— Да от тебя уже бабкой пахнет! — крикнул Вадим, с грохотом захлопывая дверь.
Эхо ударило по ушам, а потом в квартире воцарилась та самая звенящая тишина, которая бывает только в панельных многоэтажках по вечерам. Катя осталась стоять в прихожей, сжимая в руке мокрую тряпку. На кухонном столе остывал ужин — макароны по-флотски, которые Вадим всегда любил, а сегодня даже не удостоил взглядом.
«Бабкой пахнет...»
Катя невольно поднесла запястье к носу. Никакой «Красной Москвы» или лекарственной мази. Пахло хозяйственным мылом, немного хлоркой (она только что закончила мыть пол в коридоре) и жареным луком. Обычный запах женщины, которая десять лет тянет на себе быт, работу в бухгалтерии и вечное ожидание мужа с «совещаний».
Она посмотрела в зеркало в прихожей. На неё глядела женщина тридцати шести лет с пучком на затылке, в растянутой футболке с надписью «I love Turkey», привезенной пять лет назад из единственного совместного отпуска. Глаза серые, потухшие. Кожа бледная. Может, он и прав? Может, она действительно превратилась в ту самую «бабку», едва перешагнув порог тридцатилетия?
Вадим в последнее время стал другим. Купил абонемент в спортзал, начал пользоваться дорогим парфюмом, который пах чем-то холодным и цитрусовым. И внезапно стал замечать, что Катя «не такая». Не так одета, не так пахнет, не так смеется.
Она прошла на кухню, села на табуретку и уставилась в окно. Там, внизу, догорали сумерки. Соседка с пятого этажа выгуливала старую таксу. Катя вдруг почувствовала такую невыносимую усталость, что ей захотелось просто лечь на этот линолеум и не вставать.
Телефон пискнул. Сообщение от мамы: «Катюш, ты не забыла? Завтра надо приехать, помочь в саду. Малина осыпается, жалко же».
Обычно Катя вздыхала: опять выходные на грядках, пока Вадим «отдыхает от стресса» на диване или с друзьями. Но сегодня это сообщение показалось спасательным кругом.
Утром она не стала ждать, пока Вадим вернется (он так и не пришел ночевать, прислав короткое «Заночую у Коляна, перебрали»). Она просто собрала сумку, кинула туда пару платьев, которые не носила сто лет, и поехала на вокзал.
Электричка была полупустой. Катя прижалась лбом к пыльному стеклу, наблюдая, как городские коробки сменяются перелесками. Чем дальше от города, тем чище становился воздух.
Мама встретила её на станции. Вера Николаевна, в неизменной панамке и с велосипедом, выглядела бодрее Кати.
— Ой, дочка, бледная-то какая! Совсем тебя там в твоих отчетах замучили. Пойдем, я окрошку сделала, на сыворотке, как ты любишь.
Дом в деревне пах детством. Сухими травами, которые мама развешивала под потолком, старым деревом, печкой (хотя её давно не топили) и — внезапно — яблоками. Огромная антоновка в саду в этом году решила побить все рекорды.
— Мам, — Катя присела на крыльцо, наблюдая, как кошка Мурка охотится на бабочку. — А от меня пахнет... бабкой?
Вера Николаевна замерла с чайником в руках. Она внимательно посмотрела на дочь, потом подошла и присела рядом.
— Вадим сказал?
Катя кивнула, шмыгнув носом.
— Дурак твой Вадим, — просто ответила мать. — Но ты, дочка, и правда приуныла. Запах — это же не про духи. Это про то, что у человека внутри. Если внутри болото и тоска, то хоть литрами на себя французскую воду лей, пахнуть будет увяданием. Ты когда последний раз для себя что-то делала? Не для дома, не для него, а для души?
Катя промолчала. Она не помнила. Последние годы превратились в один бесконечный день сурка: отчеты, магазины, стирка, «Вадим недоволен».
Вечером, когда мама ушла к соседке, Катя залезла на чердак. Там стоял старый сундук её бабушки, Арины Ивановны. Бабушка была женщиной легендарной — в деревне её побаивались и уважали. Говорили, что она знала «слово» и могла вылечить любую хворь травами.
Катя открыла тяжелую крышку. В нос ударил густой, терпкий аромат. Здесь была полынь, мята, зверобой и что-то еще — сладкое, медовое. На самом дне, под стопкой расшитых полотенец, Катя нашла небольшую шкатулку из карельской березы. Внутри лежали старые флаконы из-под масел и толстая тетрадь в кожаном переплете, исписанная мелким, бисерным почерком.
