В анналах военной истории XX века есть страницы, написанные кровью, есть — написанные чернилами дипломатов, а есть такие, которые, кажется, писали сценаристы «Монти Пайтона», предварительно употребив что-то крепкое. 1963 год. Мир еще не отошел от Карибского кризиса. Планета балансирует на грани ядерного апокалипсиса. В джунглях Вьетнама разгорается пожар, который скоро поглотит американскую армию. А в это время в южной Атлантике две серьезные державы — Франция и Бразилия — на полном серьезе готовятся топить корабли друг друга.
Причина конфликта? Не нефть, не уран, не идеология и даже не спорные территории. Причиной стала Panulirus argus — лангуст, вкусный морской рак, который имел неосторожность обитать на континентальном шельфе Бразилии и тем самым спровоцировал один из самых курьезных, но потенциально опасных конфликтов эпохи Холодной войны. Это была «Война за лангустов», или, как ее называли французские остряки, «La guerre de la langouste».
История эта — идеальный срез эпохи, когда деколонизация, имперские фантомные боли и несовершенство международного морского права сплелись в тугой узел, разрубить который пытались эсминцами и авианосцами.
Гастрономическая геополитика
Чтобы понять, как вообще можно додуматься воевать из-за закуски к белому вину, нужно погрузиться в контекст начала 60-х. Франция под руководством генерала де Голля переживала непростые времена. Империя трещала по швам и разваливалась. Алжир был потерян, колонии в Африке получали независимость одна за другой. Для французского самолюбия это была серия болезненных ударов.
Одной из жертв деколонизации стали бретонские рыбаки. Суровые парни из портов вроде Камаре-сюр-Мер привыкли ловить лангустов у берегов Мавритании. Это были их традиционные угодья, их «огород». Но Мавритания, получив независимость, вежливо, но твердо попросила бывших хозяев на выход. Ловить там стало либо нельзя, либо слишком дорого.
А лангуст — это не просто еда. Это валюта. Это рабочие места в Бретани, регионе, который и так не отличался богатством. Это деликатес, без которого немыслимы парижские рестораны. Лишиться лангуста означало получить социальный взрыв в Бретани, а де Голлю, только что пережившему покушения и путчи, лишние проблемы с электоратом были нужны как рыбе зонтик.
Бретонцы, люди предприимчивые, посмотрели на карту и обнаружили, что такие же лангусты водятся у берегов Бразилии, в районе штата Пернамбуку. Расстояние их не пугало — трансатлантические переходы для рыбаков были делом привычным. В 1961 году первые французские траулеры появились у бразильских берегов и начали, что называется, «черпать» биоресурсы в промышленных масштабах.
Сначала все шло тихо. Но бразильские рыбаки (жангадас), выходившие в море на своих утлых парусных плотах, быстро заметили, что уловы падают. Французские суда, оснащенные современным оборудованием, работали как пылесосы, вычищая дно. Местные жители начали роптать. Жалобы дошли до Рио-де-Жанейро и новой столицы — Бразилиа.
Зоологический казус белли
Президентом Бразилии тогда был Жуан Гуларт — политик левого толка, популист и человек, которому очень нужно было показать народу, что он защищает национальные интересы. Когда ему доложили, что проклятые империалисты воруют народное достояние в виде ракообразных, он решил действовать жестко.
В 1961 году бразильский корвет «Ипиранга» вышел в район промысла и потребовал от французских судов убраться. Французы, естественно, отказались, ссылаясь на то, что они находятся в международных водах, за пределами территориальной зоны Бразилии.
И вот тут начался спор, который достоин войти в учебники не только юриспруденции, но и биологии. Суть конфликта сводилась к одному вопросу: лангуст — он кто? Рыба или нет?
Позиция Франции была проста и логична (с их точки зрения): лангуст плавает в воде. Следовательно, он ведет себя как рыба. Следовательно, ловить его в открытом море может кто угодно, так как свобода рыболовства — священный принцип международного права.
Бразилия заняла позицию, опирающуюся на Конвенцию о континентальном шельфе 1958 года (которую, кстати, к тому моменту ратифицировали далеко не все). Согласно этой позиции, лангуст — это животное, которое передвигается по дну. Он ползает. А значит, он относится к ресурсам континентального шельфа, как нефть, газ или устрицы. А ресурсы шельфа принадлежат прибрежному государству.
Дипломатическая переписка превратилась в трактаты по морской биологии. Бразильские адмиралы с пеной у рта доказывали, что лангуст ходит. Французские дипломаты парировали, что он «подпрыгивает» и плавает при миграции. В историю вошла фраза, приписываемая бразильскому адмиралу Паулу Морейра да Силва, который во время дебатов ехидно заметил: «Если лангуст считается рыбой потому, что он прыгает, когда его пугают, то кенгуру — это птица».
