В квартире пахло жареной мойвой и старыми газетами — неистребимый аромат детства, который Марина за последние десять лет научилась переносить с вежливой улыбкой. На стене тикали ходики, подаренные свекрови на пятидесятилетие. Антонина Петровна сидела во главе стола, величественная, как памятник собственной бережливости, и аккуратно разрезала ножом зефир.
— Ты, Мариночка, не обижайся, — певуче говорила свекровь, — но хозяйка из тебя... ну, современная. Всё-то у тебя в доставках, всё в пакетиках. А Костеньке нужно домашнее. Чтобы пар от супчика шел, чтобы душа в котлетке чувствовалась.
Марина кивнула, помешивая остывший чай. Она привыкла. Костя, её муж, сидел рядом, уткнувшись в телефон, и лишь изредка поддакивал: «Да, мам», «Конечно, мам».
Они жили в Подмосковье, в обычной «двушке», взятой в ипотеку. Марина работала бухгалтером в крупном агрохолдинге (хотя для Антонины Петровны это было просто «бумажки перекладываешь»), а Костя трудился инженером на заводе. Денег хватало, но без излишеств. По крайней мере, так думала Марина.
Раз в месяц, строго после зарплаты, Костя заезжал к матери. Он всегда привозил «гостинец» — плотный белый конверт.
— Вот, мам, — говорил он с гордостью, — премию выписали. Или: — Переработал в этом месяце, возьми на лекарства.
Антонина Петровна кокетливо отнекивалась, мол, «зачем же, я на пенсию живу», но конверт исчезал в недрах её халата быстрее, чем Марина успевала моргнуть.
— Золотой у меня сын, — вздыхала свекровь. — Другие всё на жен проматывают, на шубы да курорты, а мой о матери помнит. Кормилец.
Марина в такие моменты чувствовала себя лишней. Словно она — та самая «черная дыра», в которую могли бы уйти эти деньги, если бы не героическое сопротивление Кости.
Проблемы начались осенью. Сначала у Марины на работе сократили премиальный фонд. Потом сломалась стиральная машина, а следом — «зацвел» зуб под коронкой у самой Марины.
— Кость, — сказала она вечером, подсчитывая остатки на карте, — нам в этом месяце нужно поужаться. У меня лечение зуба выйдет в сорок тысяч, плюс ипотека выросла из-за страховки. Давай маме в этот раз отправим поменьше? Ну, чисто символически, пять тысяч вместо привычных двадцати?
Костя вдруг замер, не донеся ложку до рта. Его лицо как-то странно побледнело, а потом пошло пятнами.
— Ты что, Марин? Мать на эти деньги рассчитывает. Она же ремонт в прихожей затеяла, рабочих наняла. Как я ей скажу? «Извини, мама, у Марины зуб заболел»?
— Но это мой зуб, Кость! И это мои деньги в том числе! — Марина почувствовала, как внутри закипает обида. — Мы же договаривались: общий бюджет — это общие решения. Твоя зарплата уходит на ипотеку и коммуналку, моя — на еду и быт. Но последние полгода ты вообще перестал вкладываться в «общий котел». Все твои «премии» уходят в тот конверт.
— Я мужчина! — вдруг выкрикнул Костя, хлопнув ладонью по столу. — Я имею право распоряжаться своими заработками! И я не оставлю мать в беде!
Марина замолчала. В беде? Антонина Петровна не выглядела бедствующей. Каждое лето она ездила в санаторий в Ессентуки, покупала качественные деликатесы на рынке и недавно хвасталась новой норковой кепкой.
На следующее утро Марина решила сделать то, чего никогда не делала — проверить их общие счета. И то, что она увидела в банковском приложении, заставило её сесть прямо на пол в прихожей.
Костя не просто отдавал матери свои «премии». С его зарплатного счета ежемесячно уходила сумма, превышающая его официальный оклад. А разница покрывалась... с их общего накопительного счета, куда Марина в течение пяти лет откладывала деньги на смену машины. Счета, к которому у Кости был доступ.
