Часть первая. Змея
Официант поставил передо мной тарелку. Фарфор был тяжелым, с позолоченным ободком, но содержимое напоминало помойное ведро после званого ужина. Обглоданные креветочные хвосты, раздавленная половинка перепелиного яйца, увядший лист салата в лужице жирного соуса.
Вика сидела напротив, и её улыбка была точь-в-точь как двадцать лет назад — острая, хищная, уверенная в своей безнаказанности.
— Угощайся, — проворковала она, пододвигая ко мне это блюдо. — Ешь. Не каждый же день тебе выпадает шанс попробовать такую кухню.
Те же глаза. Тот же голос, который тогда, в школьном коридоре, прокричал на всю округу фразу, приговорившую меня к двум годам ада. Два года я носил кличку, от которой просыпался в холодном поту. Два года я был никем, пустым местом, объектом для насмешек.
Она думает, я всё тот же тощий мальчишка в дешёвой куртке. Она ошибается. Глубоко и фатально ошибается.
Я смотрел на тарелку и чувствовал, как в груди медленно разжимает кольца тяжелая темная змея, которая жила там два десятилетия. Она не всегда давала о себе знать. В обычные дни, когда я подписывал контракты, играл с детьми, смотрел, как смеётся моя жена, змея мирно спала. Но иногда, в минуты тишины, она поднимала голову и напоминала о себе холодным прикосновением к позвоночнику.
«Вот бы они увидели», — думал я тогда. Когда журнал «Финансовый гений» впервые опубликовал моё фото на обложке. Когда сумма активов под управлением моего фонда перевалила за миллиард. Когда мы с Машей купили эту квартиру с видом на парк. Вот бы она увидела.
Я никогда не был мстительным. Маша часто говорит, что я слишком мягкий, что прощаю людям то, за что других стоит стирать в порошок. Может быть. Но эта боль была другой. Это был не просто шрам — это был осколок стекла, который зарос кожей. Снаружи всё зажило, но стоило надавить — и острая боль пронзала всё существо.
---
Приглашение пришло два месяца назад. Серебристый конверт с витиеватым шрифтом: «Дорогой выпускник! Приглашаем вас на вечер встречи, посвящённый двадцатилетию окончания школы». Я хотел отправить его в мусорку, даже не вскрывая.
Маша заметила конверт у меня в руках, пока я мыл посуду.
— Пойдёшь?
— Нет.
— Почему?
Я не ответил. Она и так знала. Я рассказал ей всё давно, ещё когда мы только начинали встречаться. Про школу, про травлю, про стакан апельсинового сока и про то, как сидел на краю крыши. Она слушала молча, гладя меня по руке, а потом сказала фразу, которую я запомнил навсегда:
— Они недостойны даже твоих воспоминаний.
Она была права. Но змея внутри всё равно жила.
А через неделю после приглашения на мой стол легла заявка. Компания «Гранд-Строй», руководитель — Игорь Воронцов. Проект «Император». Жилой комплекс премиум-класса в центре города. Запрос на инвестиции — четыреста пятьдесят миллионов рублей. Рядовой запрос. Таких у нас проходят десятки в месяц.
Я уже собирался передать документы аналитикам, когда мой взгляд зацепился за графу «Контактное лицо». Воронцова Виктория Сергеевна. Финансовый директор, супруга руководителя. В девичестве — Вика Ковалёва.
Я сидел неподвижно минут десять. Секретарь дважды заглядывала в кабинет, но я не реагировал. Перед глазами стояла картинка из прошлого: она стоит в кругу подруг, держит стакан с соком, и в её глазах — холодное, злое веселье.
Значит, вышла замуж за строительного магната. Значит, теперь финансовый директор. Значит, ей очень нужны мои деньги.
Змея внутри меня подняла голову и широко раскрыла глаза.
В тот вечер я сказал Маше, что пойду на встречу выпускников.
Она посмотрела на меня долгим взглядом.
— Зачем?
— Хочу посмотреть, кем они стали.
— Врёшь.
— Вру, — согласился я.
Она не стала расспрашивать дальше. Просто кивнула и уткнулась в книгу. За это я её и люблю. За бесконечное доверие и умение не лезть в душу, когда я ещё не готов говорить.
Два месяца заявка Воронцовых лежала у меня в столе. Аналитики подготовили отчёт: проект рискованный, но просчитанный до мелочей. Рекомендация — одобрить с дополнительными условиями. Я не подписывал. Я ждал.
---
Ресторан «Княжеский двор» встретил меня тяжёлой дубовой дверью и настороженным взглядом швейцара в ливрее. Я специально оделся нарочито просто: потёртые джинсы, льняная рубашка с закатанными рукавами, старые кроссовки. Никаких часов за полмиллиона. Никаких запонок. Я хотел видеть их настоящими.
Внутри пахло деньгами, воском и цветами. Огромные хрустальные люстры лили мягкий свет на белоснежные скатерти, на хромированные детали приборов, на лица людей, которые двадцать лет назад сидели со мной за одной партой. Организаторы расстарались — видимо, сборы были немалыми. Каждый хотел пустить пыль в глаза.
Я выбрал столик в углу, у массивной колонны, отделанной под старый мрамор. Сел так, чтобы видеть весь зал, но оставаться в тени. Заказал минеральную воду. Официант принял заказ с едва заметной заминкой — он привык к другим чекам.
Достал телефон. На заставке — Маша. Она в том дурацком фартуке с жирафами, который я подарил ей на годовщину. На руках у неё Даня, наш шестилетний ураган. Он высунул язык и скосил глаза к носу — коронный финт на каждой фотографии. Рядом, чуть поодаль, стоит Соня. Двенадцать лет. Серьёзная, рассудительная, уже почти взрослая, но всё ещё держит маму за руку.