Смех смехом, но ситуация накалялась. 2 января 1962 года бразильский флот перешел от слов к делу и арестовал французское судно «Кассиопея». Вскоре были задержаны еще несколько траулеров.
Генерал в ярости
В Елисейском дворце эти новости вызвали эффект разорвавшейся бомбы. Шарль де Голль был не тем человеком, с которым можно разговаривать языком ультиматумов. Для него величие Франции было религией. Захват французских судов какой-то латиноамериканской страной (пусть и большой) воспринимался им как пощечина.
К тому же де Голль видел в этом руку Вашингтона. Ему казалось, что американцы специально подзуживают бразильцев, чтобы вытеснить европейцев из Западного полушария и указать Франции ее место. «Они хотят унизить нас, но мы покажем им, что у Франции длинные руки», — примерно так рассуждали в Париже.
Началась эскалация. Франция направила к берегам Бразилии боевой корабль. И это был не просто какой-то патрульный катер. Это был эскадренный миноносец «Тарту» (D636) типа Т-53. Для борьбы с рыбацкими шхунами это был «Звездой смерти». Корабль водоизмещением почти 4000 тонн, вооруженный 127-миллиметровыми орудиями, торпедами и новейшей электроникой, должен был обеспечить охрану бретонским ловцам.
Появление «Тарту» в южной Атлантике вызвало в Бразилии истерику. Газеты вышли с заголовками «Франция объявляет войну!». В стране была объявлена мобилизация флота. Бразильские ВМС, которые, честно говоря, находились не в лучшем состоянии (многие корабли были ветеранами Второй мировой, полученными от США), начали стягиваться к району конфликта.
В бразильской прессе и даже в правительственных кругах начали циркулировать слухи чудовищной силы. Говорили, что де Голль отправил не один эсминец, а целое оперативное соединение (Task Force). Назывались страшные имена: авианосец «Клемансо», крейсер «Де Грасс». Рисовались карты, на которых французские «Этандары» бомбят Ресифи и Сальвадор.
На самом деле, «Клемансо» никуда не ходил. Де Голль блефовал, но блефовал мастерски. Он создал «туман войны», в котором один эсминец отбрасывал тень целой армады. Однако даже одного «Тарту» было достаточно, чтобы устроить морской бой с устаревшим бразильским флотом и выйти из него победителем.
«Бразилия — несерьезная страна»
Конфликт перешел в фазу информационной войны. И здесь случился эпизод, который бразильцы помнят до сих пор. Бразильский посол в Париже Карлос Алвес де Соуза, уставший от бесконечных вызовов на ковер и язвительных комментариев французских чиновников, в разговоре с журналистом якобы бросил фразу: «Le Brésil n’est pas un pays sérieux» («Бразилия — несерьезная страна»).
Бразильская пресса тут же подхватила эту цитату, но приписала её... самому де Голлю. Эффект был сравним с попаданием снаряда в бочку с бензином. Вся Бразилия, от фавел до президентского дворца, оскорбилась. Де Голль мгновенно превратился в главного врага нации.
В Рио-де-Жанейро проходил знаменитый карнавал, и он прошел под знаком антифранцузской истерии. Главным хитом сезона стала самба «A lagosta é nossa» («Лангуст — наш!»). Люди танцевали на улицах, распевая куплеты о том, как они прогонят французских захватчиков. Портреты де Голля сжигали, французские товары бойкотировали. Президент Гуларт, чувствуя поддержку улицы, заявил, что Бразилия будет защищать свои ресурсы до последней капли крови.
Ситуация стала патовой. Французский эсминец «Тарту» маневрировал в открытом море, охраняя рыбаков. Бразильские корабли и авиация (включая бомбардировщики B-17 времен Второй мировой, которые патрулировали район) кружили рядом. Достаточно было одной шальной торпеды, одного нервного капитана, чтобы началась настоящая бойня.
Анекдотичность ситуации подчеркивалась тем, что Франция, член НАТО, собиралась воевать с Бразилией, которая была связана с США пактом Рио. Вашингтон был в ужасе. Кеннеди, у которого и так хватало головной боли с Кубой и Вьетнамом, меньше всего хотел видеть войну между союзниками из-за ракообразных. Госдепартамент давил на обе стороны, требуя прекратить этот цирк.
Одинокий «Тарту» и смена караула
Пока дипломаты обменивались нотами, на море происходила своя драма. Экипаж эсминца «Тарту» оказался в странном положении. Моряки, привыкшие готовиться к войне с советскими подлодками в Северной Атлантике, теперь жарились на экваториальном солнце, охраняя траулеры от бразильских корветов.
