Кухня в их «двушке» на окраине Тулы всегда была местом силы. Здесь пахло молотым кофе, запечённым яблоком и спокойствием. Катя любила эти сумерки, когда за окном выл февральский ветер, а на подоконнике дремал старый толстый кот Борис.
Но сегодня спокойствие треснуло. Трещина прошла прямо по середине кухонного стола, между тарелкой с остывшими сырниками и телефоном Андрея.
— Кать, ты пойми, она там совсем одна, — Андрей не смотрел в глаза. Он усердно ковырял вилкой край скатерти. — Соседка позвонила, говорит, мама за три дня дверь ни разу не открыла. Я приехал, а она сидит в темноте, на коленях старый фотоальбом, и даже чайник не ставила. Сказала: «Сынок, я, кажется, забыла, как дышать».
Катя почувствовала, как внутри всё сжалось. Она знала этот тон. Тон «спасателя», который Андрей включал каждый раз, когда его мама, Антонина Петровна, решала, что ей недостаточно внимания.
— Андрюш, — Катя старалась говорить мягко, — мы это обсуждали. Твоей маме семьдесят два. Она крепкая женщина, она сама копает картошку на даче так, что мы с тобой за ней не поспеваем. Что значит «забыла, как дышать»?
— Она стареет, Кать. И ей страшно. Она хочет продать свой домик в пригороде и переехать к нам. Вторую комнату — ну, ту, где ты хотела кабинет или детскую — мы обустроим под неё.
Катя медленно положила салфетку. В горле встал ком. Эта «вторая комната» была их мечтой. Они три года копили на ремонт, обдирали старые обои до бетона, сами шпаклевали стены. Катя уже купила туда уютное кресло-кокон и лампу с тёплым светом. Это должно было быть их личное пространство.
— Андрей, — голос её зазвучал твёрже. — Я понимаю, что это твоя мама. Но жить она с нами не будет.
В кухне повисла такая тишина, что стало слышно, как в коридоре капает кран. Андрей поднял голову. В его глазах читалась смесь обиды и искреннего непонимания.
— Ты это серьёзно? Ты предлагаешь мне бросить мать одну в неотапливаемом доме, когда ей плохо?
— Во-первых, дом отапливаемый, газ мы проводили в прошлом году, — Катя начала загибать пальцы. — Во-вторых, ей не «плохо», ей одиноко. Это разные вещи. Мы можем навещать её каждые выходные. Мы можем нанять ей помощницу, которая будет приходить и болтать с ней. Но здесь, в сорока восьми квадратах, втроём с Антониной Петровной... Ты сам понимаешь, что это конец нашей жизни.
— Какой жизни, Кать? Мы семья! А семья — это когда помогают!
— Семья — это мы с тобой, — отрезала Катя. — А наши родители — это наши корни. Корни должны питать дерево, а не забивать собой всю крону. Твоя мама — человек сложный. Она через два дня начнёт переставлять мои кастрюли, через неделю скажет, что я неправильно завариваю тебе чай, а через месяц мы с тобой перестанем спать в одной кровати, потому что «маме за стенкой неловко».
Андрей резко встал. Стул с грохотом отлетел назад.
— Я не ожидал, что ты такая черствая. Она тебя всегда любила! Пирожки эти передавала...
— Пирожки — это не повод отдавать свою жизнь в заложники, — тихо ответила Катя.
Андрей ушёл в спальню, громко хлопнув дверью. Катя осталась сидеть в темноте. Она вспомнила их первую встречу с будущей свекровью. Антонина Петровна тогда встретила их на пороге своего дома в накрахмаленном фартуке, но взгляд у неё был пронзительный, как у рентгенолога. Она осмотрела Катю с ног до головы и сказала: «Худенькая. Рожать будет тяжело. Ну да ладно, Андрей выбрал — нам терпеть».
И Катя терпела. Терпела советы по ведению хозяйства, терпела критику своей работы (Катя была корректором в местном издательстве, что Антонина считала «ерундой, а не делом»). Но пустить её в свой микромир, где каждый сантиметр был выстрадан и оплачен ипотекой — это казалось самоубийством.
Через час Андрей вышел из комнаты. Он был одет.
— Я поеду к ней. Переночую там. Ей страшно, Катя. А тебе, видимо, всё равно.
