Вера развязала тугой узел целлофанового пакета и вывалила на кухонный стол гору чеков. Это был её ежемесячный ритуал — «бухгалтерия выживания», как она в шутку называла это про себя. За окном догорал пыльный московский июнь, пахло разогретым асфальтом и липой, а в квартире на четырнадцатом этаже в Химках было душно и тихо.
— Верочка, ты опять за цифрами? — раздался из комнаты мягкий, обволакивающий голос Толика. — Глаза же испортишь, родная. Шла бы прилегла, я чай заварил. С чабрецом, как ты любишь.
Вера улыбнулась, хотя в висках привычно постукивала тяжесть. Толик у неё был золотой человек. Не пил, не курил, слова грубого за двенадцать лет брака не сказал. Тонкая натура, художник в вечном поиске своего «большого стиля». То, что этот поиск затянулся на десятилетие, Веру поначалу не смущало, а потом стало привычным фоном жизни.
Она работала старшим провизором в сетевой аптеке. Смены по двенадцать часов на ногах, вечные жалобы пенсионеров на цены и бесконечные ревизии. Но зато платили стабильно. Этих денег хватало, чтобы тянуть ипотеку за их «двушку», оплачивать коммуналку, покупать Толику качественные краски и холсты (он признавал только итальянские) и раз в год вывозить его бледную, анемичную фигуру к морю, в бюджетный гостевой дом в Кабардинке.
— Иди, Тош, я сейчас, — откликнулась она, разглаживая ладонью квитанцию за свет. — Сумму за капремонт опять подняли, представляешь? Совсем озверели.
Толик появился в дверном проеме — высокий, со слегка сутулыми плечами и копной волос, тронутых благородной сединой. На нём был старый фланелевый халат, который Вера купила ему ещё пять лет назад.
— Деньги — это пыль, Верочка, — вздохнул он, обнимая её за плечи. — Мы заперты в этой материальной клетке, а душа должна парить. Вот увидишь, я закончу серию «Сумерки окраин», и галерея на Малой Грузинской заберёт всё разом. Нам хватит и на ипотеку, и на твою мечту о даче в Подмосковье.
Вера прижалась щекой к его руке. Дача... Она видела её в мечтах: старый деревянный дом с верандой, кусты смородины и обязательно гамак. Чтобы можно было просто лежать и не думать о том, сколько осталось до следующего взноса банку. Она верила мужу. Ну как не верить человеку, который смотрит на мир такими чистыми, почти детскими глазами?
Утро понедельника началось, как обычно, в 6:00. Пока Толик спал (художникам нужен покой, он часто работал по ночам, или говорил, что работает), Вера успела пожарить ему сырники, выгулять старого спаниеля Бакса и накраситься.
В аптеке её ждал сюрприз. Заведующая, Марина свет-Николаевна, женщина строгая, но справедливая, вызвала её в кабинет.
— Вера, ты у нас работник безупречный, — начала она, крутя в руках ручку. — Но ты уже три года в отпуске не была. Либо ты идёшь в июле, либо я тебя насильно вычеркиваю. Ты на себя в зеркало смотрела? Синяки под глазами в два слоя.
Вера замялась. Июль — это хорошо. Но отпускные уйдут на досрочное погашение ипотеки, они так с Толиком решили. Он говорил, что «кредитное ярмо душит творческий порыв».
— Марина Николаевна, мне бы дотянуть до сентября... — начала была Вера.
— Никаких «сентябрей»! С понедельника свободна. И чтобы я тебя здесь не видела. Отдохни, съездите с Анатолием куда-нибудь.
Вера вышла из кабинета со смешанными чувствами. С одной стороны — радость, с другой — тревога. Если она будет дома, придётся сокращать расходы. А Толик как раз просил новый мольберт...
Домой она вернулась пораньше, решив устроить сюрприз. Купила по дороге его любимые эклеры и бутылку недорогого вина. В подъезде пахло жареной рыбой и старой кожей — обычный запах их «панельки».