Французское командование, понимая, что долго держать крупный боевой корабль вдали от баз накладно и опасно, решило сменить «Тарту». На замену пришел авизо (сторожевой корабль) «Поль Гоффени». Это был корабль куда меньшего размера и боевой мощи, но сам факт ротации показывал, что Франция не собирается уступать.
Бразильцы тоже не дремали. К району конфликта подтянули авианосную группу во главе с авианосцем «Минас-Жерайс». Правда, самолетов на нем было немного, но психологический эффект был достигнут. Бразилия демонстрировала, что она — региональная сверхдержава и может проецировать силу у своих берегов.
Военные с обеих сторон, надо отдать им должное, проявили больше благоразумия, чем политики. Капитаны кораблей старались не провоцировать друг друга. Были опасные сближения, наведение орудий, но приказ «Открыть огонь» так и не прозвучал. Никто не хотел умирать за лангуста.
Наука побеждает (или проигрывает?)
В конечном итоге, градус напряженности начал спадать, когда рыбаки заполнили свои трюмы. Сезон лова заканчивался. Траулеры ушли в Бретань, увозя богатый улов, который потом подавали в лучших домах Парижа под соусом термидор. Эсминцы и корветы вернулись на базы.
Настало время юристов. Обе стороны, поняв, что маленькая победоносная война может превратиться в большой и грязный позор, решили обратиться к международному арбитражу.
Франция и Бразилия вспомнили о старом договоре 1909 года, который предусматривал решение споров в суде. Начались долгие и нудные переговоры. В 1964 году (уже после того, как в Бразилии произошел военный переворот и Гуларта свергли, кстати, не без помощи США, которые устали от его левизны) было достигнуто соглашение.
Итог был компромиссным, но фактически означал победу бразильской точки зрения (и победу «ходячей» теории над «плавающей»).
1. Территориальные воды: Бразилия расширила свои территориальные воды до 200 миль (это станет мировым стандартом позже, но прецедент был создан).
2. Лицензии: Франция получила право ловить лангустов в этом районе, но только на определенный срок (5 лет) и только ограниченным количеством судов (26 траулеров).
3. Деньги: Французы обязались отдавать часть прибыли Бразилии в качестве компенсации за использование её ресурсов.
По сути, Франция признала, что лангуст — это ресурс шельфа, а значит, бразильская собственность. Де Голль сохранил лицо, обеспечив рыбакам работу еще на пять лет, но стратегически проиграл. Эпоха, когда европейские флоты могли безнаказанно черпать ресурсы у берегов бывших или чужих колоний, заканчивалась.
Философия ракообразных
«Война за лангустов» осталась в истории как уникальный пример того, как менялось международное право. Спор о том, плавает лангуст или ходит, привел к уточнению понятий Конвенции ООН по морскому праву. В 1964 году мир (и суд) де-факто согласился с тем, что организмы, «находящиеся в постоянном физическом контакте с морским дном», принадлежат тому государству, которому принадлежит шельф. Лангуста признали пешеходом. Кенгуру, к счастью, остался млекопитающим.
Для Бразилии этот конфликт стал важным этапом становления национального самосознания. Страна показала зубы великой державе и заставила считаться со своими интересами. Фраза «Лангуст — наш!» стала символом борьбы за экономический суверенитет.
Для Франции это был очередной урок смирения. Де Голль понял, что даже с эсминцами и атомной бомбой (которую Франция испытала в 1960-м) нельзя просто так прийти и взять то, что тебе нравится, на другом конце земного шара. Мир стал слишком тесным и сложным.
В 1964 году, уже после разрешения кризиса, генерал де Голль совершил официальный визит в страны Латинской Америки, включая Бразилию. Его встречали восторженные толпы. Бразильцы, народ отходчивый, простили «старого ворчуна». Прием был грандиозным. Де Голль говорил о дружбе народов и латинском братстве.
История умалчивает, подавали ли на торжественном банкете в честь генерала лангустов. Но если и подавали, то наверняка у каждого кусочка был легкий привкус пороха и дипломатической иронии.
Эта война, в которой не прозвучало ни одного выстрела и не погиб ни один человек (если не считать миллионов несчастных лангустов), показала, что даже в разгар Холодной войны у наций оставалось место для абсурда. И, возможно, именно этот абсурд и спасал мир от настоящего безумия. Ведь трудно нажимать на «красную кнопку», когда ты споришь о том, умеет ли рак плавать.
P.S. Интересный факт: В ходе конфликта бразильские океанографы провели серию экспериментов, доказывая, что Panulirus argus передвигается исключительно по дну. Французы в ответ снимали фильмы, где лангусты бодро плывут в толще воды. Наука, как всегда, оказалась продажной девкой империализма — каждый ученый доказал ровно то, что было нужно его правительству. Истина, как водится, осталась где-то на дне океана.