Мы копили на эту дачу пятнадцать лет. С мужем Сергеем мы поженились, когда нам было по двадцать три, и первым нашим совместным решением была именно дача. Не машина, не шуба мне, а маленький клочок земли в шести сотках, который мы облазили вдоль и поперёк, прежде чем купить. Тогда это был просто участок с покосившимся сараем и зарослями борщевика. А сейчас — дом, который Сергей собирал по брёвнышку, теплица, где я проводила все майские праздники с рассадой, и кусты смородины, посаженные ещё в год рождения нашей дочери. Доча выросла, уехала в город, а дача осталась нашей отдушиной.
В тот день я приехала открывать сезон. Май только начался, земля ещё была холодная, но солнце уже припекало по-настоящему. Я вышла из автобуса, прошла через весь посёлок, здороваясь с соседями, и подошла к калитке. И ещё издали увидела, что калитка приоткрыта.
Сначала я подумала, что забыла закрыть осенью. Такое бывает, когда торопишься на последнюю электричку. Но когда я вошла, у меня внутри всё похолодело. На участке явно кто-то был. Возле дома стояли машина. Не наша старенькая «Лада», которую мы оставляли у соседа в гараже, а новенький блестящий паркетник. А из-за дома тянуло дымом.
Я обошла дом и застыла. На нашем крыльце, на наших складных стульях, которые мы специально купили, чтобы отдыхать после работы, сидели люди. За столом, который Сергей сколотил своими руками, уже стояли пластиковые стаканчики, тарелка с нарезанным салом, початая бутылка и гора мяса. Шашлык жарили на наших же шампурах.
— О, Ленка приехала! А мы вас ждали-ждали, думали, вы с утра будете, и решили пока мангал растопить, — раздался голос Тани.
Таня, сестра моего мужа, сидела на моём любимом стуле с высокой спинкой и даже не подумала встать. Она была в каком-то невероятно ярком спортивном костюме, с идеальным маникюром и укладкой. Рядом с ней на лавке развалился её муж Виталик. Крупный мужчина с пивным животом, в майке-алкоголичке и трениках, которые, кажется, не знали стирки с прошлого сезона. Он помешивал угли в мангале нашей же кочергой.
— Здорово, хозяйка, — лениво кивнул он. — А уголька маловато. Есть ещё где-нибудь? В сарае?
Их сын Артём, здоровый двадцатипятилетний парень, который, по словам Тани, «учился на программиста и поэтому работал за компьютером и ему нельзя было напрягаться физически», сидел, уткнувшись в телефон, даже не подняв головы. Наушники в ушах, ноги в грязных кроссовках он положил на вторую лавку.
— А вы… как вы зашли? — спросила я, пытаясь унять дрожь в голосе.
— Так ключ у Серёги под ковриком всегда лежит, мы и взяли, — беззаботно ответила Таня. — Чего добру пропадать? А то мы приехали, а вы не открываете. Звонили вам, звонили. Ты вон, трубку не брала.
Я достала телефон. Действительно, три пропущенных от Тани. Но я в автобусе спала, ночь перед этим почти не спала — отчёт на работе сдавала.
— Мы же не договаривались, — сказала я как можно спокойнее. — У нас даже воды ещё нет, я только открывать сезон приехала, включать насос.
— Воды полно! Мы из колонки натаскали, — махнул рукой Виталик. — Вон, в бочке. Мы не гордые.
Он говорил так, будто сделал нам одолжение. Будто натаскать воды из колонки за двести метров — это подвиг, за который мы теперь должны быть благодарны до гроба.
— А шампуры ваши, кстати, ржавые, — добавила Таня, рассматривая свои ногти. — Надо новые купить. Артёмка, сними наушники, когда тебе говорят. Спроси у тёти Лены, где соль.
Артём нехотя вытащил один наушник.
— Чё?
— Соль, говорю, спроси.