Дверь квартиры была заперта на верхний замок, хотя Толик обычно его не закрывал. Вера тихонько повернула ключ.
— Тоша, я дома! — крикнула она, снимая туфли.
Из комнаты не донеслось ни звука. «Наверное, спит после ночной смены у холста», — подумала она с нежностью. Но на кухне её ждала странная картина: на столе стояла пустая тарелка из-под пельменей (она их не покупала, Толик уверял, что у него от покупных болит желудок) и два бокала. Один — со следом дешевой помады морковного цвета.
Сердце Веры пропустило удар. В голове сразу возникли картинки из дешёвых сериалов, но она тут же отогнала их. «Глупости. Может, сестра его заходила? Или соседка за солью?»
Но из спальни послышался голос. Не Толика. Женский.
— ...да когда ты уже ей скажешь, Толя? Сил нет по этим халупам прятаться. Квартира-то большая, ипотека почти выплачена. Она же у тебя «святая», поймёт и простит. Разделите жильё, и переедешь ко мне по-человечески.
Вера замерла, прислонившись к холодной стене коридора. Воздух в легких внезапно закончился.
— Ириша, не зуди, — это был голос мужа. Но не тот мягкий и возвышенный, к которому она привыкла, а какой-то... будничный, скрипучий. — Вера — это мой тыл. Если я сейчас уйду, кто будет платить? Мне еще три года до «выслуги» в её аптечном раю осталось. Потерпи. Она как раз премию должна получить в июле, я присмотрел себе новый объектив. Фотография сейчас лучше продается, чем живопись, а ей скажу, что на курсы повышения квалификации надо.
— Ты паразит, Толик, — лениво рассмеялась женщина. — Но талантливый.
Вера не ворвалась в комнату с криками. Она не стала бить посуду. У неё просто внезапно и очень страшно онемели руки. Она тихо вышла из квартиры, прикрыв дверь, и спустилась на пролёт ниже.
Она сидела на пыльной бетонной ступеньке, сжимая в руках пакет с эклерами, и смотрела на облупившуюся краску стены.
Двенадцать лет.
Двенадцать лет она вставала в шесть утра.
Двенадцать лет она экономила на сапогах, чтобы купить ему «правильные» кисти.
Она верила, что он непризнанный гений, хрупкий сосуд, который она должна оберегать от грубого мира. А «сосуд» в это время рассчитывал её премию и обсуждал с какой-то Иришей, как лучше разделить ипотечную квартиру.
Самое обидное было не в измене. Самое обидное было в слове «паразит». Он даже не отрицал этого. Он просто... жил за её счёт, как мох на дереве, аккуратно высасывая соки и подставляя солнцу свои бархатные бока.
Вера посмотрела на часы. Через час он должен был «проснуться» и ждать её к ужину. Она встала, отряхнула юбку и выбросила пакет с эклерами в мусоропровод. Звук падения коробочки в недра трубы показался ей удивительно приятным.
Она знала, что делать. В аптеке её научили: если лекарство просрочено или отравлено, его не пытаются «долечить». Его утилизируют.
Вера не зашла в квартиру сразу. Она посидела в ближайшем сквере, глядя, как воробьи дерутся за корку хлеба. В голове, вопреки ожиданиям, была не каша, а странная, почти звенящая пустота. Знаете, так бывает после сильного ожога: сначала кожа немеет, а боль приходит позже.
Она вернулась домой ровно в 19:30 — в своё обычное время. Толик уже «проснулся». Он сидел на кухне в том самом халате, листая какой-то альбом по искусству. На столе — идеальная чистота, следы пельменей и чужой помады исчезли, словно их и не было.
— Верочка, ты сегодня какая-то бледная, — он поднялся, чтобы поцеловать её в щеку. — Совсем тебя эта аптека выпила. Давай я ужин разогрею? Я тут картошечки отварил, простенько, по-нашему.