Но самое страшное было не это. Марина увидела выписку по переводам. Каждый месяц, десятого числа, Костя отправлял матери не десять, не двадцать, а пятьдесят тысяч рублей.
— Пятьдесят? — прошептала Марина. — Откуда у него такие деньги?
Она знала зарплату мужа до копейки — сорок восемь тысяч после вычета налогов. Получалось, что он отдавал матери всю свою зарплату и еще две тысячи докладывал из их заначки. А жили они всё это время исключительно на зарплату Марины. Она платила за продукты, за его бензин, за его одежду, за их общие счета, искренне веря, что муж «копит на что-то важное для семьи».
В этот вечер Костя пришел домой поздно. Он был весел, принес коробку пирожных.
— Вот, Марин, премию дали небольшую, решил тебя порадовать.
Марина посмотрела на коробку, потом на мужа. В её глазах не было ни злости, ни слез. Только ледяная, прозрачная ясность.
— Костя, — тихо сказала она. — Я сегодня была в банке.
Тишина, воцарившаяся в кухне, была такой густой, что её, казалось, можно было резать ножом, как тот свекровкин зефир. Пирожные медленно сползли по столу, когда Костя неловко опустил руки.
— Марин, я всё объясню...
— Что ты объяснишь? Что я пять лет содержу твою мать, сама того не зная? Что ты выставляешь себя благодетелем за мой счет?
— Маме нужно было! У неё давление! У неё одиночество!
— У неё кепка норковая, Костя! — закричала Марина. — А у меня сапоги рваные, потому что я думала, что мы копим на машину!
Она схватила пальто и выскочила в подъезд. Ей нужно было к ней. К женщине, которая воспитала этого «героя».
Марина не помнила, как доехала до дома свекрови. В голове стучала только одна мысль: «Как он мог?». Это не была просто ложь о деньгах. Это было систематическое, многолетнее предательство её доверия. Она чувствовала себя не женой, а бесплатным приложением к банкомату.
Дверь открыла Антонина Петровна. На ней был новый шелковый халат с драконами, явно недешевый.
— Мариночка? Что так поздно? А где Костенька?
Марина вошла в квартиру, не снимая обуви. Прошла в комнату, где на комоде в рамочке стояла фотография Кости — маленького, в матроске.
— Антонина Петровна, нам надо поговорить. О деньгах.
Свекровь мгновенно преобразилась. Лицо её стало жестким, губы сжались в узкую нитку.
— Опять ты за своё? Считаешь, сколько сын матери родной дает? Постыдилась бы. Костя — мужчина, он сам решает. Он мне вчера сказал, что ты снова скандал устроила из-за того, что он мне на ремонт добавил.
— На ремонт? — Марина горько усмехнулась. — Антонина Петровна, вы знаете, какая у Кости зарплата?
— Хорошая зарплата! Он ведущий специалист!
— Он получает сорок восемь тысяч рублей. А привозит вам пятьдесят.
В комнате повисла пауза. Антонина Петровна заморгала, её рука непроизвольно потянулась к воротнику халата.
— Ну... значит, подрабатывает. Он у меня работящий.
— Нет, он не подрабатывает. Он берет эти деньги из нашего семейного бюджета. Из моих премий, из моих накоплений. Он обкрадывает нашу семью, чтобы вы могли здесь сидеть в шелках и рассуждать о том, какая я плохая хозяйка.
В этот момент за спиной Марины хлопнула дверь. В квартиру вбежал запыхавшийся Костя. Он выглядел жалко: куртка нараспашку, волосы всклокочены, глаза бегают.
— Марин, пойдем домой. Пожалуйста. Здесь не место...
— Нет, место! — Марина обернулась к нему. — Скажи ей. Скажи своей маме правду. Откуда эти деньги?