Мой мир. То, ради чего я просыпаюсь каждое утро.
Я убрал телефон в карман.
Зал медленно наполнялся. Бывшие одноклассники входили, озирались, узнавали друг друга с преувеличенными восторгами. Объятия, поцелуи в воздух, громкие возгласы. Я смотрел на них и не чувствовал ровным счётом ничего. Чужие люди. Случайные попутчики. Большинство я даже не помнил.
А потом вошла она.
Я узнал её мгновенно. Не по лицу — лицо изменилось, стало жёстче, суше, словно ветер времени обточил мягкие черты, оставив лишь острый каркас. Я узнал её по походке. Той самой, от которой двадцать лет назад у меня потели ладони. Покачивание бёдер, высоко поднятый подбородок, взгляд поверх голов.
Виктория Сергеевна Воронцова. В девичестве Ковалёва.
Чёрное платье сидело идеально. Бриллианты в ушах, на шее, на запястье. Я прикинул стоимость — тысяч на семьсот, не меньше. Она несла их как корону. За ней, чуть поодаль, шёл муж — Игорь Воронцов. Широкий, громкий, уверенный в себе до отвращения. Костюм от дорогого портного сидел безупречно, но не мог скрыть главного: этот человек привык занимать много места.
Они сели за центральный стол. Вика мгновенно стала центром притяжения. Бывшие одноклассники слетались к ней, как мотыльки на свет.
Воронцов щёлкнул пальцами, не повышая голоса. Официант материализовался рядом мгновенно.
— Шампанского. «Дон Периньон». Три бутылки. И закусок — самых дорогих. Цены не смотреть.
Голос у него был поставленный, громкий — голос человека, привыкшего, что его слушают все. Вика положила руку ему на плечо. Он накрыл её своей ладонью.
Воронцов говорил без остановки. О стройках, о новых проектах, о машинах, о яхте в Ницце. Любимое слово — «моё». Окружающие кивали. Кто-то с искренней завистью, кто-то с плохо скрываемым раздражением.
— Я два месяца обрабатывал «Северный ветер», — его голос легко перекрывал ресторанный гул. — Слышали про такой фонд?
Несколько человек неуверенно кивнули.
— Инвестиционный фонд, управляют миллиардами. Закрытый клуб. Но я нашёл ходы. Через посредников, через юристов. На следующей неделе финальная встреча с топ-менеджментом. Говорят, сам генеральный не встречается с клиентами, но бумаги уже почти подписаны. Четыреста пятьдесят миллионов.
Он схватил бокал и осушил его залпом.
— За успех! — провозгласил он. — За тех, кто умеет жить!
Я сидел у колонны, пил воду и смотрел. Значит, он работал через посредников. Никогда не видел руководство фонда. Заявка шла по обычному каналу, а я намеренно не вмешивался. Ждал.
В углу зала я заметил ещё одного одиночку. Невысокий, сутулый, с затравленным взглядом. Сергей Ветров. Мы сидели с ним за одной партой в восьмом-девятом классах. Такой же изгой, как и я. Он смотрел в мою сторону. Наши глаза встретились. В его взгляде мелькнуло узнавание, попытка вспомнить имя. Потом он быстро отвёл глаза.
Вика о чём-то болтала с подругой и вдруг замолчала на полуслове. Её взгляд скользнул по залу, наткнулся на меня и застыл. Она прищурилась. Я видел, как она роется в памяти, пытаясь понять, кто этот невзрачный мужик в углу.
Она толкнула мужа локтем, наклонилась к его уху. Воронцов обернулся, посмотрел на меня, оценил джинсы, рубашку, стакан с водой, и коротко хохотнул. Что-то сказал жене. Та хихикнула, бросила на меня быстрый взгляд, полный ленивого презрения, и отмахнулась.
Я перевел взгляд на окно. За тяжелыми портьерами угадывалось мартовское небо — серое, низкое, равнодушное. Такое же небо было надо мной двадцать лет назад, когда я сидел на краю крыши и смотрел вниз.
Часть вторая. Тарелка
Она подошла минут через десять.
Я узнал эту походку. Двадцать лет назад при виде неё у меня сердце ухало в пятки. Сейчас я смотрел на неё как на экспонат в музее. Красивая женщина, да. Но эта красота больше не имела надо мной власти.
Двадцать лет. Тысячи бессонных ночей за учебниками. Сотни книг по психологии. Годы работы над собой. Встреча с Машей. Рождение детей. Я изменился до неузнаваемости. Она — нет. Всё та же пустая, жестокая девочка в дорогой обёртке.
Она остановилась у моего столика. Несколько секунд разглядывала сверху вниз.
— Ой, — она наклонила голову, изображая усилие памяти. — Это же... как тебя... Подожди, не подсказывай!
Она постучала пальцем по губам. Бриллиант в кольце блеснул.
Я молчал. Ждал.
— Ну же, вертится на языке... Дима? Нет... Саша?
Она играла. Я видел это по глазам — холодным, оценивающим. Она прекрасно помнила моё имя. Она делала это специально.
— Михаил Андреев, — сказал я ровно. — Мы сидели в одном классе.
Что-то мелькнуло в её лице. Рябь на воде. Имя она помнила.
— Миша! — она всплеснула руками. — Господи, точно! Как я сразу не узнала? Ты так изменился!
«Я изменился». А она — нет. Та же интонация, тот же покровительственный тон.
Она села напротив, не спрашивая разрешения, положила локти на стол и подалась вперёд.
— Ну, рассказывай! Как ты? Чем занимаешься? Женился? Дети есть?
Вопросы сыпались один за другим, но она не слушала. Её взгляд скользил по моей одежде, по пустому столу, по бутылке воды.