— Мне не всё равно на тебя, — крикнула она ему вдогонку. — Но если она сейчас переедет, мы разведёмся через полгода. Ты этого хочешь?
Андрей не ответил. Хлопнула входная дверь.
Ночь тянулась бесконечно. Катя ворочалась, прислушиваясь к пустоте квартиры. Без Андрея кровать казалась огромным ледяным полем. Она вспоминала, как они радовались покупке этой квартиры. Как ели пиццу на полу, потому что не было мебели.
«Неужели я правда злая?» — думала она.
Перед глазами стоял образ Антонины Петровны: маленькая женщина в пуховом платке, которая умеет манипулировать чувством вины так виртуозно, что позавидовал бы любой дирижёр.
Утром Катя поехала на работу с тяжёлой головой. В издательстве пахло типографской краской и суетой. Её коллега, мудрая Вера Степановна, сразу заметила неладное.
— Катерина, на тебе лица нет. Опять свекровь?
— Вера Степановна, Андрей хочет её к нам перевезти. Совсем. Навсегда. А я сказала «нет». Теперь я враг народа.
Вера Степановна поправила очки и вздохнула.
— Знаешь, деточка, в наше время говорили: «Две хозяйки на одной кухне — это к битой посуде». Но дело не в посуде. Дело в том, что ты сейчас защищаешь границы своего государства. Если сдашь границы — потеряешь независимость. Но и мужа потерять обидно. Тут хитрость нужна, а не лобовая атака.
— Какая хитрость? Он со мной не разговаривает!
— А ты не спорь с ним о морали. Говори о фактах. Мужчины факты лучше понимают, чем женские слёзы. И главное — предложи альтернативу. Не просто «нет», а «нет, потому что... но можно вот так».
Вечером Катя вернулась домой и увидела в прихожей чужие чемоданы. Огромные, обмотанные скотчем, пахнущие нафталином и старым шкафом. Из кухни доносился голос Антонины Петровны:
— ...и вот я говорю, Андрюшенька, занавесочки-то у вас совсем жиденькие. Солнце выжигать будет мебель. У меня там, в узле, есть хорошие, плотные, ещё с советских времён берегла. Завтра повесим.
Катя замерла в дверях. Сердце застучало в висках. Андрей стоял у плиты и виновато мешал ложкой в кастрюле.
— О, Катенька пришла! — Антонина Петровна сидела на «её» месте у окна. — Проходи, дочка. Я вот решила не дожидаться, пока вы созреете. Собралась — и на такси. Андрей помог донести. Ну что, будем обживаться?
Катя посмотрела на Андрея. Тот прятал взгляд. В этот момент она поняла: сейчас или никогда.
— Антонина Петровна, — голос Кати был ледяным, но спокойным. — Чаю хотите? Нам нужно очень серьёзно поговорить. О правилах этого дома.
Вечер превратился в затяжную осаду. Антонина Петровна, восседая на кухне, словно генерал в захваченной крепости, уже успела выставить на стол банку с мутными солёными огурцами и расстелить пожелтевшую вязаную салфетку поверх дорогой льняной скатерти, которую Катя купила в Икее перед самым закрытием.
— Катенька, — медовым голосом начала свекровь, — ты не обессудь, я по-простому. Зачем нам эти церемонии? Я вот привезла своё постельное, чистое, крахмальное. Твоё-то больно тонкое, просвечивает всё, как марля. А на таком и спать полезнее, спина гореть не будет.
Андрей суетился рядом, пытаясь угодить и жене, и матери. Он выглядел как человек, пытающийся удержать два расползающихся берега одной реки.
— Мам, ну Катя сама разберётся с бельём, — робко вставил он.
— Да что она разберётся, сынок? Молодая ещё, жизни не нюхала. Вон, шторы у вас — одно название. Я завтра свои повешу, с ламбрекенами. У меня в узле лежат, атласные, тяжёлые. Сразу уютнее станет, как в приличном доме.
Катя глубоко вдохнула. В голове эхом отозвались слова Веры Степановны: «Говори фактами, а не эмоциями». Она села напротив свекрови, сложив руки на столе.
— Антонина Петровна, — голос Кати был ровным, без единой нотки агрессии. — Мы рады, что вы доехали благополучно. Но давайте сразу договоримся: в этом доме хозяйка — я. Шторы останутся те, что висят. Ваше постельное бельё мы уберём в шкаф — на случай, если приедут гости. А сейчас, Андрей, помоги маме разобрать вещи в гостевой комнате. На пару дней.