Костя посмотрел на мать, потом на жену. Его плечи поникли, он словно стал меньше ростом. Весь его образ «успешного сына-кормильца» осыпался, как старая штукатурка.
— Мама... — выдавил он, глядя в пол. — Марина права.
Антонина Петровна медленно опустилась в кресло.
— Что значит «права», Костенька? Ты же говорил, что фирма процветает... что ты там на особом счету...
Костя сглотнул, его кадык судорожно дернулся.
— Мама, это деньги жены я тебе всё время отправлял, а не свои, — стыдливо признался муж. — Моей зарплаты едва на ипотеку хватает. А всё остальное — то, что я тебе привозил «в конвертах»... это то, что Марина зарабатывала. Я просто... я хотел, чтобы ты мной гордилась. Чтобы ты видела, что я состоялся. Что я могу тебя обеспечить так же, как отец когда-то.
Антонина Петровна смотрела на сына так, будто видела его впервые. В её взгляде не было жалости, там было разочарование, смешанное с испугом.
— Значит... это всё её? — Она указала дрожащим пальцем на Марину. — И люстра эта? И поездка в Кисловодск?
— Моё, Антонина Петровна, — твердо сказала Марина. — Каждая копейка. Пока я ходила в старом пуховике и отказывала себе в качественном лечении, мой муж играл в «великого покровителя» за мой счет.
— Но я не знала! — вдруг закричала свекровь, вскакивая с кресла. — Он говорил, что ты транжира! Что ты всё спускаешь на ерунду, а он, бедный, последнее выкраивает, чтобы матери помочь! Он меня против тебя восстанавливал!
Марина посмотрела на мужа. Вот оно что. Он не просто брал деньги. Он создавал легенду. Чтобы оправдать свои траты перед матерью, он методично очернял жену, создавая образ жадной и нерадивой невестки. Так было проще — быть героем на фоне «злодейки».
— Костя, это правда? — тихо спросила Марина.
Костя молчал. Он стоял в центре комнаты, в этом уютном, пахнущем мойвой мирке, который он построил на лжи, и понимал, что фундамент рухнул.
— Я просто хотел, чтобы меня любили, — прошептал он.
— Любовь не покупают на ворованные деньги, Костя, — отрезала Марина. — И уж точно не ценой предательства человека, который с тобой спит в одной постели.
Она повернулась к свекрови.
— Завтра я подаю на развод. Раздел имущества будет долгим, потому что я намерена вернуть каждую копейку, которую он вывел с нашего общего счета без моего согласия. И если для этого придется продать вашу новую дачу, которую вы оформили на себя «на всякий случай» — мы её продадим.
— Как ты можешь! — охнула Антонина Петровна. — Я пожилой человек!
— Вы энергичная женщина в норке, — Марина уже стояла в дверях. — А я — женщина, которая наконец-то прозрела.
Когда Марина вышла из квартиры свекрови, ночной воздух показался ей обжигающе холодным. Она не плакала. В груди было странное ощущение пустоты, будто там, где раньше билось сердце, теперь находился гладкий, холодный голыш.
Костя догнал её у подъезда. Он хватал её за рукав пальто, заглядывал в глаза, и в свете тусклого уличного фонаря его лицо казалось серым и помятым.
— Марин, ну выслушай! Я же не для себя! Я для семьи старался, чтобы у нас с мамой вражды не было. Ты же знаешь, какая она... Она бы извелась, если бы думала, что я мало зарабатываю. Она бы тебя запилила, что ты со мной жизнь губишь!
Марина остановилась и медленно перевела на него взгляд.
— То есть ты обкрадывал меня, врал мне в лицо пять лет и выставлял меня перед своей матерью транжирой — и всё это ради моего же блага? Костя, ты сам-то веришь в этот бред?