«Для девичьей красы», «Чтобы сердце не остыло», «Запах утреннего тумана».
Это не были магические заговоры. Это были рецепты... ароматов. Бабушка Арина, оказывается, была доморощенным парфюмером. Она смешивала эфирные масла, настаивала травы на спирту и масле, создавая запахи, которые не купишь ни в одном магазине.
Катя открыла один крошечный пузырек, на котором было написано «Живица». Аккуратно нанесла каплю на запястье.
Сначала пахнуло резкой сосновой смолой, но через минуту аромат раскрылся чем-то невероятным: лесной прохладой, теплым мхом и... надеждой.
Она закрыла глаза и впервые за долгое время глубоко вдохнула. В этот момент за забором послышался шум мотора. К дому подъехал старый мотоцикл «Урал». Это был сосед, Мишка — её детская любовь, который так и остался в деревне, завел пасеку и, по слухам, до сих пор не женился.
Мишка слез с мотоцикла, снял шлем. Он возмужал, в волосах появилась первая седина, но глаза остались теми же — шальными и добрыми.
— Катька? Ты ли это? — он подошел к забору, принюхался. — Слушай, а чем это от тебя так пахнет? Будто я в лес зашел после грозы.
Катя невольно улыбнулась.
— Это бабушкины секреты, Миш.
— Здорово пахнет, — он улыбнулся в ответ. — Настоящим.
В ту ночь Катя долго не могла уснуть. Она читала бабушкину тетрадь. Оказалось, что запахи могут лечить не только тело, но и сломанную волю. И она поняла: в город она пока не вернется.
Утро в деревне не спрашивает, выспалась ты или нет. Оно врывается в окно петушиным криком, мычанием соседской коровы Зорьки и запахом парного молока, который мама уже принесла в тяжелой стеклянной банке.
Катя проснулась не от звонка будильника, а от того, что солнечный зайчик нагло прыгал по её подушке. Она потянулась — мышцы после вчерашнего забега по малиннику приятно поднывали. Вадим всегда говорил: «Деревня — это деградация, там только спина гнется». Но Катя чувствовала обратное. Здесь её позвоночник, привыкший в офисе к форме вопросительного знака, наконец-то выпрямлялся.
Она снова взяла в руки бабушкину тетрадь. Страницы, пожелтевшие от времени, шелестели, как сухая трава. Один рецепт привлек её внимание: «Запах покоя. Брать корень валерианы, но мало, чтобы не сон навевать, а тревогу гнать. Добавить лепестки шиповника, что на закате собраны, и три капли смолы лиственницы. Настаивать в темноте, шепча о своем, сокровенном».
— Мам, а где у нас шиповник самый пахучий? — спросила Катя, выходя на крыльцо и щурясь от яркого света.
Вера Николаевна, подрезавшая кусты смородины, обернулась:
— Да за старой мельницей, у ручья. Там он дикий, злой, шипы с палец, зато аромат такой, что голова кругом. А тебе зачем? Опять в парфюмеры заделалась? Бабка твоя, покойница, всё верила, что запахами можно судьбу править. Помню, как она девкам деревенским притирания делала, так те замуж выходили за месяц, да за самых справных парней.
Катя усмехнулась. В магию она не верила, но в химию — вполне. В бухгалтерии всё было четко: дебет, кредит, сальдо. А здесь была другая математика. Сколько нужно лепестков, чтобы перекрыть горечь разочарования? Сколько смолы, чтобы склеить разбитую уверенность в себе?
Весь день она провела в полях и лесу. Она собирала не просто травы — она собирала ощущения.
- Зверобой — пахнет пыльным солнцем и силой.
- Чабрец — терпкий, как мужское рукопожатие.
- Листья дикой смородины — брызги свежести, от которых хочется бежать босиком.
Она нашла старые ступки, аптекарские весы, которые пылились в сарае. К вечеру её «лаборатория» на веранде напоминала логово алхимика. Мама только диву давалась: Катя, которая в городе лишний раз чашку за собой не мыла, теперь с азартом отмеряла капли масла, растирала сухие коренья и что-то сосредоточенно записывала в блокнот.
В пятницу вечером снова приехал Мишка. На этот раз не просто мимо проезжал — привез два тяжелых бидона меда.
— Вот, Вера Николаевна, первый сбор. Липовый, светлый, как слеза. Катьке особенно полезно, а то она у вас прозрачная какая-то стала.