Вера посмотрела на его руки. Длинные, холеные пальцы «творца». Она вспомнила, как три года назад он якобы сорвал спину и полгода не мог даже мусор вынести, пока она таскала сумки из магазина.
— Картошечка — это хорошо, Тош, — ровным голосом ответила она. — А я вот в отпуск иду. С понедельника.
Толик замер с кастрюлей в руках. Его спина на мгновение напряглась, но он быстро взял себя в руки.
— О, радость моя! Это же чудесно. Значит, сможем съездить на этюды? Я как раз присмотрел одно место под Торжком, там такие рассветы... Правда, дорога дорогая, и постой... Но для вдохновения, сама понимаешь.
«Для вдохновения», — эхом отозвалось в голове Веры. — «Или для того, чтобы я не мешала тебе водить Иришу в нашу общую квартиру?»
— Посмотрим, Тошенька. Сначала надо с ипотекой разобраться. Я завтра хочу в банк зайти, уточнить остаток.
Вечером, когда Толик ушел в свою «мастерскую» (бывшую кладовку, которую она заботливо переоборудовала), Вера не легла спать. Она дождалась, пока из-за двери донесется мерное сопение — Толик часто засыпал прямо в кресле, — и тихо проскользнула внутрь.
На мольберте стоял дежурный холст: мазня в серых тонах, которую он мучил уже второй месяц. Вера всегда думала, что это «глубокий психологизм». Сейчас она видела просто грязные пятна.
Её целью был его старый ноутбук. Толик всегда говорил, что техника — это «костыли для бездарностей», и пользовался им только для того, чтобы смотреть референсы. Пароль она знала — дата их свадьбы. Он всегда называл это «символом верности».
Пароль подошел.
Первое, что она открыла — историю браузера. Она ожидала увидеть сайты музеев или форумы художников. Вместо этого — бесконечные страницы сайтов по продаже недвижимости, юридические консультации по разделу имущества и... социальные сети.
Вера нашла его профиль. Не тот, «домашний», где у него в друзьях было три калеки, а настоящий. Анатолий Р. Фотограф-анималист. Инвестор. Коуч по личной эффективности.
На фотографиях был её Толик. Но какой! В дорогом костюме (откуда он его взял?), на фоне чужих панорамных офисов, с бокалом виски в руке. Подписи гласили: «Сегодня закрыли очередную сделку. Путь к свободе лежит через дисциплину». Или: «Моя муза вдохновляет меня на новые высоты». И фото... фото Ириши. Той самой женщины с морковной помадой.
Но самое интересное ждало Веру в папке «Документы». Там лежали сканы договоров.
Оказалось, что её «нищий» муж уже два года как работает... риелтором на удаленке в крупном агентстве. Он оформлял сделки, получал проценты, и эти деньги оседали на счету, о котором Вера и не подозревала. Более того, он потихоньку выкупал долю в небольшом коммерческом помещении в их же районе.
Вера сидела перед экраном, и её трясло.
Она платила ипотеку. Она покупала ему трусы и носки. Она отказывала себе в походе к косметологу, потому что «Тоше нужны масляные краски из натуральных пигментов». А «Тоша» в это время аккуратно откладывал свои комиссионные, готовя себе аэродром для прыжка в новую жизнь — без неё, но с её квартирой.
Она наткнулась на файл «План.xlsx». Толик был педантом.
- Июнь: убедить В. внести досрочку (150к).
- Июль: отпуск, подготовить почву для разговора о «творческом кризисе и необходимости пожить отдельно».
- Август: подача на развод. Квартиру пополам. По закону — совместно нажитое.
Вера закрыла ноутбук. Руки больше не дрожали. Теперь в них была сила — та самая, которая появляется у человека, когда он понимает, что терять ему, в общем-то, больше нечего, кроме своих цепей. И этих цепей у неё было на два миллиона остатка по ипотеке.