— А, — он посмотрел на меня сквозь стекла очков. — Тёть Лен, соль есть? И перец. У нас только лук.
Я молча прошла в дом. Внутри было душно, пахло чужими духами и сигаретами. Они уже курили в доме, хотя мы всегда просили выходить на улицу. На кухонном столе стояли их пакеты с продуктами, валялись огрызки яблок. Я достала соль, перец, взяла пачку наших одноразовых тарелок и вышла обратно.
— Держите.
— О, спасибо, — Таня взяла тарелки, даже не взглянув на меня. — Ты садись с нами, чего стоишь как чужая? Вон, мясо сейчас поспеет. Мы, кстати, мясо привезли, не сомневайся. Не халявщики какие. Виталик, налей Лене.
— Не надо, я не буду, — отказалась я. — Мне ещё участок осматривать, прошлогоднюю листву убирать, грядки готовить.
— Ой, да успеешь ты со своими грядками, — отмахнулась Таня. — Май только начался. Посиди с нами, отдохни. Семья же.
Семья. Это слово в устах Тани звучало как приговор. Она всегда им прикрывалась. Когда нужно было занять деньги — семья. Когда нужно было, чтобы Сергей бесплатно отремонтировал им машину — семья. Когда нужно было, чтобы я взяла к себе их кота на время отпуска — семья.
Я села на край лавки, подальше от стола. Мне было физически неприятно находиться рядом с ними в этот момент. Это было наше место. Наше с Сергеем убежище. А они ворвались сюда со своим шашлыком, своей наглостью и чувством собственности, будто здесь им всё позволено.
— А где Серёга? — спросил Виталик, переворачивая мясо. — Почему не приехал?
— Он на работе, — ответила я. — У них запарка. Может, завтра вырвется.
— Вечно он на работе, — фыркнула Таня. — Как лошадь пашет, а толку? Дача вон вся какая-то… несовременная. Соседи вон уже себе коттеджи понаставили, а у вас как был сарай, так и стоит.
У меня внутри всё сжалось. Мы не строили коттедж. Мы строили дом. Тёплый, деревянный, с маленькими окошками, который мы любили. Но Тане этого не понять. У них с Виталиком квартира в ипотеку, кредитов по уши, а тут они на нашу дачу приехали, видите ли, отдыхать от городской суеты.
Артём отложил телефон и подошёл к мангалу.
— Батя, дай шампур, я первый хочу.
— Обождёшь, — осадил его Виталик, но беззлобно. — Сначала женщинам надо.
— А кому эта дача достанется вообще? — вдруг спросил Артём, ни к кому не обращаясь. Он оглядел участок. — Если что, я бы тут дом нормальный поставил. А это всё снёс бы. И баню. У всех баня есть, а у вас нет.
Я даже не нашлась, что ответить. Мне стало душно.
— Ты ешь давай, — вмешалась Таня. — Наследник нашёлся. Рано ещё о таком думать. Но вообще, Лен, я давно хотела поговорить.
Она посмотрела на меня. Взгляд у неё стал маслянистым, приторным.
— Вот смотрите, вы с Серёгой уже не молодые. Здоровье не то. Дачу тяжко тащить. А Артёмка у нас молодой, перспективный. Ему бы прописаться тут или оформить как-то, чтобы он помогал. Ну, в смысле, продолжал традиции. Чтобы дача не пустовала, когда вас не станет.
У меня от этих слов перехватило дыхание. Когда нас не станет? Мне сорок пять, Сергею сорок семь. Мы ещё вполне себе живые и здоровые.
— Тань, рановато о таком, — выдавила я из себя.
— А что рановато? — удивилась она. — Всё надо делать вовремя. Вы же не хотите, чтобы дача государству досталась или сгнила? А Артёмка свой, родной. Тем более вы с Серёгей уже старые для огородов. Вам бы на диване лежать.
— Мы любим огород, — тихо сказала я.