Михаил зашел на веранду и замер. В воздухе стоял густой, многослойный аромат. Это не был парфюм из Duty Free. Это пахло... жизнью. Свежескошенной травой, канифолью, медом и чем-то неуловимым, похожим на запах кожи младенца после купания.
— Ну и дела, — пробасил он, осторожно обходя пузырьки. — Ты тут что, эликсир молодости варишь?
— Почти, — Катя улыбнулась. Она была в простом сарафане, волосы распущены, на щеке — мазок сажи от печки. — Миш, попробуй вот это.
Она протянула ему маленькую стеклянную палочку, смоченную в прозрачной жидкости. Михаил осторожно вдохнул. Его лицо изменилось. Глаза, обычно прищуренные и насмешливые, стали серьезными.
— Знаешь, Кать... Это пахнет так, будто я маленький, и отец еще живой, и мы идем на сенокос. И всё еще впереди. И бояться нечего. Как ты это сделала?
— Это не я, это природа. И бабушкины записи.
Они просидели на крыльце до глубокой ночи. Мишка рассказывал про пасеку, про то, как пчелы чувствуют фальшь и никогда не кусают того, кто пришел с чистым сердцем. Катя слушала и понимала: она забыла, что такое разговаривать. Не «обмениваться информацией о счетах и продуктах», а именно разговаривать — когда слова ложатся на душу, как теплый плед.
— А муж твой? — вдруг спросил Михаил. — Не ищет? Не звонит?
Катя достала телефон. Пять пропущенных. Десять гневных сообщений в мессенджере.
«Где ключи от гаража?»
«Почему в холодильнике пусто?»
«Ты вообще собираешься возвращаться, бабка?»
Она посмотрела на экран, и ей стало... смешно. Человек, который был центром её вселенной десять лет, вдруг сжался до размеров назойливой мухи.
— Звонит, — ответила она. — Но я, кажется, сменила частоту. Больше не ловлю его волну.
На следующей неделе Катя решилась на эксперимент. Она создала свой первый настоящий аромат, который назвала просто — «Возвращение». В нем была база из кедра (стойкость и опора), сердце из дикой розы (нежность) и верхние ноты мяты и цедры лимона (свобода).
Она помыла голову дождевой водой, ополоснула волосы отваром крапивы, надела чистое льняное платье, которое нашла в сундуке — оно оказалось удивительно современным, в стиле «бохо». Капнула «Возвращение» на яремную ямку и за уши.
Когда она зашла в местный магазин за хлебом, очередь притихла. Продавщица тетя Люба, женщина суровая и видавшая виды, замерла с булкой в руках.
— Катерина? Ох и ладная ты стала... А пахнешь как! Словно за тобой сад невидимый цветет. Дай-ка понюхать поближе.
В тот вечер к дому Веры Николаевны потянулись «паломницы». Сначала соседка Нинка, потом почтальонша, потом даже заезжая дачница на дорогом джипе. Всем хотелось узнать секрет «того самого запаха».
— Катюш, ну сделай мне чего-нибудь, — канючила Нинка. — А то мой Витька совсем на меня не смотрит, всё в телевизор уткнется. Мне бы так, чтоб он за мной, как телок за морковкой, ходил!
— Запах не привяжет, Нина, — серьезно говорила Катя. — Запах должен тебе самой напомнить, что ты — женщина. Красивая, живая. Понимаешь?
Она начала составлять индивидуальные смеси. Для Нинки — с горьковатой полынью и дерзким чабрецом, чтобы разбудить в ней прежнюю атаманшу. Для почтальонши — с лавандой и медом, чтобы успокоить вечно встревоженное сердце.
Она не брала денег — брали яйцами, творогом, свежей рыбой. Но дело было не в обмене. Катя чувствовала, как внутри неё просыпается сила. Та самая, «бабушкина». Она больше не была бухгалтером Катериной со скучным пучком. Она становилась Катериной-Травницей, женщиной, которая знает секрет невидимых нитей.
А через два дня у калитки затормозила черная иномарка. Из неё вышел Вадим.
Он выглядел помятым. Рубашка не глажена, на лице — раздражение. Он вошел во двор, не глядя на цветы, которые Катя бережно высадила вдоль тропинки.
— Ну, затянулся твой отпуск, — бросил он с порога, даже не поздоровавшись. — Хватит дурью маяться. Собирай вещи, завтра у меня важный ужин с партнерами, ты должна быть...