— Я верну всё! — горячо зашептал он. — Я возьму кредит, я устроюсь на вторую работу. Марин, ну не рушь всё из-за денег. Деньги — это наживное. А мы же родные люди...
— Родные люди не строят своё благородство на чужом горбу, — отрезала она. — Поезжай к маме. Тебе теперь там самое место. Она тебя пожалеет, чаем напоит. А я хочу спать. В своей квартире, за которую я плачу.
Она уехала на такси, оставив его стоять на пустой стоянке. Дома Марина первым же делом сменила замки. Благо, знакомый слесарь жил в соседнем подъезде и за двойную плату согласился прийти в одиннадцатом часу вечера. Когда щелкнул новый механизм, она почувствовала первый укол облегчения.
Ночь прошла в полузабытьи. Ей снились бесконечные белые конверты, которые летали по комнате, как птицы, и Антонина Петровна, которая ловила их сачком, смеясь мелким, дребезжащим смешком.
Утро началось не с кофе, а со звонка свекрови.
— Марина, ты перешла все границы, — голос Антонины Петровны был полон праведного гнева. — Костя ночевал у меня на диване. У него давление под двести! Ты хочешь довести человека до инсульта? И по поводу денег... Ты не имеешь права требовать их назад. Это были подарки от сына матери. По закону подарки не возвращаются!
— Мы поговорим о законе в суде, Антонина Петровна, — спокойно ответила Марина, прижимая трубку плечом и высыпая в мусорное ведро остатки Костиного завтрака из холодильника. — У меня есть выписки со счетов. У меня есть доказательства того, что деньги снимались с нашего общего накопительного вклада без моего письменного согласия, путем перевода через мобильное приложение, к которому у мужа был доступ. И я докажу, что эти средства были совместно нажитым имуществом, потраченным не на нужды семьи.
— Ты... ты змея! — выдохнула свекровь. — Мы тебя в семью приняли как родную!
— Вот именно, — горько усмехнулась Марина. — Как родную кормушку.
Следующая неделя превратилась в логистический ад. Марина подала на развод и на раздел имущества. Оказалось, что «золотой сын» не только отдавал матери наличные, но и оформил на неё ту самую дачу в пригороде, на которую они «якобы» копили вместе. Марина думала, что покупка откладывается из-за роста цен, а на самом деле Костя уже два года назад купил участок и оформил его на Антонину Петровну.
Когда адвокат Марины, дотошная женщина по имени Елена Викторовна, разложила перед ней документы, у Марины задрожали руки.
— Смотрите, Марина Игоревна. Вот перевод — триста тысяч. Вот еще двести. Суммарно за три года ваш супруг вывел со счетов более полутора миллионов рублей. Плюс ежемесячные «содержания». Если мы докажем, что эти средства тратились без вашего ведома и не на интересы семьи, мы сможем претендовать на большую долю при разделе вашей квартиры.
— Мне не нужна «большая доля», — тихо сказала Марина. — Я просто хочу, чтобы он понял: нельзя быть добрым за чужой счет.
В среду Костя пришел за вещами. Марина впустила его только в присутствии своего брата, крепкого и молчаливого Алексея. Костя выглядел ужасно. Без привычного домашнего ухода, без наглаженных Мариной рубашек он казался помятым и каким-то полинявшим.
Он молча паковал сумки. Когда очередь дошла до большой коробки с его инструментами, он вдруг остановился и посмотрел на Марину, которая сидела в кресле с книгой, делая вид, что читает.
— Марин... А как же лето? Мы же хотели в Карелию поехать. На машине... помнишь?
Марина подняла глаза.
— В Карелию поедешь ты с мамой. На электричке. У неё как раз будет время обсудить с тобой, почему её «успешный сын» теперь живет на её пенсию.
— Ты стала очень жестокой, — хмуро сказал Костя. — Деньги тебя испортили. Раньше ты была другой. Душевной.