Слово «гостевая» ударило по тишине кухни, как хлыст. Антонина Петровна замерла с вилкой в руке. Её губы обиженно сжались в узкую ниточку.
— На пару дней? — переспросила она, глядя на сына. — Андрюша, ты слышал? Мать родную — на пару дней? Как приживалку какую-то?
Андрей замялся, переводя взгляд с жены на мать.
— Кать, ну мы же говорили… Мама дом хочет продавать…
— Мы говорили о том, что маме нужно помочь, — отрезала Катя. — И мы поможем. Но продажа дома — дело не одного дня. Пока что, Антонина Петровна, вы у нас в гостях. И правила здесь мои. Завтра я составлю список продуктов, которые мы едим. Никакого зажаренного на сале мяса и никаких «советских» штор. Если вас это устраивает — располагайтесь. Если нет — завтра Андрей отвезёт вас обратно, и мы будем думать, как наладить ваш быт там.
Свекровь демонстративно прижала руку к сердцу.
— Ой, закололо… Андрюша, принеси корвалолу. Видишь, как меня встречают? Словом убить хотят.
Андрей бросился за аптечкой, бросив на Катю укоризненный взгляд. Катя же осталась сидеть неподвижно. Она знала: этот «сердечный приступ» — первая линия обороны. Если она сейчас дрогнет и начнёт извиняться — война проиграна навсегда.
Утро началось в шесть часов. Катя проснулась не от будильника, а от грохота посуды на кухне и запаха чего-то нестерпимо жирного. Она вышла из спальни и застыла в дверях.
На плите шипела огромная сковорода. Антонина Петровна, в своём неизменном фартуке, жарила гору оладий, щедро поливая их маслом. По всей кухне летали брызги, а новенькая вытяжка надрывно гудела, не справляясь с чадом.
— Доброе утро, хозяйка! — бодро провозгласила свекровь. — Решила вот сыночка покормить по-человечески, а то он у тебя совсем прозрачный стал на твоих салатах. И коту дала колбаски, а то сидит, бедный, сухари свои грызёт.
Кот Борис, обычно интеллигентно ждавший своего корма, сейчас с жадностью терзал кусок дешёвой «Докторской», от которой у него всегда случалось расстройство желудка.
— Антонина Петровна, я же просила, — Катя старалась держать себя в руках, хотя внутри всё клокотало. — Борису нельзя колбасу. И мы не едим жареное по утрам. Андрей, ты зачем это ешь? У тебя же изжога будет!
Андрей, уже уплетал вторую оладью, виновато хлюпая чаем.
— Кать, ну ладно тебе… Вкусно же. Как в детстве.
— В детстве у тебя не было гастрита, — напомнила Катя. — И в детстве ты не жил в квартире, где стены впитывают запах жира за пять минут.
Она подошла к плите и решительно выключила конфорку. Свекровь охнула.
— Ты что ж делаешь? Я недожарила!
— Этого достаточно. Антонина Петровна, у нас сегодня по плану визит к врачу. Раз уж вы жалуетесь на сердце, я записала вас в частную клинику к хорошему кардиологу. Прямо на десять утра.
— К частному? — подозрительно прищурилась старушка. — Это же деньги небось огромные? Не надо мне, я в свою поликлинику схожу, там меня все знают.
— В свою вы поедете в понедельник. А сегодня — здесь. И ещё, — Катя посмотрела свекрови прямо в глаза. — Днём мы с Андреем поедем к вам в дом. Нужно проверить трубы и забрать тёплые вещи. Вы останетесь здесь, отдохнёте.
— Как это — без меня в мой дом? — вскинулась Антонина Петровна. — Там же у меня всё… секреты мои!
— Мам, ну какие секреты? — засмеялся Андрей. — Катя права, надо всё проверить. Мало ли, вдруг замерзнет что.
Днём, когда они приехали в старый дом свекрови, Катя впервые за долгое время почувствовала облегчение. Здесь было тихо, пахло сухими травами и пылью. Андрей ушёл в подпол проверять насос, а Катя зашла в комнату Антонины Петровны.