— Да что ты любишь? — Таня рассмеялась. — Руки в земле весь день, спина болит. Никакого отдыха. А мы бы тут культурно отдыхали, Артёмка бы шашлыки жарил, друзей привозил. Оживление было бы.
Я посмотрела на Артёма. Он снова воткнулся в телефон, поставив грязный кроссовок прямо на нашу лавку, на которой ещё не высохла краска, которую Сергей купил в прошлом году, но так и не успел докрасить.
— Таня, давай не будем, — сказала я, вставая. — Это не та тема, которую можно вот так, за шашлыками, решать. Тем более без Сергея.
— Ой, какие мы нежные, — скривилась она. — Ну-ну. Думайте. Мы же по-хорошему предлагаем. По-родственному.
Виталик протянул мне шампур с готовым мясом.
— На, поешь. Чего зря кипятиться? Она своё дело говорит. Мы ж не враги вам.
Я взяла шампур только чтобы не выглядеть полной дурой в их глазах. Мясо было жёстким, пережаренным и пахло дымом, но есть мне совсем не хотелось. Я положила его обратно на тарелку.
— Спасибо, я, наверное, пойду. Пока солнце есть, надо грядки вскопать.
Я ушла в дальний угол участка, взяла лопату и начала копать. Земля была тяжёлой, сырой, комья налипали на штык. Но мне нужно было куда-то деть эту злость. Я вонзала лопату с такой силой, будто рубила головы этим наглым захватчикам, которые расселись на моём крыльце как у себя дома.
До самого вечера они сидели. Слышались пьяные крики Виталика, визгливый смех Тани, музыка из телефона Артёма. Они жарили вторую партию шашлыка, потом третью. Они не убирали за собой. Окурки летели прямо под крыльцо. Пустые бутылки они ставили рядком возле забора.
Когда солнце начало садиться, они наконец собрались. Таня подошла ко мне, когда я складывала инструменты в сарай.
— Лен, мы поехали. Ты тут это… не сердись. Мы ж по-родственному. И насчёт дачи подумайте. Вам же легче будет. А то умрёте, а она никому не нужна будет.
Она похлопала меня по плечу и ушла, цокая каблуками по доскам крыльца.
Я осталась одна. В темноте, на сыром участке, среди запаха шашлыка и сигарет, на моей даче, которую я полила потом и кровью.
Соседка баба Нина, которая весь день выглядывала из-за забора, наконец подошла к штакетнику.
— Ленка, это чё за люди? — спросила она шёпотом.
— Родственники, баб Нин, — ответила я.
— Родственники? — старушка покачала головой. — А я гляжу, вон как расселись. Хозяевами себя вели. Твой-то где?
— На работе.
— Ты гляди, Ленка, — баба Нина понизила голос до шёпота. — Твоя золовка тут в правление бегала. Спрашивала, как дачу на себя переписать, если хозяин недееспособный. Я не подслушивала, но слышала край. Ты ухо востро держи. Не ровен час, беда будет.
У меня внутри всё оборвалось.
— Спасибо, баб Нин.
Я зашла в дом, заперлась изнутри и долго сидела в темноте, глядя на луну за окном. А в голове крутились слова Тани: «Когда вас не станет…» и бабы Нины: «Недееспособный». Неужели они уже что-то задумали? Неужели мы для них просто помеха на пути к этому участку?
Я набрала Сергея. Он не ответил. Наверное, уже спал после смены. А я так и просидела до полуночи, вглядываясь в темноту и чувствуя, как внутри закипает что-то тёмное и тяжёлое. Это была не просто обида. Это было начало войны.
Прошла неделя после того памятного дня. Я почти каждое утро уезжала на дачу, пыталась нагнать упущенное: вскопать грядки, посадить рассаду, привести в порядок теплицу. Сергей приезжал только по выходным, работа забирала всё время. О том разговоре с Таней я ему рассказала в первую же субботу, когда мы остались вдвоём.