— Раньше я была удобной, — поправила она. — А теперь я просто умею считать. Знаешь, Кость, я ведь посчитала. Если сложить всё, что ты отдал матери, мы могли бы закрыть ипотеку три года назад. Мы могли бы уже родить ребенка, о котором ты так просил, но говорил, что «надо встать на ноги». Оказывается, мы стояли на ногах. Просто ты одну мою ногу постоянно подпиливал.
Костя дернул плечом и застегнул сумку.
— Мать одна. А жен может быть много. Она меня вырастила, она ночи не спала!
— Так и живи с ней, — вставил Алексей, делая шаг вперед. — Раз у тебя такая арифметика.
Когда за бывшим мужем закрылась дверь, Марина почувствовала, как по щекам наконец-то потекли слезы. Это были не слезы жалости к нему. Это были слезы по той наивной девочке, которая верила, что если она будет «хорошей женой», «правильной хозяйкой» и «понимающим партнером», то её будут ценить. Она оплакивала свои пять лет иллюзий.
Через месяц состоялось первое судебное заседание. Антонина Петровна пришла туда в боевом раскрасе — в той самой норковой кепке и с театральным биноклем в сумочке (зачем он ей там был нужен, осталось загадкой). Она пыталась устроить сцену в коридоре, кричала, что Марина «обдирает сироту», имея в виду своего сорокалетнего сына.
Костя сидел на скамье, опустив голову. Он больше не выглядел героем. Без поддержки Марины, без её организаторских способностей его жизнь начала стремительно осыпаться. На работе ему вынесли выговор за ошибку в чертежах — оказывается, раньше Марина помогала ему оформлять документацию по вечерам, а теперь он не справлялся сам.
— Ваша честь, — вещала Елена Викторовна в зале суда, — мы предоставляем выписки, подтверждающие, что ответчик систематически вводил истицу в заблуждение относительно финансового состояния семьи...
В середине заседания Антонина Петровна не выдержала и вскочила с места:
— Да что вы её слушаете! Она копейки считала, когда я болела! Мой сын — святой человек! Он мне на операцию давал!
— На какую операцию, Антонина Петровна? — спокойно спросила Марина, обернувшись. — На ту, после которой вы через неделю на танцы в санатории ходили? Или на ту, результатом которой стал новый кухонный гарнитур в вашей квартире?
Свекровь осеклась. Костя посмотрел на мать с каким-то странным выражением лица. Видимо, даже для него это было слишком.
Вечером того же дня Костя позвонил Марине. Голос его был трезвым и на удивление спокойным.
— Марин, я согласен на твои условия. Я подпишу мировое. Квартиру оставляем тебе, ты выплачиваешь мне небольшую долю — ту, что я реально вложил из своих. Дачу мать перепишет на тебя обратно... вернее, мы её продадим и поделим деньги.
— С чего вдруг такая щедрость, Костя? Мама разрешила?
— Мама... — он замолчал. — Мама сегодня спросила, когда я устроюсь на вторую работу, потому что ей «не хватает на привычный уровень жизни». Она даже не спросила, как я себя чувствую. Ей всё равно, понимаешь? Ей просто нужны были эти конверты. Ты была права. Я был для неё не сыном, а инвестиционным проектом. А она для меня — способом почувствовать себя значимым.
Марина слушала его и не чувствовала торжества. Только тихую печаль.
— Хорошо, Костя. Завтра у адвоката.
Она положила трубку и посмотрела в окно. Там, в сумерках, зажигались огни большого города. Она знала, что впереди еще много трудных дней. Предстояло заново учиться доверять людям, заново строить свой быт, привыкать к тишине в квартире.
Но теперь это была её тишина. Честная.
Прошел год. Для кого-то это просто двенадцать листков календаря, но для Марины этот год стал целой эпохой.