На комоде, среди кружевных салфеток, стояла фотография. На ней — молодая Антонина, красивая, с волевым подбородком, стоит рядом с мужем у этого самого дома. Катя открыла ящик комода в поисках документов на газ, и её взгляд упал на тетрадь в серой обложке. Это был дневник.
Она не хотела читать, честно. Но страница была открыта, и крупный, размашистый почерк свекрови бросился в глаза:
«14 января. Опять тишина. Соседи уехали в город к детям. Вечером выла собака у Михалыча. Страшно так, что свет не тушу до утра. Андрюше звонить боюсь — скажет, опять мать выдумывает. А я не выдумываю, я просто боюсь умереть и что найдут меня только через месяц…»
Катя присела на край кровати. У неё защемило сердце. Это не была манипуляция. Это был настоящий, липкий, стариковский страх ненужности и забвения. Но тут же она увидела следующую запись:
«20 января. Придумала. Скажу, что сердце колет. Андрей добрый, он не бросит. А Катька поорёт и привыкнет. Куда она денется? Мужик — он там, где ему слаще поют. Главное — в квартиру заехать, а там я её быстро по струнке ходить научу. Сил у меня ещё много, на двоих хватит».
Катя закрыла дневник. Сочувствие испарилось, сменившись холодным расчётом. Значит, война не за выживание, а за власть.
Когда Андрей поднялся из подпола, Катя стояла у окна, спокойная и сосредоточенная.
— Андрюш, я тут подумала. Твоей маме действительно нельзя оставаться одной.
Андрей просиял.
— Катюш, я знал, что ты поймёшь! Ты у меня золото. Значит, перевозим окончательно?
— Нет, — Катя улыбнулась той самой улыбкой, от которой у её подчиненных на работе холодели спины. — Жить она с нами не будет. Но мы сделаем по-другому. Мы не будем продавать этот дом. Мы его сдадим.
— Кому? — удивился Андрей. — Тут же глушь.
— Ошибаешься. Тут рядом святой источник и новая турбаза. Спрос есть. А на эти деньги мы снимем Антонине Петровне однокомнатную квартиру в соседнем с нами подъезде. Она будет рядом, мы сможем заходить к ней каждый вечер. Но у неё будет своя кухня, свои оладьи и свои шторы с ламбрекенами.
— Она не согласится, — покачал головой Андрей. — Она хочет «вместе». Чтобы семья.
— Согласится, — уверенно сказала Катя. — Если мы правильно преподнесем это как её «собственный проект». Но сначала нам нужно пережить эти выходные.
Когда они вернулись, в квартире их ждал сюрприз. Все Катины комнатные растения были переставлены с подоконников на пол, потому что «цветам там холодно, а на их месте должны стоять иконы и рассада». Борис лежал на диване, объевшийся и несчастный.
Антонина Петровна сидела в кресле-коконе, которое Катя так берегла, и подрезала ножницами нитки на своей старой шали.
— Ну что, детки? Проверили хату? Всё на месте? — спросила она с победным видом.
— Всё на месте, мама, — Катя прошла на кухню, не снимая пальто. — Кстати, звонил кардиолог. Он сказал, что в вашем возрасте очень важна автономность. Слишком много людей в замкнутом пространстве — это стресс для сердца.
— Какой ещё стресс? — нахмурилась свекровь. — Мне с вами хорошо!
— А нам с вами будет ещё лучше, когда у вас появится своя личная резиденция, — Катя выложила на стол распечатку с сайта недвижимости. — Вот, Антонина Петровна. Квартира в доме напротив. Пятый этаж, лифт работает, балкон выходит прямо на наш двор. Вы будете видеть, когда Андрей приходит с работы. Будете заходить к нам на чай. Но спать вы будете в тишине и покое, на своих крахмальных простынях, и никто не будет запрещать вам жарить оладьи в семь утра.
Антонина Петровна замолчала. Идея «личной резиденции» явно зацепила её самолюбие, но сдаваться так просто она не собиралась.
— Это же сколько денег… — проворчала она. — Разорить меня хотите?
— Ни в коем случае. Ваш дом мы сдадим очень выгодно, я уже нашла клиентов — семейная пара, хотят тишины. Денег хватит и на аренду, и на лекарства, и ещё останется. Андрей будет вашим личным «министром финансов».
Свекровь посмотрела на сына. Андрей, получивший от Кати незаметный толчок локтем, воодушевленно закивал:
— Мам, это же статус! Своя квартира в городе, и при этом мы под боком. Будете как королева в изгнании, только без изгнания.