— Работаю в финансовой сфере, — ответил я.
— О, как интересно! — её брови взлетели в притворном восторге. — И кем же? Аналитиком? Бухгалтером?
— Можно сказать и так.
Она удовлетворённо кивнула. Картина сложилась. Неудачник. Серая мышь. Тот самый Андреев.
Тяжёлая рука легла на спинку её стула.
— Кого нашла, дорогая?
Воронцов навис над столиком. Вблизи он казался ещё массивнее.
— Это Миша, — Вика махнула рукой. — Из нашего класса. Работает в финансах.
— Аналитиком, — уточнил я.
— Да какая разница? — она отмахнулась.
Воронцов сел рядом. Его взгляд пробежался по мне — быстрый, оценивающий, безжалостный.
— Игорь, — представился он, не протягивая руки.
— Взаимно, — кивнул я.
— Ну и как жизнь? — спросил он, криво усмехаясь. — Платят нормально?
— На хлеб хватает.
Он хохотнул и повернулся к жене:
— Слышала, Вик? На хлеб ему хватает! А нам вот, — он подмигнул, — на икру хватает. И на шампанское.
Он погладил её по плечу.
Я молчал. Смотрел на них и ждал.
На соседнем столике, который уже покинули гости, стояла тарелка с недоеденными остатками. Обглоданные хвосты креветок, размазанный соус, засохшая зелень. Вика проследила мой взгляд. Её губы растянулись в сладкой улыбке. Она протянула руку, взяла тарелку и поставила передо мной.
— Угощайся, Мишенька. — Голос её сочился патокой. — Ешь, пока дают. Когда ещё нормальную еду попробуешь? Ты ведь за этим сюда пришёл, правда? Халявной еды поесть?
Воронцов заржал. Громко, раскатисто, от души. Кто-то за соседними столиками хихикнул.
Тарелка с объедками стояла передо мной. В груди что-то сжалось, пересохло во рту — старая, знакомая реакция, которую я не испытывал много лет.
И время схлопнулось.
---
Школа. Декабрь. Мне шестнадцать.
Месяц я копил на браслет. Откладывал деньги, которые мать давала на обеды. Ел только бесплатный хлеб в столовой, иногда не ел вообще. Сидел за пустым столом, листал учебник, делая вид, что не голоден.
Браслет был серебряным, тонким, изящным. С маленьким сердечком-замочком. Я увидел его в витрине ювелирного магазина и понял: это для неё. Для Вики.
Продавщица смотрела на меня с подозрением — парень в потёртой куртке пересчитывает мятые купюры. Но продала. Даже завернула в бархатную коробочку.
Я репетировал речь неделю. Каждый вечер перед зеркалом в ванной. «Вика, ты мне нравишься. Я хочу, чтобы мы встречались. Это тебе». Простые слова.
Большая перемена. Двадцать минут. Она стояла у окна в коридоре, в кругу подруг. Всегда в кругу, как звезда в центре галактики. Я подошёл. Круг расступился. Не чтобы пропустить, а чтобы отодвинуться.
— Вика, — мой голос дрогнул. — Можно тебя на секунду?
Она повернулась, посмотрела сквозь меня.
— Чего тебе?
Я протянул коробочку. Руки тряслись.
— Это... Это тебе.
Она взяла. Открыла. Посмотрела на браслет. Долго, внимательно. Потом подняла глаза и улыбнулась. Не той улыбкой, о которой я мечтал. Другой. Острой. Ледяной.
— Это что? — она подняла браслет двумя пальцами. — Серьёзно?
Смешки вокруг.
— Ты вообще себя в зеркало видел? — продолжила она. Смех стал громче. — Моя собака породистее тебя будет. Думал, я с тобой пойду? С нищебродом?
— Девочки! — она повернулась к подругам. — Смотрите, этот придурок решил, что я буду с ним встречаться!
Хохот. Визгливый, злой.
Она бросила браслет на пол. Он звякнул о кафель. А потом взяла у кого-то из подруг стакан с апельсиновым соком. Спокойно, не торопясь, глядя мне в глаза, вылила его мне на брюки.
Холодная жидкость потекла по ткани, впитывалась, расползалась тёмным пятном.
— Девочки! — закричала она. — Смотрите, он обоссался! От страха обоссался!
Телефоны. Вспышки. Щелчки камер. Смех со всех сторон. Он окружал меня, душил, топил. Я стоял посреди коридора. Мокрые брюки, оранжевое пятно. Сотни глаз. И смех.
«Обоссанец».
Это слово приклеилось ко мне до самого выпускного. Два года. Каждый день.
В столовой: «Эй, обоссанец, подвинься». На физкультуре: «Обоссанец, лови мяч!». В коридоре: «Смотрите, обоссанец идёт!».
Учителя делали вид, что не слышат. Одноклассники смеялись или отворачивались. Никто не вступился. Ни один человек.
Серёга Ветров сидел тогда на подоконнике в трёх метрах от меня. Он видел всё. Он молчал.
Я поднял браслет с пола, положил в карман и пошёл прочь. А за спиной всё смеялись.
В тот вечер я сидел на крыше нашей девятиэтажки и смотрел вниз. Долго смотрел. Считал этажи. Смотрел на серое, низкое небо, которое, казалось, давило сверху, прижимало к земле. Думал о том, как это будет — лететь.
Я не прыгнул. Не знаю почему. Может, струсил. Может, что-то ещё держало. Мать, которая осталась бы одна. Книги, которые хотел дочитать. Глупая надежда, что когда-нибудь станет лучше.
Стало. Но шрам остался.
---
Тарелка с объедками стояла передо мной. Её лицо — то же самое. Те же глаза, та же усмешка.
