— Лёшенька, — голос в трубке у бабушки Нади был такой, будто она докладывала о небольшой, но неприятной природной катастрофе. — Борька пилу забрал. И топор, между прочим, тоже. Сказал — на неделю. Это месяц назад было.
— Понял, — сказал я.
— Ты не переживай, я так...
— Бабуль. Я всё понял.
Она замолчала. Я слышал, как за окном у неё что-то скрипит — калитка, наверное, или ставня. Деревенские звуки, которые я помню с детства.
— Ну и хорошо, — сказала она наконец. — Картошка в этом году хорошая.
Про картошку я даже не спрашивал. Я уже думал про Бориса.
***
За окном автобуса сначала плыл город — серый, плоский, с рекламными щитами и светофорами. Потом постепенно сдался. Сначала ушли многоэтажки, потом частный сектор.
За окном расстилались поля, лесополосы, редкие деревеньки с покосившимися заборами. Через приоткрытую форточку потянуло чем-то живым — скошенной травой, навозом, цветами — всем тем, что в городе называют «запахом деревни» и морщатся, а здесь это просто воздух.
Я ездил к бабушке много лет подряд, каждое лето. Сначала — потому что возили родители. Потом — по привычке. Потом — потому что понял: это не привычка, а что-то другое. Что-то вроде обнуления.
Мне тридцать восемь. Не женат — не потому что не было возможности, а потому что каждый раз что-то шло не так. Или я шёл не так.
Квартира в городе, работа с понедельника по пятницу, иногда по субботам. Мог бы поехать на море, в горы, с компанией — всё это существовало. Но в июне я неизменно садился в автобус и ехал к бабушке. Помогать по хозяйству, есть пироги, смотреть, как темнеет небо над деревней.
Про Бориса я думал всю дорогу. Сосед, значит. Взял инструмент у пожилой женщины, которая живёт одна, и не вернул. Месяц. При этом, судя по интонации бабушки, она его не осуждала — просто вздыхала.
Ладно. Приеду — поговорю.
***
Бабушка встретила меня у ворот, как всегда — в переднике, руки в муке.
— Пирог как раз доходит, — объявила она вместо приветствия. — Пойдём, я чай поставила.
Дома пахло корицей и старым деревом. Я опустил сумку в сенях, прошёл на кухню, сел на табуретку у окна. За окном вечерело — небо над огородом наливалось тёплым розовым.
— Бабуль, а Борька у себя?
— Должен быть. А ты что, прямо сейчас пойдёшь?
— Да, пока светло.
Она поставила передо мной кружку с чаем и посмотрела на меня внимательно.
— Лёшка, ты не ругайся там!
— Я и не ругаюсь.
— Знаю я тебя.
— Бабуль.
— Добрый он, просто безалаберный. Возьмёт — и забудет. Не со зла.
— Я понял. Поговорю.
Она вздохнула и пошла к плите. Пирог был с малиной. Я допил чай, взял куртку и пошёл к соседу.
***
Деревня вечером — это совсем другое, чем деревня днём.
Длинные тени ложатся поперёк дороги. Где-то за огородами собака лает в никуда, лениво и привычно. Коров уже загнали. Тихо.
Дом Бориса стоял через три участка. Я знал его с детства — синие ставни, облезлый штакетник, большая яблоня во дворе. Калитка не заперта.
Я постучал в дверь.
Тишина. Потом — шаги.
Дверь открылась.
На пороге стояла девушка.
Рыжая — не натуральная рыжина, а крашеная, яркая, почти медная. Лет двадцати пяти, не больше. Смотрела на меня без улыбки, с тем выражением лица, которое означает: «Что надо?»
— Добрый вечер, — сказал я.
— Добрый.
— Борис дома?
— Нет. — Она опёрлась о косяк. — Три дня назад уехал. Я его племянница. Маша.
— Лёха. Сосед, через три дома. — Я кивнул в сторону бабушкиного дома. — Ваш дядя взял у моей бабушки пилу и топор. Месяц назад. Не вернул.
Маша смотрела на меня с тем вежливым безразличием, которое хуже открытого хамства.
— Я в его дела не лезу.
— Понимаю. Топор в сарае не видели случайно?
— Нет.
— Можно посмотреть?
Она помолчала секунду. Потом повела плечом.
— Смотри. Сарай открыт.
И ушла в дом. Просто повернулась и ушла.
***
В сарае у Борьки царил образцово-показательный хаос. Грабли, вёдра, мотки верёвки, какие-то доски, ящики с непонятным содержимым, велосипед без колеса.
Я методично перебирал всё это добро, переступал через ящики, заглядывал в углы. Пилу нашёл — стояла за поленницей, рукоятью вниз. Топора не было.
Я уже собирался уходить, когда краем глаза заметил: в маленьком окошке сарая — тень. Кто-то стоял у окна и смотрел на мою работу. Я не повернул голову сразу. Подождал. Потом медленно поднял взгляд.
Тень метнулась в сторону.
Я взял пилу и пошёл к дому.
Постучал.