Антонина Петровна прищурилась, обдумывая маневр. Она поняла, что Катя раскусила её план «захвата территорий» и выстроила встречную линию обороны.
— Ладно, — наконец сказала она. — Посмотрим вашу квартиру. Но если там обои дурацкие — жить не буду!
Катя выдохнула. Первый бой был выигран. Но она знала, что впереди — самое сложное: переезд, обустройство и бесконечные попытки свекрови «просочиться» обратно под предлогом забытого давления или скуки.
Переезд в квартиру напротив занял две недели, которые Катя запомнит на всю жизнь. Это было похоже на эвакуацию антикварной лавки в условиях активных боевых действий. Антонина Петровна цеплялась за каждый узел, за каждую треснувшую чашку, утверждая, что «в городе такого не купишь, сейчас всё одноразовое».
Андрей, осунувшийся и тихий, курсировал между двумя подъездами с коробками. Катя же взяла на себя роль логиста и громоотвода. Она лично контролировала, чтобы «те самые» атласные шторы с ламбрекенами заняли своё почётное место в новой однушке свекрови.
— Ну вот, Антонина Петровна, — Катя обвела взглядом комнату. — Светло, тепло, и магазин на первом этаже. Красота!
Свекровь сидела на диване, поджав губы. Она оглядывала свои владения с видом низложенного монарха.
— Красота-то красота… Да только пусто тут. Эха много. Кто мне стакан воды подаст, если ночью прихватит? Телефон-то ваш небось на беззвучном будет?
— Мам, ну я же заходить буду каждое утро перед работой! — воскликнул Андрей, вытирая пот со лба.
— Заходить — это не жить, сынок. Ладно, идите. Оставляйте мать в каменном мешке.
Катя утянула Андрея за рукав, пока тот не начал извиняться за само своё существование. На лестничной клетке она прошептала:
— Сейчас начнётся самое сложное. Держись. Она будет проверять нас на прочность.
Прогноз Кати сбылся через три дня. В два часа ночи у Андрея зазвонил телефон. На экране высветилось: «Мамуля».
— Алло! Мам, что случилось? — Андрей подскочил на кровати, мгновенно проснувшись. — Что? Давление? Сердце? Сейчас, я бегу!
Катя тоже встала. Она видела, как муж дрожащими руками натягивает джинсы.
— Стой, Андрей. Позвони в скорую сначала. Если ей правда плохо, врачи приедут быстрее.
— Какая скорая, Кать! Она плачет в трубку, говорит, дышать не может!
— Андрей, — Катя взяла его за плечи. — Позвони в скорую. Я иду с тобой.
Когда они вбежали в квартиру напротив, Антонина Петровна лежала на диване в ночной рубашке, театрально прикрыв глаза. На столике стоял открытый пузырёк валерьянки.
— Ой, пришли… — прошелестела она. — Думала, не дождусь. Всё, Андрюшенька, кончаюсь я. Видно, климат тут не тот, воздух городской травит… Забирай меня к себе, хоть на коврике в прихожей умру, под присмотром.
Андрей уже готов был подхватить её на руки, но в этот момент в дверь позвонили. Это была бригада скорой помощи, которую Катя вызвала по дороге.
Увидев врачей в ярких куртках, Антонина Петровна заметно приободрилась и даже слегка покраснела.
— Ой, а зачем же… я же просто…
— Жалобы на боли в груди и нехватку воздуха, — четко отрапортовала Катя врачу. — Пациентке семьдесят два года.
Пожилой врач-кардиолог долго слушал сердце свекрови, измерял давление, снимал ЭКГ. Антонина Петровна под его строгим взглядом как-то съёжилась.
— Ну что, бабушка, — наконец сказал врач, складывая приборы. — Сердце у вас — как у космонавта. Давление сто двадцать на восемьдесят. Хоть сейчас на танцы. А вот нервишки надо лечить. Режим, прогулки и меньше телевизора.
Когда врачи ушли, в комнате повисла тяжелая тишина. Андрей стоял у окна, глядя на пустую ночную улицу. Его плечи были опущены. Он всё понял. Это не был приступ. Это была проверка.
— Мам, — тихо сказал он. — Больше так не делай.
— Да я же… мне же страшно было! — начала было она, но Андрей перебил её.