Мы сидели на крыльце, пили чай из термоса. Вечер был тихий, только птицы щебетали. Я смотрела на мужа и не знала, как начать. Он выглядел уставшим, под глазами тени, но улыбался, глядя на закат.
Серёж, мне нужно с тобой поговорить, — начала я осторожно.
О чём? — он повернулся ко мне.
О твоей сестре. О Тане.
Сергей вздохнул, отставил кружку.
Опять она что-то сказала?
Она приезжала на дачу без спроса, пока мы не открыли сезон. Помнишь, я говорила? — я старалась говорить спокойно.
Ну приезжала и приезжала. Подумаешь. Они же не чужие, — он пожал плечами. — Ты же знаешь Таньку, она всегда была такой. Любит, чтоб всё по её.
Это не просто «любит». Она говорила про то, что дача должна перейти Артёму. Что мы старые, больные и вообще нам уже не надо.
Сергей нахмурился.
Лен, ну что ты придумываешь? Танька языком трепать мастерица, но она ж не дура. Никто у нас дачу не отнимет. Она на меня оформлена.
А ты знаешь, что она в правление бегала? Спрашивала, как дачу переписать, если хозяин станет недееспособным? — выпалила я.
Сергей замер.
Откуда ты взяла?
Баба Нина сказала. Она сама слышала, как Таня с председателем разговаривала.
Сергей покачал головой, но в глазах появилась тревога.
Ладно, я с ней поговорю. Но ты не накручивай себя раньше времени. Мало ли что бабки на лавке болтают.
Я хотела возразить, но он уже встал.
Пойду дрова колоть, пока светло.
Разговор повис в воздухе. Сергей не любил конфликтов, всегда старался замять, сгладить. А меня внутри всё кипело. Я чувствовала, что баба Нина не врёт.
В следующие дни я почти не видела мужа. Он уезжал рано, возвращался поздно, валился с ног. Я сама моталась на дачу, поливала, полола, что-то чинила. И каждый раз, открывая калитку, боялась увидеть там следы новых гостей. Но пока было тихо.
А потом случилось то, чего я боялась больше всего.
Сергею стало плохо на работе. Мне позвонил его напарник, сказал, что муж потерял сознание, увезли на скорой в кардиологию. Я бросила всё, помчалась в больницу.
В реанимацию меня не пустили. Я просидела в коридоре до поздней ночи, пока не вышел врач.
Инфаркт, — сказал он устало. — Состояние тяжёлое, но стабильное. Сутки под наблюдением, потом будем смотреть. Вы жена? Принесите вещи, документы. И главное — никаких волнений. Ему нужен покой.
Я кивала, а у самой подкашивались ноги. Домой я добралась уже затемно, разобрала сумку, собрала всё необходимое. Руки тряслись. Я думала только об одном: лишь бы выжил.
Утром я снова была в больнице. Сергея перевели в палату, он был бледный, слабый, но в сознании. Увидев меня, попытался улыбнуться.
Привет, — прошептал он. — Испугалась?
Дурак, — я сжала его руку. — Лежи, не разговаривай.
Полежу, — он закрыл глаза. — Ты это… на дачу съезди. Там, наверное, всё засохло без полива.
Я обещала, что съезжу. Но внутри всё кричало: какая дача, когда ты здесь?!
Следующие три дня я жила на два фронта: утром в больницу, днём на дачу (быстро полить, проветрить теплицу), вечером снова в больницу. Сергею становилось лучше, врач разрешил короткие разговоры. Я старалась не рассказывать ему о проблемах, чтобы не волновать.
А проблемы начались, когда я в очередной раз приехала на участок.
Ещё подходя к калитке, я услышала музыку. Громкую, современную, с басами. Сердце упало. Я толкнула калитку — она была не заперта. На участке, возле дома, стояла машина. Та самая, Танина, блестящий паркетник.
Я медленно пошла к дому. Картина, которую я увидела, заставила меня схватиться за сердце.