Утром Вера была само очарование. Она приготовила Толику его любимые блинчики и как бы невзначай заметила:
— Знаешь, Тош, я тут подумала... А давай мы эту квартиру продадим?
Толик поперхнулся кофе.
— Как продадим? Зачем?
— Ну смотри: мы столько лет тянем эту ипотеку. А если продать, закрыть долг, то на остаток можно купить маленький домик в деревне. О котором ты мечтал. И мастерскую там тебе сделаем огромную, с окнами в пол. А я в местную аптеку устроюсь, там жизнь спокойнее.
В глазах Толика отразилась лихорадочная работа мысли. Продать сейчас? Но тогда деньги разделятся поровну сразу. А ему нужно было, чтобы она сначала внесла «досрочку» из своих отпускных и премиальных, увеличив его долю при разделе.
— Верочка, ты что, — он взял её за руку, глядя преданно и нежно. — Переезд — это такой стресс. Давай не будем торопиться. Вот получишь отпускные, закроем часть долга, и тогда решим. Потерпи еще чуть-чуть, родная.
«Родная». Веру едва не стошнило.
— Наверное, ты прав, — покорно согласилась она. — Ладно, я в банк. Надо всё-таки узнать, сколько мы там точно должны.
Но поехала она не в банк. Она поехала к своей подруге детства, Светке, которая работала не в аптеке, а в налоговой инспекции. И была женщиной крайне хваткой и несентиментальной.
Светка выслушала историю, не перебивая, только губы сжимались всё тоньше.
— Ну и козёл, — вынесла она вердикт, когда Вера закончила. — Редкий, породистый мериносовый козёл. Значит так, Верка. Плакать будешь потом. Сейчас будем считать.
— Света, он хочет половину квартиры. Которую я оплатила своим здоровьем.
— Не получит он ничего, если мы докажем, что он имел скрытые доходы и не вносил их в семейный бюджет. А еще лучше... Слушай, а на кого оформлена та коммерческая недвижимость, про которую ты в его компе видела?
— Я не разглядела фамилию, только адрес запомнила.
— Проверим, — Светка хищно улыбнулась. — И вот еще что. Ты говоришь, он риелтор? Значит, работает «в серую», скорее всего, как самозанятый или по договору ГПХ. Давай-ка мы его немножко «подсветим».
Весь следующий день Вера вела себя как идеальная жертва. Она даже поплакала вечером — якобы от усталости, — чтобы Толик окончательно расслабился. И он расслабился. Он даже позволил себе уйти «на встречу с однокурсником», а на самом деле — на свидание.
Вера в это время паковала документы. У неё был план.
Она узнала, что Ириша — та самая любовница — была не просто пассией. Она была его клиенткой. Толик продал её квартиру и, судя по всему, часть денег «инвестировал» в их общее будущее. Но была одна загвоздка: Ириша была официально замужем за человеком весьма суровым и влиятельным в определенных кругах — владельцем сети автосервисов, который не приветствовал «инвестиции» жены в посторонних фотографов.
— Тошенька, — позвала Вера, когда он вернулся, благоухая чужим парфюмом и коньяком. — Я завтра уезжаю к маме на пару дней. Ей нездоровится. Ты справишься тут сам?
— Конечно, конечно, — в его голосе прозвучало нескрываемое облегчение. — Поезжай, дорогая. О маме надо заботиться.
Он не знал, что Вера не едет к маме. Она едет в маленький уютный офис, где её уже ждёт Светка с распечатками и один очень недовольный муж Ириши, которому анонимно «добрые люди» скинули ссылку на красивый инстаграм-профиль «инвестора-анималиста».
Вера стояла у окна и смотрела на ночную Москву. Завтра её жизнь разлетится вдребезги. Но это будет контролируемый взрыв.
Утро «отъезда к маме» выдалось хмурым. Вера нарочито суетилась, собирая небольшую сумку, краем глаза наблюдая, как Толик пытается скрыть ликование. Он даже расщедрился на завтрак — подгоревший омлет, поданный с видом величайшего одолжения.