Она ждала реакции. Ждала, что я покраснею, опущу глаза, промямлю что-то. Как тогда. Как всегда.
Я смотрел на неё и видел не её. Я видел себя. Мне было сорок лет. У меня была жена, которая любила меня. Двое детей. Компания, которую я построил с нуля. Жизнь, о которой она не смела мечтать.
И эта женщина. Эта жалкая, пустая женщина с бриллиантами, которые, я был уверен, куплены в кредит, пыталась унизить меня тарелкой объедков.
Смешно.
Я глубоко вздохнул, прогоняя спазм в горле. Змея внутри зашевелилась, но я надавил на неё, успокаивая. Не сейчас.
Я полез во внутренний карман пиджака. Достал визитку. Пластик, матовый, с тиснением. Лаконичный шрифт. Никакого золота, только имя, должность, контакты.
Я держал её двумя пальцами. Секунду. Две.
Вика смотрела с недоумением. Воронцов — с ленивым презрением.
Я положил визитку на стол перед ней. Медленно, аккуратно.
— Прочитай, — сказал я.
Она усмехнулась, взяла визитку, поднесла к глазам.
И застыла.
Я смотрел, как меняется её лицо. Как расширяются зрачки. Как отвисает челюсть. Она прочитала ещё раз. Медленно, по слогам.
— Что там? — Воронцов нахмурился. — Вика?
Она молчала, не в силах вымолвить ни слова. Воронцов выхватил визитку у неё из рук.
Михаил Сергеевич Андреев. Генеральный директор, Председатель Совета директоров. Инвестиционный фонд «Северный ветер».
Тот самый фонд. Те самые четыреста пятьдесят миллионов.
Воронцов поднял глаза, посмотрел на меня, на визитку, снова на меня. И я увидел, как в его лице что-то ломается. Оседает.
Тишина бывает разной. Бывает уютная, когда дети уснули, а мы с Машей сидим на кухне и молчим. Бывает рабочая, когда в переговорной все замирают, ожидая решения.
Тишина, которая повисла сейчас над нашим столиком, была другой. Это была тишина катастрофы. Звенящая, вакуумная, вязкая.
Воронцов держал визитку двумя пальцами. Руки его мелко подрагивали.
— Это... это шутка... — прохрипел он.
Я промолчал.
Он судорожно полез в карман за телефоном. Пальцы прыгали по экрану, три раза промахнулся мимо букв в поисковике. Три секунды загрузки.
Я знал, что он увидит. Фото с официального сайта. Я в строгом костюме, с дежурной полуулыбкой. Подпись: Михаил Сергеевич Андреев, основатель и генеральный директор инвестиционного фонда «Северный ветер». Под управлением фонда находятся активы на сумму свыше двенадцати миллиардов рублей.
Воронцов поднял глаза. Посмотрел на экран. На меня. На экран. Совпадает.
— Твою ж мать... — прошептал он.
Вика сидела неподвижно. Она всё ещё не до конца понимала. Название фонда ей ни о чём не говорило.
— Игорь? — она коснулась его руки. — Что происходит?
Он не ответил. Смотрел на меня, и в его взгляде я видел, как рушится мир, который он строил два месяца.
— Это тот фонд, — выдавил он наконец. — Тот самый. «Северный ветер». Сделка на четыреста пятьдесят миллионов. — Он сглотнул. — Он... он генеральный директор. Он решает, быть сделке или нет.
Вика моргнула. Посмотрела на меня. На мужа. Снова на меня.
Кровь отхлынула от её лица.
— Это... — начала она и осеклась.
— Это Михаил Андреев, — закончил я за неё. — Тот самый, которому ты предложила доесть объедки. Которого назвала нищебродом.
Я говорил спокойно. Без злобы. Без торжества. Просто констатировал факты.
— Тот самый, которому ты вылила сок на брюки двадцать лет назад. Тот самый, который потом два года ходил с кличкой.
Тишина за столом стала звенящей. Я чувствовал взгляды не только Вики и Игоря, но и других. Бывшие одноклассники за соседними столиками начали понимать, что происходит что-то необычное.
— Что там? — донёсся шёпот. — Смотрите, у Воронцовых что-то...
— Это же тот фонд, про который он рассказывал...
Визитка пошла по рукам. Люди смотрели, гуглили, охали.
Я повернул голову. В углу зала Серёга Ветров смотрел на меня. Не в пол, не в сторону — прямо. В его глазах было что-то, чего я не ожидал увидеть. Не зависть. Не злорадство. Облегчение.
Он едва заметно кивнул.
Я кивнул в ответ.
Часть третья. Тридцать секунд
Воронцов подался вперёд, его голос изменился до неузнаваемости. Исчезла громогласность, появились заискивающие, почти визгливые нотки.
— Послушай, это какое-то недоразумение! Мы же не знали! Вика не знала! Она просто... пошутила! Понимаешь?
— Шутка? — переспросил я.
— Да! Глупая, дурацкая шутка! Мы оба погорячились. Правда, Вика? — он толкнул её локтем. — Вика!
— Да, — выдавила она. — Шутка. Я не знала, кто ты. Если бы знала... если бы знала, что ты...
— Что? — я посмотрел ей прямо в глаза. — Если бы знала, что у меня есть деньги, ты бы не предлагала мне объедки? Не называла бы неудачником? Была бы вежливой?
Она открыла рот и закрыла.
— Интересно получается. — Я откинулся на спинку стула. — Когда ты думала, что я никто, можно унижать. А когда оказалось, что я «кое-что» значу, сразу — шутка?
— Я не это имела в виду...
— Именно это. И тогда, и сейчас. Для тебя люди делятся на две категории: те, кто полезен, и те, кого можно топтать. Я двадцать лет был во второй категории. А теперь вдруг переместился в первую.