На крыльце, в креслах, которые Сергей сколотил прошлым летом, сидели Артём и двое его друзей. Перед ними на столе стояли бутылки из-под пива, банки с консервацией из нашего погреба — огурцы, помидоры, лечо. Всё, что я закручивала прошлой осенью. Пустые банки валялись тут же, на земле. Калитка, которую Сергей только недавно починил, была сломана — одна петля висела на одном шурупе.
— Артём! — крикнула я.
Он обернулся, лениво вытащил наушник.
— А, тёть Лен, привет. А мы тут отдыхаем.
— Что вы тут делаете? Как вы зашли?
— Мама ключ дала. Сказала, пока дядя Серёжа в больнице, надо за домом присматривать. А мы вот решили шашлык пожарить. Только углей нет, вы не купили?
Я смотрела на него и не верила своим глазам. Родной племянник, которому я когда-то покупала подарки на Новый год, водила в зоопарк, сейчас сидел на моём крыльце, жрал мои закрутки и даже не встал при моём появлении.
— Где ваша мать? — спросила я как можно спокойнее, хотя внутри всё кипело.
— Дома, наверное. А чё?
— А то, что вы тут устроили? Это моя дача! Моя! Кто вам разрешил трогать банки? Кто разрешил ломать калитку?
Друзья Артёма переглянулись, один из них хмыкнул. Артём нахмурился.
— Тёть Лен, вы чё кипятитесь? Мы ж не со зла. Подумаешь, банки. Мама сказала, что это теперь наше, ну, почти. Вы же старые, вам не надо.
У меня перехватило дыхание. Я шагнула к нему.
— Слушай ты, нахлебник. Ничего здесь вашего нет. Убирайтесь сейчас же, пока я полицию не вызвала.
— Ой, да ладно, — Артём встал, но без спешки. — Полицию она вызовет. А у нас, между прочим, мама юриста спрашивала. Если человек в больнице лежит, недееспособный, то родственники имеют право имуществом пользоваться, чтоб не пропало. Мы же заботимся.
Я задохнулась от такой наглости.
— Кто тебе сказал такую чушь?
— Мама. И дядя Виталик. Так что вы не кричите, тёть Лен. Мы сейчас уедем, но если чё, мы всегда можем вернуться. А банки ваши всё равно кислые, есть нельзя. Мы в мусорку выкинули.
Я посмотрела на кучу пустых банок под крыльцом. Рядом валялись окурки, обёртки от чипсов, пластиковые стаканы. Клумба, которую я так любила, была затоптана — кто-то ходил прямо по цветам.
— Вон отсюда! — закричала я. — Живо!
Артём лениво подобрал бутылки, бросил их в пакет, кивнул друзьям. Они погрузились в машину и уехали, даже не закрыв калитку.
Я осталась одна на разорённом участке. Подошла к крыльцу, присела на ступеньку и разрыдалась. Это были слёзы бессилия и обиды. Потом я вытерла лицо, достала телефон и набрала Таню.
Она ответила после пятого гудка, голос сонный.
— Алло? Лена? Чего так поздно?
— Таня, твой сын только что был на даче. С друзьями. Они сожрали все наши заготовки, сломали калитку, всё перегадили. Ты вообще в курсе?
— Ой, да ладно тебе, — протянула Таня. — Артёмка сказал, вы с ним грубо разговаривали. Он же помочь хотел. Следил за домом, пока Серёжа в больнице. А ты на него набросилась. Не стыдно?
— Помочь?! — я повысила голос. — Они там пьянку устроили! Калитку сломали! Зачем ты дала им ключ?
— А что, ключ жалко? Мы ж не чужие. И потом, Лена, ты бы поаккуратнее с претензиями. Серёже нельзя волноваться, а ты истерики закатываешь. Мы, между прочим, заботимся о вашем имуществе. А если бы дачу разобрали, пока вы в больнице шастаете? Кто бы отвечал?
Я слушала и не верила своим ушам. Она ещё и обвиняла меня!