— Ты звони, как доберешься, — бросил он, уже прикидывая в уме, в какое время Ириша сможет приехать «на объект».
— Обязательно, Тошенька. Береги себя. Не перетруждайся у холста.
Вера вышла из подъезда, села в свою старенькую «Ладу» и отъехала на два квартала. Там её уже ждала Светлана. Подруга выглядела как капитан дальнего плавания перед решающим сражением: строгий пиджак, папка с документами и термос с крепчайшим кофе.
— Ну что, боец? — Светка протянула Вере листок. — Вот выписка из ЕГРН. Та коммерческая площадь, о которой ты говорила... Оформлена она на некоего ООО «Азимут». А учредитель там — та самая Ирина Борисовна. Твой благоверный там числится управляющим с правом подписи, но без доли в капитале. Он её просто доит, Верка. Обещает «золотые горы» и «совместный бизнес», а сам потихоньку выводит копейки на свой личный счет, который я тоже нашла.
Вера посмотрела на цифры. На счету Толика, «нищего художника», лежало почти полтора миллиона рублей. Почти вся сумма, которую она так надрывно вносила в ипотеку за эти годы, могла бы быть закрыта его «заначкой».
— Поехали, — тихо сказала Вера. — Пора заканчивать этот вернисаж.
Они вернулись к дому через два часа. Вера знала: Толик не любит ждать. Ириша уже должна быть там. Но был и еще один участник этой «выставки» — высокий, кряжистый мужчина в кожаной куртке, который стоял у подъезда и нервно курил. Это был Виктор, муж Ириши, которому Светлана вчера анонимно (но очень убедительно) переслала геолокацию «гнездышка», где его супруга обсуждает «инвестиции».
— Вы Виктор? — Вера подошла к нему первой.
Мужчина смерил её тяжелым взглядом.
— Допустим. А вы та самая жена-аптекарша?
— Я Вера. И у нас с вами общий интерес. Мой муж крадет моё время и деньги, ваша жена — ваши нервы и, кажется, часть семейного бюджета. Пойдемте, поднимемся вместе. У меня есть ключи.
В лифте стояла гробовая тишина. Виктор тяжело дышал, сжимая кулаки. Вера чувствовала странное спокойствие. Ей не было больно. Ей было... брезгливо.
Дверь квартиры открылась бесшумно. Из гостиной доносился смех — тот самый ленивый, сытый смех Ириши, который Вера слышала через стену.
— ...а она верит! — заливался Толик. — Представляешь, вчера плакала, что устала. Я ей про «энергию космоса» задвинул, она и затихла. Ипотеку закроем в августе, я её аккуратно выпишу, благо квартира куплена в браке, но на мои «доходные» художества... Адвокат сказал, есть лазейка.
Вера толкнула дверь в комнату.
Картина была достойна кисти Репина «Не ждали». Толик в своем неизменном халате вальяжно раскинулся на диване. Ириша в коротком халатике Веры (боже, какая пошлость!) сидела рядом, перебирая те самые итальянские кисти, на которые Вера копила три месяца.
— Добрый день, сожители, — звонко произнесла Вера.
Толик подпрыгнул, как ошпаренный. Его лицо за секунду сменило пять оттенков — от мертвенно-бледного до землисто-серого.
— Вера? Ты... ты же к маме...
— Мама передавала тебе привет, — Вера прошла в центр комнаты и положила на стол папку Светланы. — А еще привет передает налоговая инспекция и твой работодатель из риэлторского агентства, которому очень интересно, почему ты проводишь сделки мимо кассы.
Ириша в это время заметила Виктора, стоящего в дверях. Она издала звук, похожий на свист сдувающегося шарика, и попыталась прикрыться подушкой.
— Витенька... я всё объясню... это просто деловая встреча... — пролепетала она.
Виктор не кричал. Он подошел к столу, взял одну из дорогих кистей и медленно переломил её пополам.