Я помолчал.
— Но знаешь, что? Я не изменился. Я тот же человек, который стоял перед тобой в школьном коридоре. Тот же, которому ты вылила сок на брюки. Изменились только цифры на банковском счету. И если эти цифры — единственное, что заставляет тебя относиться ко мне как к человеку... — я не закончил фразу.
Воронцов вскочил. Стул с грохотом отлетел назад.
— Хорошо! — Его голос сорвался на фальцет. — Хорошо, мы были неправы! Виноваты! Признаю! Но это же бизнес! Бизнес не должен зависеть от личных обид! Проект хороший, цифры отличные! Твои же аналитики подтвердили!
— Видел, — согласился я. — Проект жизнеспособный. Риски умеренные.
— Ну вот! — он ухватился за эти слова. — Вот видишь! Давай отделим личное от профессионального! Встретимся завтра, обсудим условия!
— Нет.
Одно слово. Короткое. Окончательное.
— Нет, — повторил я. — Никаких встреч. Никаких обсуждений. Никакой сделки.
— Ты не можешь! — он почти кричал. — Это четыреста пятьдесят миллионов! У меня кредиты под эту сделку! Обязательства перед подрядчиками!
— Это твои проблемы.
— Я подам в суд!
Я усмехнулся. Впервые за весь разговор.
— Подавай. Мои юристы будут счастливы.
Воронцов стоял, тяжело дыша. Лицо побагровело, жилы на шее вздулись. Он выглядел так, будто сейчас либо ударит меня, либо рухнет с инфарктом. Не сделал ни того, ни другого.
Вместо этого он повернулся к Вике.
— Извинись, — прошипел он.
— Что?
— Извинись. Перед ним. Сейчас.
— Я не буду...
— Извинись!
Она вздрогнула. Впервые я увидел её такой. Растерянной. Напуганной.
— Игорь, я не могу...
— Можешь! — Он схватил её за плечо, пальцы впились в ткань платья. — Ты понимаешь, что ты натворила? Понимаешь, во что твоя спесь нам обойдётся?
— Убери руки!
— Извинись, я сказал!
— Убери руки!
Она вырвалась, отступила на шаг. Грудь тяжело вздымалась.
Я смотрел на них. Вот оно. То, чего я, наверное, подсознательно ждал двадцать лет. Её унижение. Её страх.
И я прислушался к себе. В груди было пусто и звонко, как в только что отстроенном доме. Ни боли. Ни радости. Только ровный, спокойный свет.
— У тебя есть тридцать секунд, — сказал я.
Вика замерла.
— Что?
— Тридцать секунд на извинение. За тарелку. За «нищеброда». За стакан сока. Вслух. При всех. Как тогда.
Тишина. Все смотрели на нас. Все ждали.
— Это... это смешно... — начала она.
— Двадцать пять секунд.
Воронцов снова схватил её за плечо.
— Извинись! — он уже почти тряс её. — Ты понимаешь, кто это? Извинись, и, может быть, он передумает!
— Не передумаю, — сказал я. — Сделки не будет в любом случае. Но мне интересно, способна ли ты вообще произнести слово «прости».
Вика смотрела на меня. В её глазах горела ненависть. Чистая, концентрированная.
— Пятнадцать секунд.
— Я не буду извиняться. — Её голос был хриплым, но твёрдым. — Не перед тобой. Ни перед ними. Ни перед кем.
— Десять секунд.
— Вика! — Воронцов уже почти плакал. — Идиотка! Что ты делаешь?
— Отстань от меня!
— Пять секунд.
Она молчала. Губы сжаты в тонкую нитку. Кулаки стиснуты.
— Время вышло, — сказал я и встал.
Я стоял перед ней. Женщиной, которая двадцать лет назад разрушила мою жизнь. Которая заставила меня сидеть на краю крыши и смотреть на то самое серое небо.
Она смотрела на меня снизу-вверх. Впервые в жизни — снизу-вверх.
— Ты проиграла, — сказал я тихо. — Не потому, что я богаче. Не потому, что у меня власть. А потому что ты даже сейчас, когда от этого зависит всё, не можешь признать, что была неправа. Не можешь сказать три простых слова. Ты так боишься показаться слабой, что готова потерять всё.
Я помолчал.
— А я нет. Я не боюсь. Я давно перестал бояться. Вы — прошлое. А я живу настоящим.
Я развернулся и пошёл к выходу. За спиной стояла тишина.
Часть четвертая. Освобождение
Я сделал три шага, когда сзади началось.
— Это ты виновата! — голос Воронцова, сорванный, визгливый, неузнаваемый.
Я остановился. Обернулся.
Он стоял над ней, нависал всей своей массой, тыча пальцем ей в лицо. Лицо багровое, слюна летит при каждом слове.
— Твои шуточки! Твоя спесь! Я говорил тебе: веди себя нормально! Не выпендривайся!
— Не смей на меня орать! — Вика отступала, но её голос всё ещё был твёрдым. — Я не знала, кто он!
— Надо было думать, прежде чем рот открывать!
Они стояли друг напротив друга. Двое красивых, успешных, богатых людей. И ненависть. Голая, неприкрытая ненависть.
— Двадцать лет! — Воронцов схватился за голову. — Двадцать лет я терплю твои выходки! А теперь из-за тебя всё! Всё псу под хвост!
— Из-за меня? — она засмеялась — резким, злым смехом. — Это ты ввязался в сделку, которую не можешь вытащить! Это ты набрал кредитов!
— Мой бизнес разваливается из-за тебя!
— Твой бизнес разваливался ещё до меня! Я только прикрывала дыры!
Бывшие одноклассники смотрели, застыв с бокалами в руках. Кто-то снимал на телефон.