— Таня, дача оформлена на Сергея. И мы не давали никаких разрешений. Если вы ещё раз появитесь без спроса, я заявление в полицию напишу.
— Ой, напугала, — хмыкнула Таня. — Пиши, конечно. Только учти: мы тоже юристов знаем. И если с Серёжей что случится, дача по закону родственникам отойдёт. А Артёмка — единственный племянник. Так что думай, с кем ссоришься.
Она бросила трубку.
Я стояла посреди участка, сжимая телефон, и смотрела на сломанную калитку. В голове крутились её слова: «Если с Серёжей что случится…» Неужели они этого ждут? Неужели они настолько циничны?
В ту ночь я не спала. Сидела в больничном коридоре, глядя на дверь палаты, и думала. Сергею нельзя волноваться, значит, я не могу ему всего рассказать. Но молчать тоже нельзя. Они не остановятся. Они уже почувствовали себя хозяевами.
Наутро я зашла к нему с улыбкой, сказала, что на даче всё в порядке, рассада растёт. Он слабо кивнул, спросил про погоду. Я посидела с ним, подала лекарства, а когда вышла, столкнулась в коридоре с соседкой бабой Ниной. Она приехала в ту же больницу на обследование.
— Ленка, ты чего тут? — всплеснула она руками. — С Серёжей что?
— Инфаркт, баб Нин, — ответила я. — Сейчас лучше уже.
— Ой, горе-то какое, — она перекрестилась. — А ты с дачи? Я вчера твоих родственничков видела. Опять приезжали, уже с какой-то машиной, мужики какие-то. Я думала, может, помогают тебе.
— Нет, баб Нин, не помогают. Вредят.
Я рассказала ей вкратце. Баба Нина покачала головой.
— Я ж тебе говорила, Ленка, ухо востро держи. Они, знаешь, что удумали? Я в правлении вчера была, слышала, как твоя золовка с председателем шушукалась. Спрашивала, можно ли долю в даче оформить, если они там ремонт делали и вложения были. Председатель ей говорит: нужны чеки, документы. А она: чеки мы найдём. Я, говорит, всё лето сюда буду ездить, ремонт делать, чтоб потом по суду доказать.
У меня похолодело внутри. Вот оно что. Они хотят создать видимость, что вкладывались в дачу, чтобы потом претендовать на долю. А пока Сергей в больнице, они могут спокойно хозяйничать, делать вид, что «ремонтируют», а на самом деле — уничтожать.
— Спасибо, баб Нин, — сказала я. — Вы мне очень помогли.
— Ты держись, дочка, — она погладила меня по руке. — Не дай им надругаться над вашим добром.
Я вернулась в палату. Сергей спал. Я смотрела на его осунувшееся лицо, на седые волосы, которых раньше почти не было, и понимала: я не могу сейчас нагружать его этой войной. Но и отступать нельзя.
В тот же вечер я поехала на дачу. На всякий случай сменила замок на калитке. Походила по участку, собрала мусор, оставленный Артёмом и его друзьями. Калитку кое-как приладила на место. Зашла в дом, пересмотрела документы. Свидетельство о собственности на Сергея, но дата покупки — в браке. Значит, совместное имущество. Без моего согласия он ничего не может продать или подарить. Но они могут попробовать через суд доказать, что вкладывались.
Я села за стол, обхватила голову руками. Мысли путались. Позвонила дочери в город, рассказала всё. Она ахнула, сказала, что приедет в выходные, поможет. Но выходные — это через три дня. А что будет за эти три дня?
Я вышла на крыльцо. Темно, только светят фонари у соседей. И тут я увидела свет фар на дороге. Машина остановилась возле нашей калитки. Из неё вышли двое: Виталик и ещё какой-то мужик, незнакомый. Виталик дёрнул калитку, она не открылась.
— Ленка! — заорал он на всю улицу. — Ты чего замки меняешь? Открывай давай, мы по делу!
