петровна?
– Не забудьте, что в субботу я занята. Иду в приют, волонтерить. Так что привозите внука в воскресенье.
В трубке повисла пауза, полная сдерживаемого раздражения, но голос невестки остался сладким:
– Конечно, конечно! Как скажете! В воскресенье так в воскресенье.
Жизнь возвращалась в привычное русло, только теперь правила в ней устанавливала она. Галина Петровна подошла к окну. Ветер стих, береза стояла спокойно, греясь на солнце. Квартира, ее крепость, осталась неприступной.
Через месяц Дмитрий приехал один, без жены. Привез лекарства, починил кран в ванной, который подтекал уже полгода. Сидел на кухне, пил чай, смотрел в пол.
– Мам, – сказал он тихо. – А ведь ты права была. Вика... она совсем с катушек слетела с этой квартирой. Пилит меня каждый день, что я лопух, что упустил наследство. А я смотрю на нее и думаю: а если я заболею или состарюсь, она меня так же в утиль спишет?
Галина Петровна положила руку сыну на плечо.
– Люди проверяются деньгами и квартирным вопросом, сынок. Это тяжелое испытание. Не все его проходят.
– Я, кажется, тоже не прошел, – горько усмехнулся он.
– У тебя есть шанс пересдать экзамен. Пока я жива – шанс есть всегда.
– А завещание... ты правда его не перепишешь?
– Пока нет, Дима. Пусть полежит. Оно меня греет лучше батареи. Дисциплинирует, знаешь ли.
Дмитрий кивнул.
– Понял. Справедливо.
В тот вечер они впервые за долгое время поговорили по душам. Не о метрах и ипотеках, а о жизни, о воспоминаниях, о том, каким был отец. Дмитрий уходил задумчивый, но какой-то просветленный.
А Галина Петровна, закрыв за ним дверь, подошла к секретеру. Достала папку. Погладила гербовую бумагу. Завещание было настоящим. Фонд «Верный друг» действительно существовал, и она действительно отписала им квартиру. Но был там один пункт, мелким шрифтом, который она сыну не показала. Пункт о том, что завещание теряет силу, если наследник первой очереди предоставит доказательства должного ухода и содержания матери в течение последних пяти лет ее жизни.
Это была ее страховка. И ее надежда. Надежда на то, что сын вспомнит, что он человек, а не калькулятор.
Прошло полгода. Вика перестала звонить, обидевшись окончательно, и даже ходили слухи, что у них с Димой дело идет к разводу – не только из-за квартиры, там много чего накопилось. Зато Дима стал появляться чаще. Сначала с кислой миной, потом привык, втянулся. Стал привозить Дениса, они вместе ходили в парк. Внук рос, задавал вопросы, смеялся.
Однажды Дима пришел с огромным букетом хризантем. Просто так, без повода.
– Мам, я тут подумал... Мы решили с Викой разъехаться. Поживу пока на съеме, а там видно будет. Тяжело с ней, только о деньгах и говорит.
– Поживи, сынок. Осмотрись.
– Мам, а можно я у тебя переночую? Просто отоспаться хочу. В тишине.
Галина Петровна посмотрела на него. В его глазах уже не было того алчного блеска. Была усталость и растерянность.
– Оставайся, Дима. Твоя комната свободна. Я там ничего не меняла.
И в этот момент она поняла, что квартира – это не просто стены и метры. Это место, куда могут вернуться блудные сыновья, когда жизнь побьет их своими уроками. И ради этого стоило держать оборону.
А завещание... Пусть лежит. На всякий случай. Люди – существа слабые, им иногда нужно напоминание о том, что совесть стоит дороже любой недвижимости в центре.
Будем рады, если вы подпишетесь на наш канал, поставите лайк и расскажете в комментариях, как бы вы поступили на месте героини.