— Пилу нашёл. Топора нет.
Маша стояла у плиты и помешивала что-то в кастрюле. Не обернулась.
— Значит, нет.
— Значит, нет, — согласился я. — Слушайте, а вы вообще как тут? Одна? Дядя уехал, дрова, наверное, нужны будут...
Теперь она обернулась. Посмотрела с лёгким удивлением, будто я сказал что-то неожиданное.
— Не принцесса. Справлюсь.
— Не сомневаюсь. Просто по-соседски предлагаю. Завтра дрова колоть буду — зайти, помочь?
Пауза. Она снова повернулась к плите.
— Заходи, — сказала она. — Если не лень.
***
Обратно шёл и проводил сам с собой воспитательную беседу.
Лёха, ты приехал помочь бабушке. Ты приехал поговорить с соседом. Не для того, чтобы флиртовать с рыжей племянницей, которая смотрит сквозь тебя как сквозь оконное стекло.
Но в сарай-то зачем смотрела?
Я улыбнулся в темноту и пошёл домой.
***
На следующий день я встал в семь, наколол дров у бабушки, починил отваливавшуюся доску на крыльце, прибил наличник на окне — он болтался уже, кажется, года два.
Бабушка ходила следом и говорила, что не надо ничего делать, что у неё и так всё хорошо.
— Ага, — отвечал я, прибивая наличник.
В полдень пришёл к Борькиному дому.
Маша уже у калитки, будто ждала. Или просто увидела меня издалека.
— Пришёл, — констатировала она.
— Как и обещал, — сказал я.
Она посторонилась, пропуская во двор.
Дров было немного — берёзовые чурки, сырые, тяжёлые. Я поработал с час. Маша время от времени выходила во двор — то за чем-то в сарай, то просто постоять. Молчала. Я тоже не навязывался.
Потом она вынесла кружку с молоком и поставила на поленницу рядом со мной.
— Спасибо, — сказал я.
Она кивнула и пошла обратно.
***
Той же ночью она постучала в бабушкин дом.
Я открыл дверь и увидел Машу — взволнованную, хотя всем видом старавшуюся этого не показывать. Она держала кофту в руках, хотя было тепло.
— Там кто-то летает, — сказала она. — В сенях. Шелестит.
— Где именно?
— Под потолком. Я зашла, а там...
Она не договорила. Просто показала рукой.
Я взял фонарик.
У Бориса в сенях было темно и пахло старым деревом и пылью. Луч фонарика скользнул под потолок — и я сразу увидел её. Летучая мышь металась в углу, тыкаясь в бревно и не находя выхода. Небольшая, чёрная, совершенно несчастная.
— Вот она, — сказал я.
— Вижу, — ответила Маша из-за моего плеча. — И что теперь?
— Выпустить.
— Как?
— Руками.
Она помолчала.
— Ты серьёзно?
— Они не кусаются просто так. Она испугана, ей нужно помочь.
Я медленно протянул руку. Мышь метнулась в сторону, потом — снова в угол. Я подождал. Протянул ещё раз. И поймал — аккуратно, ощущая, как она дрожит.
Вышел на улицу, разжал руки.
Мышь на секунду замерла — и растворилась в темноте. Беззвучно.
— Вот и всё, — сказал я.
Маша стояла рядом и смотрела в ту сторону, куда она улетела.
— Страшно было? — спросил я.
— Нет, — сказала она. — Почти нет.
— Прогуляться хочешь? Пока не отпустило — всё равно не заснёшь.
Она посмотрела на кофту в руках. Накинула.
— Хорошо. Пойдём.
***
Поле за деревней ночью — это как другая планета. Небо широкое, звёзды низкие, трава под ногами шуршит.
Дорога — просёлочная, в темноте еле видна, угадываешь больше по привычке. Где-то далеко, за полосой леса, мерцали огни соседней деревни.
Сначала мы шли молча. Потом — заговорили про дядю. Она рассказала, что Борис — человек хороший, но рассеянный до изумления. Может взять и забыть. Может пообещать и забыть. Не со зла.
— Мне бабушка то же самое говорила, — сказал я.
— Вот видишь.
— Это не оправдание.
— Согласна. Но и не приговор.
Потом выяснилось, что она много читает. Я спросил — что именно?
— Сейчас — Стендаль. До этого — Лесков, Толстой, Чехов. Я телевизор лет пять уже не смотрю.
— Принципиально?
— Незачем. Информационный шум.
Я шёл рядом и думал: вот тебе и пигалица.
Она говорила про деревню — не с восторгом дачника и не с тоской уехавшего, а спокойно, как говорят про место, которое понимают. Ч
то здесь время другое. Что люди другие — медленнее, честнее, злее иногда, но честнее. Что в городе она чувствует себя как на вокзале: все куда-то торопятся, а куда — непонятно.
— Ты учишься? — спросил я.
— Заочно. Педагогический. Буду учить детей литературе.
— Это хорошо.
— Я тоже так думаю.