Я не ответила. Спряталась за штору и смотрела. Они потоптались, потом сели в машину и уехали.
Но я поняла: это только начало. Они не отстанут. И если я не начну действовать, они просто затопчут всё, что мы строили. Война объявлена.
Утро после ночного визита Виталика выдалось тяжёлым. Я почти не сомкнула глаз, прислушивалась к каждому шороху за окном. Ближе к рассвету провалилась в тревожный сон, а проснулась от того, что солнечный луч бил прямо в лицо через незашторенное окно.
На часах было около девяти. Я встала, умылась холодной водой на улице, сходила в туалет и заставила себя съесть кусок хлеба с вареньем. Надо было ехать в больницу, к Сергею. Но перед этим я твёрдо решила зайти к бабе Нине и разузнать всё, что она видела и слышала.
Баба Нина жила через два участка от нас. Ей было под восемьдесят, но она сохраняла удивительную ясность ума и зоркость глаз. Ни одна машина не проезжала мимо её окон незамеченной, ни один разговор не ускользал от её слуха. При этом она не была злой сплетницей — просто жизнь в посёлке научила её быть в курсе всего, что происходит вокруг. Ради собственной безопасности, как она говорила.
Я накинула куртку, закрыла калитку на новый замок и пошла по тропинке. У калитки бабы Нины я остановилась, постучала. Из глубины участка донёсся голос:
— Кто там? Заходи, не заперто!
Я вошла. Баба Нина возилась в своём палисаднике, полола какие-то цветы. Увидев меня, она выпрямилась, оперлась на спину рукой и помахала.
— Ленка, проходи, проходи. Я как раз чайник поставила. Сейчас перекур сделаем.
Она любила это выражение — «перекур», хотя сама не курила никогда. Мы прошли в её маленький, но уютный домик. Внутри пахло травами и старым деревом. Баба Нина налила нам чаю из пузатого заварного чайника, придвинула вазочку с сушками.
— Ну, рассказывай, — сказала она, усаживаясь напротив. — Как Серёжа? Что врачи говорят?
— Лучше ему, баб Нин. Вчера разговаривали, даже улыбался. Но ещё слабый, конечно. Недели две в больнице минимум, а потом дома лежать.
— Дай бог, дай бог, — она перекрестилась. — А ты как? Видела, вчера к тебе опять гости наведались. Я уж хотела милицию звонить, когда этот, Виталик, орать начал. Думала, ломиться будут.
— Не стали, — я отхлебнула чай. — Уехали. Но ненадолго, боюсь.
— Ох, Ленка, не нравится мне всё это, — баба Нина покачала головой. — Я ж тебе в прошлый раз начала рассказывать, да ты убежала тогда. А теперь слушай внимательно.
Она отставила чашку, сложила руки на столе и понизила голос.
— Намедни, позавчера это было, сижу я у окна, вяжу. Гляжу — идёт твоя золовка с председателем нашим, с Николаем Иванычем. Идут не спеша, разговаривают. Я, конечно, окно приоткрыла, грешным делом. Не подслушивать, а так, интересно же, о чём они. Ну и что я слышу?
Она сделала паузу, поджала губы.
— Танька эта твоя говорит председателю: «Мы, говорит, в эту дачу много вложили. И деньгами помогали, и ремонт делали. А теперь хозяин в больнице, неизвестно, выживет ли. Надо, говорит, чтоб родственники могли распоряжаться, пока он не в себе». А председатель ей: «Так это ж через суд надо. Докажите вложения — получите долю». А она ему: «Докажем, не сомневайтесь. У нас всё есть».
У меня внутри всё похолодело.
— Какие вложения? — вырвалось у меня. — Они никогда ни копейки не вкладывали! Наоборот, только ели и пили за наш счёт!