Он осекся. Катя стояла на крыльце, залитая вечерним светом. Ветер шевелил её волосы, которые теперь рассыпались по плечам темной волной. Она не выглядела виноватой или испуганной. Она выглядела... сияющей.
Вадим подошел ближе, готовый выдать очередную колкость, но внезапно замолчал. Он втянул воздух носом.
— Чем это... чем это пахнет? — его голос дрогнул.
Это не был запах «бабки». Это не был запах офисной пыли. Это был аромат женщины, которая только что узнала, что мир велик, а она в нем — самое ценное, что у неё есть.
— Это пахнет свободой, Вадим, — спокойно ответила Катя. — Но тебе этот запах не подходит.
Вадим стоял посреди двора, и вид у него был потерянный. Впервые за десять лет совместной жизни он не знал, с какой фигуры начать партию. Его привычный сценарий — зайти, бросить претензию, дождаться извиняющегося взгляда жены и милостиво позволить ей загладить вину — разбился о невидимую стену.
Катя стояла на верхней ступеньке крыльца. Солнце садилось, окрашивая её льняное платье в цвет топленого молока. Она не суетилась, не поправляла фартук, не спрашивала, голоден ли он.
— Ты... ты как-то изменилась, — выдавил Вадим, пытаясь вернуть себе тон хозяина положения. — Волосы распустила. И платье это... деревенское. Кать, ну серьезно, поиграли в дачницу и хватит. У меня завтра подписание контракта с застройщиком, будет фуршет. Мне нужна жена, а не... — он обвел рукой огород, — не это вот всё.
Он подошел вплотную, намереваясь взять её за локоть и увлечь к машине, как послушную вещь. Но на расстоянии вытянутой руки он снова замер. Запах.
Это не был аромат из сетевого магазина, который можно встретить на каждой второй женщине в лифте. Это был запах самой жизни: когда после долгой засухи на раскаленную землю падает первый ливень. Там была сладость созревшего яблока, терпкость разломанной ветки и какая-то пугающая, животная чистота.
Вадим вдруг почувствовал, что он — в своем дорогом костюме, с тщательно выбритым лицом и запахом «успешного мужчины» — выглядит здесь чужим. Искусственным. Как пластиковый манекен, которого по ошибке выставили в цветущий сад.
— Я не поеду, Вадим, — спокойно сказала Катя.
— В смысле? — он моргнул. — Что значит «не поеду»? Ты же понимаешь, что это важно для моей карьеры?
— Для твоей — возможно. Но не для моей.
— У тебя нет карьеры, Катя! Ты бухгалтер в конторе, которая торгует арматурой! — он сорвался на крик, и эта интонация привычно резанула по ушам.
Раньше Катя бы сжалась. Сделала бы шаг назад. Но сейчас она только поправила выбившуюся прядь.
— Больше нет. Я уволилась по электронной почте сегодня утром.
— Что?! На что ты жить собралась? На мамину пенсию? Или будешь на рынке укропом торговать?
В этот момент со стороны ворот послышался уверенный шаг. Мишка вошел во двор, неся в руках тяжелую корзину с поздними яблоками. Он был в простой рабочей куртке, пропахший дымом и воском, но его плечи были шире, а взгляд — тверже, чем у Вадима.
— Проблемы, Катерина? — глухо спросил Михаил, ставя корзину на землю. Он даже не посмотрел на Вадима, словно тот был досадной помехой на дороге, вроде упавшей ветки.
— Нет, Миш, — Катя улыбнулась ему, и Вадим увидел в этой улыбке то, чего не видел годами: искреннее тепло. — Муж приехал за ключами от гаража. Заберешь их на комоде, Вадим. И вещи свои... я соберу их позже. Или не соберу. Можешь их выбросить.
Вадим переводил взгляд с атлетичного, спокойного Михаила на свою жену, которая вдруг стала недосягаемо красивой. В его голове не укладывалось: как его «бабка», его удобная, предсказуемая Катя, могла променять их «статусную» жизнь на этого бородатого мужика и старый дом?
— Ты об этом пожалеешь, — прошипел Вадим, пятясь к машине. — Ты завянешь здесь через месяц. Будешь пахнуть навозом и старой крупой!
Катя ничего не ответила. Она просто смотрела, как черная машина, буксуя на гравии, уносится прочь, оставляя после себя облако вонючего выхлопного газа. Это был последний аккорд его мира. Грязный и пустой.
Прошел месяц. Октябрь золотил березы, а по утрам на траве лежал седой иней.