Мы прошли уже, наверное, километра три — незаметно, потому что идти было легко. Потом развернулись обратно. На обратной дороге она споткнулась на кочке — схватила меня за локоть, удержалась, засмеялась.
— Темно.
Мы шли уже плечом к плечу. Никто не отодвигался.
***
Неделя пролетела как один длинный день.
Утром — работа у бабушки: дрова, изгородь, крыша над сараем, которая начала подтекать. Руки были заняты, голова — нет. Голова была занята вечером.
Мы встречались каждый день — никто не договаривался, просто так выходило. В восемь вечера я шёл по дороге в сторону поля, и она уже стояла у калитки. Или я стоял у калитки, и она выходила через минуту.
Мы ходили по той же дороге, говорили про разное — про книги, про работу, про то, что бывает в жизни, когда ждёшь одного, а получается другое.
Однажды она рассказала про преподавателя на заочке, который считал, что деревенским в педагогике делать нечего — «слишком узкий кругозор». Она сдала ему сессию на отлично и больше не здоровалась.
— Правильно, — сказал я.
В другой раз я рассказывал про проект, который год вёл и который закрыли в последний момент — просто потому что сменился руководитель, которому было неинтересно. Она слушала внимательно, не перебивала. Потом сказала:
— Жалко. Но ты же знаешь, что сделал правильно. Это остаётся.
Дрова у Борьки я всё же наколол — уже не как предлог, а просто потому что надо. Борис вернулся на пятый день. Сосед невысокий, круглый, с виноватым лицом человека, который всегда что-нибудь забывал.
— Лёха! — сказал он радостно. — Ты уже здесь? А я тут...
— Борь, топор отдай.
— Да, да, слушай, я... — он почесал затылок. — Отдам. Вот честное слово. И пилу.
— Пилу я уже забрал.
— Ну и правильно, ну и молодец.
Я смотрел на него и понимал, что злиться невозможно. Бабушка права. Просто безрукий. Просто забывчивый. Бывают и такие.
***
В последний вечер мы пошли к реке. Маша знала тропинку через поле — узкую, заросшую по краям, но хожую.
Закат в тот день был неправдоподобный: оранжевый, глубокий, с длинными тёмными облаками, которые резали небо горизонтально.
Мы сидели на берегу. Пахло водой и сеном. Говорили мало.
— Завтра уезжаешь? — спросила она.
— Завтра.
— Когда в следующий раз приедешь?
— Не знаю. Постараюсь — раньше, чем через год.
Она кивнула и смотрела на воду.
— Будем созваниваться? — спросил я.
— Будем.
— Ты в сентябре как? Сессия?
— В октябре. Сентябрь свободен.
— Приедешь?
Она повернулась ко мне. В глазах что-то мелькнуло.
— Приеду, — сказала она просто. — Если позовёшь.
— Зову.
— Тогда приеду.
***
Бабушка провожала меня с утра. Стояла у ворот в переднике — видимо, пироги не ждут. Сунула в сумку банку варенья, банку мёда и три луковицы.
— Луковицы зачем? — спросил я.
— Витамины.
— Бабуль.
— Бери, бери. И приезжай не в следующем июне, а раньше.
Я обнял её — маленькую, тёплую, пахнущую корицей.
Я уходил по деревенской улице и на перекрёстке оглянулся. Бабушка всё стояла у ворот и махала мне платком.
Я помахал.
***
Город встретил меня пробками и строительным шумом.
Квартира была такой же, какой оставил — всё на месте, всё привычно. Я разложил вещи, поставил на полку банки с вареньем и мёдом, луковицы зачем-то тоже положил рядом.
Телефон лежал на столе.
Маша написала первой — уже вечером:
«Доехал?»
«Доехал. Как ты там?»
«Тихо. Дядька что-то ищет в сарае. Уже полчаса гремит.»
«Топор, наверное.»
«Наверное. Он же его тебе уже отдал?»
«Отдал.»
«Тогда не найдёт.»
***
Мы созванивались каждый день. Иногда по полчаса, иногда по два часа — это зависело не от темы разговора, а от того, как шёл вечер.
Я ловил себя на том, что в восемь часов начинаю поглядывать на телефон. Не ждал чего-то особенного — просто её голоса. Просто разговора.
Она рассказывала про книги, которые читала. Я рассказывал про работу, иногда смешное, иногда нет. Однажды она позвонила в обед — просто так, потому что шёл дождь и она смотрела в окно.
— У вас тоже дождь? — спросила она.
— Нет. Солнце.
— Несправедливо.
— Приезжай — поделюсь.
Пауза.
— Сентябрь скоро.
— Скоро.
Я иногда думал: Питер — это идея. Не сейчас, не в лоб — это была бы глупость. Но если она собирается учить детей литературе, педагогических институтов в городе хватает. С заочного можно перевестись. Люди переходят, бывает.
Я пока никому эту мысль не озвучивал — ни Маше, ни себе самому. Но уже что-то новое формируется...
Ещё можно почитать:
Ставьте 👍, если дочитали.
✅ Подписывайтесь на канал, чтобы читать еще больше историй!