Я стоял посреди зала и смотрел. Странное чувство. Двадцать лет я представлял этот момент. Тысячи раз прокручивал в голове. Как она будет стоять передо мной, раздавленная, униженная.
Реальность оказалась другой. Она не просила прощения. Она не была раздавлена. Она была зла. И всё ещё не понимала. Не понимала, что дело не в деньгах. Дело было в том мальчике, который стоял в школьном коридоре с мокрыми брюками.
— Ты всегда была такой! — продолжал орать Воронцов. — Холодная, расчётливая! Думаешь, я не знаю, зачем ты за меня вышла?
— О, просвети меня!
— За деньги! За статус! Чтобы таскать на себе эти побрякушки! — он ткнул пальцем в её серьги. — Ты меня никогда не любила!
— А ты меня? — она подалась вперёд, и её голос стал ледяным. — Ты женился на трофее, Игорь! На красивой кукле! Не делай вид, что это была любовь!
Он замахнулся. Не ударил — кто-то из одноклассников перехватил его руку. Здоровый парень, бывший борец.
— Эй-эй! — Лёня держал Воронцова за запястье. — Спокойно! Не здесь!
— Убери руки!
— Остынь!
Воронцов вырвался, но бить не стал. Стоял, тяжело дыша, с перекошенным лицом. Потом повернулся ко мне.
— Ты... — прохрипел он. — Ты сделал это специально?
— Да.
— Ты знал? Всё это время знал? Заявка лежала у тебя два месяца? Ты ждал?
— Да.
— Зачем?
Я молчал. Смотрел на него, на неё, на весь этот зал.
— Затем, — сказал я наконец, — что вы должны были увидеть.
— Что?
— Себя.
Я повернулся к Вике.
— Двадцать лет назад ты стояла в школьном коридоре и смеялась. Ты держала стакан с соком и смотрела мне в глаза. И ты видела, что делаешь со мной. Видела, как мне больно. И тебе это нравилось.
Она молчала.
— Ты не была глупым ребёнком. Ты точно знала, что делаешь. Знала, что это останется со мной на годы. Знала, что каждый день, когда меня будут называть обоссанцем, я буду вспоминать твоё лицо. И тебе это нравилось.
Рука сама потянулась к внутреннему карману. К фотографии. Маша, Даня, Соня. Я не достал её. Это было только моё.
— Знаешь, что самое смешное? — я сделал шаг к ней. — Я должен тебя ненавидеть. По всем законам должен. Ты сломала мне школьные годы. Ты заставила меня думать, что я ничтожество. Ты заставила меня сидеть на крыше и смотреть вниз.
Что-то мелькнуло в её глазах. Понимание? Страх?
— Но я не ненавижу тебя. Не могу. Потому что ненависть — это связь. Это значит, что ты всё ещё имеешь надо мной власть. А ты не имеешь. Уже давно.
Я отступил на шаг.
— Посмотри на себя. Посмотри на него. На вашу жизнь. Бриллианты — в кредит. Яхта — тоже в кредит. Сделка, которая должна была всё спасти, провалилась. Муж, который «любит» тебя, только что чуть не ударил при всех.
Воронцов дёрнулся, но промолчал.
— Вы несчастны. Оба. Вы ненавидите друг друга. Вы живёте в долгах и во лжи. И единственное, что вас держит вместе — страх потерять статус.
Я усмехнулся.
— А у меня есть жена, которая любит меня. Четырнадцать лет назад она увидела во мне человека, когда я сам в себя уже почти не верил. Дети, которые каждый вечер просят почитать им сказку. Дом, в который хочется возвращаться. Жизнь, которая имеет смысл.
Я повернулся к выходу.
— А у вас — тарелка с объедками. И друг у друга. Удачи.
Я пошёл к двери. Не оглядываясь. Не торопясь.
За спиной снова вспыхнул скандал. Голоса, перебивающие друг друга. Звон разбитого бокала. Женский визг. Мужская ругань.
Пусть. Это больше не моё.
Швейцар открыл тяжёлую дверь. Холодный воздух ударил в лицо. Март. Ещё не весна, уже не зима. Я поднял голову и посмотрел на небо — серое, низкое, такое же, как тогда, на крыше. Но сейчас оно не давило. Оно просто было.
Я достал телефон. Посмотрел на заставку. Маша, Даня, Соня улыбались с экрана.
Моя семья. Мой мир.
Я улыбнулся в ответ и почувствовал, как что-то отпускает внутри. Змея, которая жила там двадцать лет, наконец разжала кольца и тихо уползла. Не потому, что я отомстил. А потому что я понял: они не стоят моей ненависти.
Они застряли в прошлом. В школьных коридорах. В своих страхах. Они так и не выросли.
А я вырос. Вырос, потому что однажды слез с той крыши.
Я сделал несколько шагов к машине и вдруг услышал сзади тяжелое дыхание и торопливые шаги.
— Извините...
Голос за спиной. Тихий, запыхавшийся.
Я обернулся.
Серёга Ветров догнал меня на ступенях, тяжело дышал, держась за бок. Видно, бежал через весь зал, пока я шёл к выходу.
— Я... — он сглотнул, пытаясь отдышаться. — Я хотел сказать... То есть я должен был сказать давно. Очень давно.
Он замолчал, собираясь с духом.
— Тогда в школе... когда она... когда ты стоял там, с этим соком... Я был рядом. На подоконнике, в трёх метрах. Я помню. Я всё видел. И я... — его голос дрогнул. — Я ничего не сделал. Просто сидел и смотрел.
Он покачал головой.
— Я должен был встать. Сказать им: «Хватит!». Но я... я боялся. Боялся, что они переключатся на меня. Я был трусом.
— Ты был ребёнком.