В деревню приехала гостья. Элегантная женщина в кашемировом пальто, Марина Сергеевна, владелица небольшой сети крафтовых парфюмерных бутиков в столице. Она приехала не случайно — до неё дошли слухи о «лесной ведьме», которая создает ароматы, меняющие настроение. К ней попал флакончик того самого «Возвращения», который дачница на джипе отвезла в город.
Они сидели на веранде, пили чай из самовара.
— Катерина, — Марина Сергеевна осторожно принюхалась к новому составу, который Катя назвала «Первый Иней». — Вы понимаете, что у вас дар? Это не просто духи. Это ольфакторная терапия. В городе люди задыхаются от химии и пластика. Им нужно это — запах настоящей земли, настоящего покоя.
Катя смотрела на свои руки. Пальцы в пятнах от сока трав, кожа чуть огрубела, но она чувствовала себя живой как никогда.
— Я не хочу на завод, Марина Сергеевна. Я не хочу штамповать тысячи флаконов, чтобы они стояли на полках под лампами.
— И не надо, — женщина подалась вперед. — Давайте сделаем лимитированную серию. Ваше имя, ваша рецептура. Вы будете работать здесь, в тишине. А я возьму на себя всё остальное. Люди будут стоять в очереди за капелькой этого... чуда.
Катя задумалась. Она посмотрела в сад, где Михаил помогал матери укрывать на зиму розы. Он обернулся, поймал её взгляд и просто кивнул, словно знал, о чем они говорят. В его кивке было уважение к её выбору. Любому выбору.
— Хорошо, — сказала Катя. — Но с одним условием. На каждом флаконе будет написано: «Сделано из того, что нельзя купить».
Зима выдалась снежной и тихой. Катя больше не считала дни до выходных. Каждый день был наполнен смыслом. Она оборудовала в старой летней кухне настоящую мастерскую с хорошим светом и профессиональными ретортами. Михаил сделал ей дубовые стеллажи, которые пахли лесом.
Она больше не пахла «бабкой». Она пахла кедром, морошкой, горьким шоколадом и тем особенным, тонким ароматом, который появляется у женщины, когда она знает: её любят. По-настоящему, не за выглаженные рубашки, а за то, что она просто есть.
Однажды вечером, когда за окном выла метель, Катя получила посылку. Внутри были бумаги о разводе и короткая записка от Вадима. Видимо, дела у него шли не так блестяще, как он рисовал.
«Катя, я видел твой парфюм в журнале. Стоит безумных денег. Наверное, ты теперь довольна. Но знай: в городе всё равно говорят, что это мода на "деревенщину". Скоро пройдет».
Катя усмехнулась и бросила записку в печь. Огонь жадно слизнул бумагу. Ей было всё равно, что говорят в городе.
Она подошла к окну. В сугробах тонула тишина. На столе стоял новый флакон, в котором она пыталась соединить запах зимнего неба и тепла печного кирпича. Она назвала его «Опора».
Михаил зашел с охапкой дров, отряхивая снег с плеч.
— Опять колдуешь? — он подошел сзади, обнял её, уткнувшись носом в изгиб шеи. — Знаешь... от тебя сегодня пахнет счастьем.
— А как оно пахнет, Миш? — спросила она, закрывая глаза и откидываясь на его грудь.
— Как яблоки, которые мы собирали в сентябре. Те, что самые последние, на самой верхушке. Сладкие и холодные.
Катя улыбнулась. Она поняла, что Вадим был прав только в одном — от неё действительно больше не пахло той женщиной, которой она была раньше. Но «бабка» оказалась не старостью, а мудростью земли, которую она наконец-то впустила в свое сердце.
Она взяла флакон «Опоры», капнула на ладонь и протянула Михаилу.
— Попробуй. Это для тебя. Чтобы ты знал, что я всегда рядом.
В маленьком домике на краю деревни было тепло. Пахло лавандой, медом и надежным мужским плечом. Это был её мир. Её дебет и кредит, которые наконец-то сошлись.
Спустя год в самом центре Москвы, в бутике на Кузнецком мосту, стояла очередь. Дамы в шелках и мехах ждали, когда вынесут новую партию ароматов от «Katerina T.». На полках не было золота и страз — только простое стекло и пробки из светлого дерева.
А сама Катерина в это время сидела на крыльце своего дома, смотрела на первую весеннюю проталину и вдыхала запах талой воды. Она знала, что скоро зацветет яблоня. И знала, что этот запах будет самым лучшим, потому что его создала не она, а сама любовь.