— Домой, Ира. Быстро. С тобой мы поговорим в другом месте. И про ООО «Азимут» тоже.
Когда за Иришей и её разъяренным мужем захлопнулась дверь, в квартире повисла тяжелая, липкая тишина. Толик попытался включить своего «гения».
— Вера, ты всё не так поняла! Это был перформанс... Я входил в роль для новой серии картин об измене и предательстве... Я должен был прочувствовать это изнутри!
Вера посмотрела на него так, словно видела впервые. Как она могла считать это ничтожество мужчиной? Как могла верить в этот дешевый пафос?
— Хватит, Толя. Актер из тебя такой же плохой, как и художник. Вот выписка с твоего счета. Полтора миллиона. Завтра утром мы идем в банк. Ты переводишь все эти деньги в счет полного погашения ипотеки.
— Ты с ума сошла?! — взвизгнул Толик, мгновенно растеряв весь свой лоск. — Это мои деньги! Я их заработал! Я годами крутился, пока ты в своей аптеке таблетки считала!
— Ты заработал их, пока я кормила тебя, одевала и оплачивала твою крышу над головой, — ледяным тоном ответила Вера. — Либо ты гасишь ипотеку и мы разводимся тихо, без раздела имущества. Либо... Светлана?
Светка шагнула вперед, поправляя очки.
— Либо мы подаем иск о сокрытии доходов при ведении совместного хозяйства. Плюс встречное заявление от Виктора о мошенничестве с коммерческой недвижимостью. Плюс аудит твоих риэлторских «схем». Присядешь ты не на диван, Толя, а на нары. На пару-тройку лет. Выбирай.
Толик рухнул в кресло. Его плечи обвисли. Перед Верой сидел не гений и даже не расчетливый делец, а просто мелкий, напуганный воришка, которого поймали за руку в коммунальной кухне.
Развод занял три месяца. Толик, лишившись «тыла» и денег, быстро потерял интерес к живописи. Оказалось, что без Веры, которая подносила кофе и оплачивала холсты, творить «шедевры» совсем не хочется. Он уехал к матери в Калужскую область, откуда изредка писал Вере жалобные сообщения о том, что она «разрушила его хрупкий мир». Она не отвечала.
Сентябрь в Химках был золотым. Вера сидела на той самой веранде подмосковной дачи, о которой мечтала. Это был не дворец, а небольшой уютный домик, который она смогла купить, продав ту самую «ипотечную» квартиру после закрытия долга. Денег как раз хватило на жилье попроще и небольшой запас «на жизнь».
Она больше не была старшим провизором. Теперь она открыла свой фито-отдел в небольшом торговом центре неподалеку. Работала на себя, в своем темпе.
Рядом в гамаке развалился Бакс, старый спаниель, который, кажется, помолодел на пару лет вдали от городского смога. Вера пила чай с чабрецом — настоящий, собранный собственноручно, а не купленный в аптеке.
За калиткой послышался шум мотора. Это сосед, угрюмый, но рукастый мужик по имени Алексей, привез ей заказанные доски для новой теплицы.
— Вера Николаевна, разгружать куда? — крикнул он, заглушая двигатель.
— К сараю, Алексей! Я сейчас помогу!
— Сами справимся, — басовито отозвался он. — Не женское это дело — тяжести таскать. Отдыхайте.
Вера улыбнулась и закрыла глаза, подставляя лицо ласковому осеннему солнцу. Она больше не была «тягловой лошадью». Она не была «музой» для паразита. Она просто была собой. И это оказалось самым великим искусством, которое она когда-либо осваивала.
На столе лежал её старый блокнот, где раньше были только чеки и графики дежурств. Теперь там был набросок — не грязный, не «психологичный», а простой и ясный: контур её нового дома, залитого светом.
Правда, какой бы горькой она ни была вначале, в итоге всегда приносит свободу. Главное — вовремя сделать инвентаризацию в собственной жизни.