— Нам тоже было страшно. Катя чуть с ума не сошла. Если тебе страшно — звони и говори: «Сынок, мне скучно». Я приду. Но не ври про смерть. Это грех, мам.
Катя подошла к свекрови и присела на край дивана. Она не злилась. Ей было искренне жаль эту женщину, которая не умела просить о любви иначе, кроме как через страдания.
— Антонина Петровна, давайте начистоту, — мягко сказала Катя. — Мы вас любим. Но жить мы будем отдельно. Это не обсуждается. Если вы будете устраивать такие концерты, Андрей начнёт злиться, а я просто перестану брать трубку. Вам это нужно?
Свекровь молчала, глядя в пол. Её план «оккупации» провалился окончательно.
— Давайте договоримся, — продолжила Катя. — Завтра воскресенье. Мы придем к вам на обед. С вас — те самые оладьи, от которых у Андрея глаза светятся. А вечером мы все вместе сходим в кино. Там сейчас старый фильм показывают, вам понравится.
Антонина Петровна шмыгнула носом.
— В кино? Я сто лет в кино не была. Нарядиться надо…
— Вот и нарядитесь. А сейчас — спать.
Прошло три месяца. Жизнь потихоньку вошла в новое русло. Оказалось, что Антонина Петровна — женщина невероятно энергичная, если её энергию направить в мирное русло.
Катя помогла ей познакомиться с соседкой по подъезду, такой же «городской беженкой» Марией Ивановной. Теперь они вдвоем оккупировали лавочку у подъезда, но не для сплетен, а для обсуждения рассады, которую они выращивали на балконах.
Сдача дома в пригороде приносила стабильный доход, и Антонина Петровна с гордостью покупала Андрею «хорошие» рубашки, чувствуя себя не обузой, а добытчицей.
Одним майским вечером Катя и Андрей сидели на своей кухне. Борис, заметно постройневший и повеселевший, мурчал на коленях у Кати. В квартире пахло не корвалолом, а свежесрезанными тюльпанами.
— Знаешь, — Андрей обнял жену за плечи, — я тогда на тебя так злился. Думал, ты сердце из камня имеешь. А сейчас смотрю на маму — она как будто помолодела. Раньше она только и делала, что ждала моего звонка. А теперь у неё дел невпроворот: то выставка кошек, то с Марией Ивановной в парк…
— Это называется «своя жизнь», Андрюш, — улыбнулась Катя. — Когда мы лишаем родителей самостоятельности, мы лишаем их достоинства. Теперь она хозяйка в своём доме, а я — в своём. И поэтому мы можем любить друг друга на расстоянии вытянутой руки.
Раздался звонок в дверь. На пороге стояла Антонина Петровна. Она была в новом сиреневом платке, а в руках держала тарелку, накрытую полотенцем.
— Вот, — гордо сказала она. — Испекла. Катенька, это без сахара, как ты любишь, на овсяной муке. Попробовала — гадость редкостная, но раз ты так ешь, значит, полезно.
Они сели пить чай. Без споров, без упрёков, без невысказанных обид. Антонина Петровна рассказывала, как они с Марией Ивановной планируют штурмовать местный совет ветеранов, чтобы им обновили клумбы во дворе.
Катя смотрела на неё и понимала: мир — это не отсутствие конфликтов. Мир — это умение вовремя сказать «нет» ради того, чтобы потом сказать искреннее «да».
Когда свекровь ушла к себе, Андрей долго смотрел в окно, провожая взглядом её силуэт, мелькнувший в окне дома напротив. Она помахала ему рукой и задернула те самые атласные шторы с ламбрекенами.
— Спасибо тебе, — тихо сказал Андрей, прижимая Катю к себе.
— За что?
— За то, что не дала нам всем утонуть в одной лодке.
Катя улыбнулась. Она знала, что впереди будет ещё много моментов, когда Антонина Петровна попытается «дать совет» или «помочь по хозяйству». Но теперь у неё был иммунитет. Теперь она точно знала: любовь — это когда у каждого есть свой ключ от своей двери, но при этом все двери открыты для своих.
За окном цвела сирень. Её запах, густой и сладкий, врывался в открытое окно, смешиваясь с ароматом овсяного печенья. Это был запах их новой, взрослой и честной жизни. Без миллионеров и холдингов, зато со своим, честно отвоеванным счастьем.