Развод прошел на удивление тихо после того, как Костя осознал масштаб своего проигрыша. Суд признал, что систематический вывод средств с общего счета без ведома супруги является нарушением имущественных прав. В итоге, чтобы не доводить дело до уголовных исков о мошенничестве, Костя согласился на мировое соглашение. Дачу, ту самую «тихую гавань» Антонины Петровны, пришлось продать. Вырученные деньги пошли на погашение значительной части ипотеки Марины, а остаток Костя забрал себе — на «первое время».
Первые месяцы в пустой квартире были странными. Марина ловила себя на том, что по привычке заходит в магазин и выбирает любимое печенье Кости или ищет на полках его любимый сорт чая. А потом останавливалась, смотрела на корзинку и горько усмехалась. Она вдруг поняла, что за пять лет брака почти забыла, что любит она сама.
Оказалось, что она не любит жирную жареную мойву. Оказалось, что ей не нужны горы неглаженного белья по выходным. И, что самое удивительное, у неё начали оставаться деньги.
Раньше, в конце месяца, Марина судорожно пересчитывала копейки, гадая, куда утекли средства. Теперь же, когда «черная дыра» в виде конвертов для свекрови исчезла, она с удивлением обнаружила, что её зарплаты хватает и на качественную одежду, и на косметолога, и даже на абонемент в бассейн, о котором она мечтала три года.
Марина шла по парку, вдыхая запах прелой осенней листвы. На ней было новое кашемировое пальто — цвета пудровой розы, маркое, «совершенно непрактичное», как сказала бы Антонина Петровна. Но Марина чувствовала себя в нем королевой.
У пруда она увидела знакомую фигуру. Костя сидел на скамейке, сгорбившись, и бросал крошки хлеба уткам. На нем была старая куртка, та самая, которую Марина предлагала выбросить еще два года назад. Выглядел он... потухшим.
— Привет, Костя, — тихо сказала она, остановившись рядом.
Он вздрогнул, поднял голову. В глазах на мгновение вспыхнула искра узнавания, а потом сменилась стыдливой тенью.
— Марин? Ты... прекрасно выглядишь. Прямо сияешь.
— Спасибо. Как ты? Как Антонина Петровна?
Костя невесело усмехнулся и подвинулся, освобождая место на скамье. Марина присела на край, сохраняя дистанцию.
— Мама... Мама обижена на весь мир. Живем теперь в её «двушке». Она всё ждет, когда я снова стану «ведущим специалистом» с огромными премиями. А я ушел с завода, Марин. Не потянул. После того, как ты перестала мне отчеты вычитывать, наделал ошибок, лишили премии раз, другой... В общем, сейчас в небольшой частной фирме чертежником. Зарплата поменьше, зато голова не болит.
— И как же конверты? — не удержалась Марина.
— Нет больше конвертов, — Костя вздохнул, глядя на воду. — Теперь у нас всё строго. Мама выдает мне «на проезд» из моей же зарплаты. Знаешь, иронично получилось. Я хотел казаться ей героем-кормителем, а в итоге стал сыном-иждивенцем под её полным контролем. Она каждый вечер выговаривает мне, что я «профукал» такую удобную жену. Говорит: «Надо было тебе, Костенька, хитрее быть, не признаваться».
Марина посмотрела на него с жалостью. Не с той любовной жалостью, которая заставляет прощать всё на свете, а с той, которую испытывают к сломанной игрушке.
— Знаешь, Кость, самое страшное не то, что ты деньги отдавал. А то, что ты мне не доверял. Ты считал, что твоя мать примет тебя только с деньгами, а я приму тебя только если буду думать, что ты — добытчик. Ты лишил нас обоих шанса на настоящую близость.
— Я просто боялся быть обычным, — прошептал он. — В нашем роду мужчины всегда должны были «обеспечивать». Отец тянул, дед тянул... А я не тянул, Марин. Моя зарплата — это просто цифры на бумаге. Ты всегда была сильнее, умнее, успешнее. И мне было невыносимо это признать. Проще было красть у тебя и дарить ей, чтобы хоть в её глазах быть великаном.