— Это не оправдание.
Я посмотрел на него. На этого человека, которого почти не помнил, но который, оказывается, все эти годы носил в себе ту же занозу, что и я. Только, с другой стороны.
— Может быть, — сказал я, — а может быть, и оправдание. Нам было по шестнадцать. Мы выживали. Каждый как мог.
— Ты выжил лучше, — горько усмехнулся он.
— Мне повезло. Встретил Машу.
Серёга кивнул. Помолчал. Перевел дух.
— Я много лет думал об этом, — сказал он тихо. — О том дне. Это не отпускало. Как заноза.
— Я знаю.
— Я хотел найти тебя. Написать, сказать «прости». Но всё откладывал. Думал: зачем ворошить прошлое? Думал: он, наверное, забыл.
— Мне, — сказал я. — Мне нужны были твои извинения.
Он поднял глаза. В них блестела влага.
— Прости, — сказал он. — Прости, что не вступился. Прости, что струсил. Прости, что все эти годы молчал.
Я смотрел на него. На этого человека, который двадцать лет нёс в себе чужую вину.
— Прощаю, — сказал я.
Простое слово. Короткое. Но оно что-то изменило. Я видел, как его плечи опустились. Как разгладилось лицо.
— Спасибо, — прошептал он.
— Иди домой, Серёга. Живи дальше.
Он кивнул. Протянул руку — неуверенно, будто боялся отказа. Я пожал её. Ладонь была холодной и влажной.
— Ты молодец, — сказал он. — Правда. То, что ты там сделал... это было правильно.
— Не знаю, правильно ли, — честно сказал я. — Но нужно. Мне было нужно.
Он кивнул ещё раз, развернулся и пошёл вниз по ступеням. Сутулая спина, опущенные плечи. Но что-то в нём изменилось. Он шёл легче.
Мы оба освободились сегодня.
Я смотрел ему вслед, пока он не исчез в толпе на тротуаре. Потом достал сигареты, закурил. Маша будет ворчать. Но иногда можно.
За спиной, в ресторане, всё ещё кричали. Город жил своей жизнью. Машины, огни, люди. Миллионы историй. Миллионы судеб.
И одна из них — моя.
Я затушил сигарету и снова посмотрел на небо. Серое, низкое, мартовское. Где-то там, за облаками, уже весна. Где-то там будущее.
Мне пора было домой.
Часть пятая. Дом
Телефон завибрировал в кармане. Маша. На экране — её фото с прошлого лета. Загорелая, смеющаяся, с венком из ромашек на голове.
— Алло?
— Ну что, выжил? — её голос, тёплый и чуть насмешливый.
— Даже не поцарапали.
— Серьёзно? — она хмыкнула. — А я думала, тебя там съедят живьём.
— Пытались. Подавились.
Она засмеялась. Этот смех... Четырнадцать лет вместе, а до сих пор мурашки по спине.
— Рассказывай.
— Дома расскажу.
— Интригуешь?
— Немного.
Пауза. Я слышал, как она дышит. Как где-то на фоне тикают часы. Наши часы. В нашей гостиной. А ещё — далёкий голос Дани: он явно проснулся и что-то требовал.
— Миш, — её голос стал серьёзнее. — Ты как, правда?
Она всегда чувствует.
— Правда, хорошо, — сказал я и удивился, насколько это было правдой. — Даже отлично. Закрыл один старый гештальт.
— Тот самый?
— Тот самый.
Она помолчала. На фоне Даня завозился громче, Маша прикрыла трубку, что-то сказала ему — судя по интонации, что папа скоро приедет и привезет молока.
— И как? — спросила она, снова возвращаясь к разговору. — Легче?
— Легче. Намного легче.
— Тогда я рада. — Её голос потеплел. — Давай, возвращайся. Даня опять приполз к нам. Говорит, у него под кроватью кто-то живёт.
— Кто на этот раз?
— Дракон.
— Добрый?
— Говорит, добрый. Просто громко храпит. Я ему сказала, что это ты храпишь, но он не верит.
Я усмехнулся.
— Скоро буду.
— Жду. И купи молока по дороге.
— Куплю.
— И хлеба.
— И хлеба.
— Маш...
— Что?
— Я люблю тебя.
Пауза. Короткая, но значимая. Даже Даня затих на том конце, будто прислушиваясь.
— Ты точно в порядке? — в её голосе появилось беспокойство.
— В полном.
— Тогда чего это ты такой сентиментальный?
Я посмотрел на ресторан за спиной. Сквозь стеклянные двери было видно, как внутри суетятся люди, как официанты убирают разбитое стекло.
— Мне повезло, Маш. Невероятно повезло. Найти тебя, иметь наших детей, жить этой жизнью.
— Миш...
— Они остались там, Маш. Все. В своих обидах, в своей злости. А я возвращаюсь домой. К тебе. И это самое важное.
Она молчала. Я слышал, как она дышит. Чуть чаще, чем обычно.
— Дурак, — сказала она наконец. Голос дрогнул. — Приезжай быстрее. Молоко потом купишь. Я Даню уложу обратно.
— Есть, мэм.
— Отбой.
---
Машина стояла на парковке за углом. Обычный японский седан. Пять лет, пробег под двести тысяч. Даня называет его «папин танк». Соня — «наш старичок». Я мог бы ездить на чём угодно. Но душа желала этого «старичка». Потому что в нём — детские кресла на заднем сиденье. Потому что в бардачке — Сонины резинки для волос и Данины машинки. Потому что он пахнет нашей жизнью.
Я сел за руль, завёл двигатель. Из колонок полилась песня — что-то детское, про енота и улитку. Даня слушал это утром по дороге в садик, я забыл переключить. Не стал трогать. Поехал домой.