— Теперь ты можешь быть кем угодно, Костя. Но уже без меня.
Она встала. Разговор был закончен. Ей не хотелось мстить, не хотелось слушать его оправдания. Она просто перевернула страницу.
Зима выдалась снежной и красивой. Марина решила исполнить свою давнюю мечту — поехать на Байкал. Сама. Без оглядки на чужое «надо» или «дорого».
В аэропорту, стоя в очереди на регистрацию, она случайно задела чемоданом мужчину.
— Ой, простите, пожалуйста! — воскликнула она.
Мужчина обернулся. У него были добрые глаза с лучиками морщинок в уголках и очень спокойный голос.
— Ничего страшного. На Байкал? — спросил он, заметив наклейку на её сумке.
— Да. Первый раз.
— Там сейчас потрясающий лед. Я сам оттуда родом, лечу родителей навестить. Кстати, я Андрей.
Они разговорились в самолете. Андрей оказался ветеринаром. Он рассказывал не о «достижениях» и «статусе», а о собаках, которых лечил, о походах и о том, как важно в жизни найти «своих» людей.
Когда он спросил её о семье, Марина замялась лишь на секунду.
— Я в разводе, — честно ответила она. — Прохожу период реабилитации после затяжной лжи.
Андрей серьезно кивнул.
— Ложь — это как ржавчина. Снаружи вроде всё блестит, а тронешь — и всё рассыпается. Зато теперь у вас есть чистый металл. Из него можно выковать что-то покрепче.
В Иркутске они обменялись телефонами. Марина не строила планов. Она просто жила.
Прошло еще полгода. Марина сидела на своей уютной кухне. На столе стоял букет сирени — подарок Андрея, который зашел утром, чтобы завезти ей книги. В квартире больше не пахло мойвой и старыми газетами. Пахло чистотой, свежим кофе и уверенностью.
Звонок в дверь. На пороге стояла Антонина Петровна. Она выглядела заметно сдавшей — без былого лоска, в простом пальтишке, с какой-то виноватой улыбкой.
— Мариночка, я мимо проходила... Решила вот, пирожков занести. С капустой, как ты любила.
Марина посмотрела на пакет в её руках. Она знала, зачем пришла свекровь. У Кости снова проблемы на работе, а зубы Антонины Петровны требуют ремонта, который она сама оплатить не в силах. Привычный «источник» иссяк, и они решили проверить, не осталось ли в Марине капли той прежней «удобной» доброты.
— Спасибо за пирожки, Антонина Петровна, — Марина не отошла от двери, преграждая путь в квартиру. — Но у меня сейчас гости. И знаете... я больше не ем капусту. И старые обиды тоже не ем.
— Марин, ну мы же не чужие... — забормотала свекровь, заглядывая через плечо вглубь коридора. — Костенька совсем извелся, всё о тебе спрашивает...
— Передайте Костеньке, что я желаю ему удачи. И передайте, что быть «золотым сыном» — это похвально, но только если золото — твоё собственное, а не соскобленное с чужого обручального кольца.
Марина мягко, но твердо закрыла дверь.
Она вернулась к столу, налила себе чаю. Телефон пискнул сообщением от Андрея: «Завтра едем на реку? Обещают теплую погоду, возьмем термос».
Марина улыбнулась. Она больше не была «удобной». Она не была «транжирой» в чужих рассказах. Она была женщиной, которая знала цену каждой своей минуте, каждому своему рублю и, самое главное, каждому своему слову.
История с конвертами осталась в прошлом. Впереди была жизнь — прозрачная, как байкальский лед, и настоящая, как запах сирени на её кухне. Она поняла главную истину: любовь матери не должна быть платной, а любовь жены не должна быть слепой. И если для того, чтобы это понять, нужно было потерять пять лет — что ж, это была справедливая цена за свободу быть собой.