Город плыл за окнами. Огни, витрины, люди. Вечерняя суета. Каждый куда-то спешит, каждый несёт свой груз.
Я думал о том, что случилось сегодня. Двадцать лет я носил это в себе. Мечтал о мести, представлял, как увижу её лицо, когда она поймёт. Думал, что это принесёт удовлетворение.
Не принесло. Принесло другое. Понимание. Освобождение.
Они не изменились. Вика всё так же жестока и пуста. Игорь — пустышка в дорогом костюме. Их брак — фасад, за которым гниль.
А я изменился. Тот мальчик, который стоял в школьном коридоре с мокрыми брюками, — его больше нет. Он вырос. Научился любить. Построил жизнь.
И это настоящая победа.
---
Квартира встретила меня знакомым запахом. Машины блины. Она печёт их, когда волнуется.
— Я дома, — сказал я в темноту прихожей.
Шаги. Она вышла из кухни в том самом халате с жирафами, босиком, с полотенцем в руках. Остановилась в дверях, всматриваясь в моё лицо.
Мы смотрели друг на друга секунду, две.
Потом она подошла и обняла меня. Молча. Крепко. Так, как умеет только она.
Я стоял в прихожей нашей квартиры, обнимая свою жену, и чувствовал: вот оно. То, ради чего всё.
— Пойдём, — прошептала она. — Покажу тебе кое-что.
Мы прошли в детскую. Тихо, на цыпочках.
Даня снова спал в нашей кровати — мы видели через открытую дверь спальни. Маша, видимо, не стала его перекладывать. Разметался, как всегда. Одеяло сбито в ком, подушка на полу. Он посапывал и что-то бормотал во сне — наверное, разговаривал с драконом. Иногда всхрапывал — точь-в-точь как я, только тише.
А здесь, в детской, спала Соня. Она заснула с книжкой в руках. «Гарри Поттер», пятый том. Читает его уже третий раз. Очки сползли на нос. Ночник бросал мягкие тени на стену.
Я стоял и смотрел на неё. Двенадцать лет. Моя дочь. Серьёзная, умная. Так похожа на меня в её возрасте. И так от меня отличается.
Она никогда не будет сидеть на подоконнике и молча смотреть, как унижают другого человека. Она встанет и скажет: «Хватит». Она сильнее, чем я был. Потому что мы с Машей вырастили её такой.
Я вспомнил ту крышу. Вспомнил, как считал этажи, как смотрел на серое небо и думал: а что, если? И вдруг отчетливо понял: если бы я тогда прыгнул, её бы не было. Этой комнаты. Этого света. Этого тихого дыхания во сне. Сони бы не было. Дани бы не было. Маши бы не было в моей жизни.
Идиот. Какой же я был идиот, что вообще думал об этом.
— О чём думаешь? — Маша прислонилась к моему плечу.
— О том, что всё это стоило того. — Я кивнул на Соню. — Всё. Школа, травля, годы, когда я ненавидел себя. Если бы не они, я бы не стал тем, кто я есть. Не встретил бы тебя. Не было бы их.
— Это не значит, что они были правы, — тихо сказала Маша.
— Нет, не значит. Но это значит, что они не победили.
Я осторожно снял очки с Сониного носа, положил на тумбочку рядом с книгой, поправил одеяло. Она улыбнулась во сне — чему-то своему, детскому.
— Спокойной ночи, родная, — прошептал я.
---
Мы сидели на кухне. Маша пила чай, я — кофе. Поздний вечер, тишина, только холодильник тихо гудит. Я рассказал ей всё. Про тарелку с объедками. Про визитку. Про тридцать секунд. Про скандал. Про Серёгу Ветрова, который догнал меня на улице.
Она слушала молча, не перебивая. Только иногда качала головой.
— И что теперь? — спросила она, когда я закончил.
— Ничего. Живём дальше.
— А сделка?
— Отклонена. Окончательно.
— Из-за мести?
Я задумался.
— Нет. Из-за того, что они показали, кто они есть. Мы не работаем с такими людьми. Это бизнес-решение.
Она кивнула. Помолчала. Потом взяла мою руку, сжала.
— Я рада, что ты поехал. — Она посмотрела мне в глаза. — Правда. Ты нёс это слишком долго. Пора было отпустить.
— Теперь я свободен, — сказал я.
И это была правда.
Эпилог
Через неделю сделка с «Гранд-Строем» официально не состоялась. Мои юристы отправили отказ с формулировкой: «несоответствие инвестиционному профилю фонда».
Через месяц я прочитал в новостях: строительная компания «Гранд-Строй» подала заявление о банкротстве. Фотография Игоря Воронцова — помятый, с красными глазами, в мятом костюме. Совсем не похож на человека, который хвастался яхтами.
Через три месяца — ещё одна новость: «Светский развод года. Бизнесмен Игорь Воронцов и его супруга Виктория делят имущество через суд». Взаимные обвинения, грязное бельё, вытащенное на публику. Бриллианты, как выяснилось, были залогом по кредиту.
Я перелистнул страницу и закрыл ноутбук. Не моя история. Не моя жизнь.
Я вышел на балкон. Весна. Апрель. Небо за эти недели стало выше, светлее, по-настоящему весеннее. Во дворе Даня гонял мяч с соседскими мальчишками. Соня сидела на лавочке и читала — уже шестой том «Гарри Поттера». Маша развешивала бельё на балконе этажом ниже и, заметив меня, помахала рукой.
Я помахал в ответ.
Обычный день. Обычная жизнь. Моя жизнь.
Они остались там. В том ресторане. В том школьном коридоре. В прошлом, которое сожрало их самих.
А я вернулся домой.
К жене.
К детям.
К чистому небу над нами.
И это — настоящая победа.