— Я то же самое подумала, — кивнула баба Нина. — Но ты дальше слушай. Потом они зашли в правление, и я уже не слышала. А вчера, ближе к вечеру, гляжу — приезжает к ним какой-то мужик на старой «Ниве», с бумагами. И они вместе с Виталиком к тебе на участок пошли. Ты как раз в больницу уехала, наверное. Я крикнуть хотела, да где там — далеко.
— И что они делали? — спросила я, чувствуя, как сердце начинает колотиться быстрее.
— Ну, вошли через калитку, она же у тебя тогда ещё не заперта была, старая. Походили по участку, тот мужик фоткал всё: дом, теплицу, сарай. Потом зашли внутрь. Долго были, может, час. А когда вышли, Танька твоя аж светилась вся. Довольная такая. Мужик ей бумагу какую-то дал, она подписала, и он уехал. А Танька с Виталиком ещё постояли, покурили и тоже уехали.
Я слушала и не верила своим ушам. Они уже вовсю орудуют, собирают какие-то бумаги, фотографируют. Для чего? Чтобы потом предъявить в суде, что они тут ремонтировали, вкладывались, улучшали?
— Баб Нин, вы мужика того запомнили? — спросила я. — Может, видели его раньше?
— Да вроде нет, не местный. Машина у него с городскими номерами. Я номер записала, на всякий случай, — она полезла в карман халата и вытащила клочок бумаги. — Держи. Может, пригодится.
Я взяла бумажку, посмотрела на цифры. Номер как номер, ничего особенного. Но спасибо бабе Нине — она даже это предусмотрела.
— Баб Нин, вы просто золото, — сказала я. — Если бы не вы, я бы и не знала ничего.
— А чего тут знать? — вздохнула она. — Люди как люди, только жадность их заела. Ты смотри, Ленка, не дай им надругаться. Это ж ваше, кровное. Я помню, как вы с Серёжей этот участок поднимали. Я тогда ещё покойному своему говорила: гляди, какие молодцы, не ленятся. А эти... на готовенькое пришли.
Я допила чай, поблагодарила бабу Нину и пошла к себе. Надо было собираться в больницу, но перед этим я решила осмотреть участок внимательнее. Вдруг они что-то оставили, какой-то след.
Я обошла дом кругом. Вроде всё на месте. Заглянула в сарай — инструменты лежат, как я их вчера сложила. Но когда я зашла в дом, сразу заметила неладное. В спальне, где у нас стоял старый шкаф, ящики комода были выдвинуты. Не сильно, на пару сантиметров, но я точно помнила, что вчера вечером, когда я ложилась, всё было закрыто.
Я подошла, открыла ящики. Документы лежали не так, как я их хранила. Свидетельство о браке, паспорта (старые, мы их меняли, но почему-то оставили), технический паспорт на дачу, какие-то квитанции за электричество — всё было перебрано, переложено. Кто-то явно искал что-то конкретное.
Я села на кровать. В голове стучала одна мысль: они уже здесь были, уже рылись в наших вещах. Им нужны документы. Им нужно доказать, что они имеют отношение к этой даче.
Я достала телефон и набрала номер дочери. Катя ответила после первого гудка.
— Мам, что случилось?
— Кать, ты когда приедешь?
— В субботу утром, как договаривались. А что? Что-то с папой?
— С папой всё нормально. Тут другое. Тётя Таня совсем оборзела. Они уже в доме рылись, документы смотрели. И фотографировали всё с каким-то мужиком. Я боюсь, они готовятся к суду.
— К суду? — Катя ахнула. — Мам, ты серьёзно?
— Вполне. Баба Нина видела, как они с председателем разговаривали. Хотят доказать, что вкладывались в дачу. А вчера этот мужик фоткал всё.
— Мам, я сейчас же позвоню нашему знакомому юристу, помнишь, дядя Коля, который помогал с наследством бабушки? Он подскажет, что делать. Я перезвоню.
— Хорошо, дочка. Я пока в больницу поеду. Вечером на связи.
Я положила трубку. Легче не стало, но появилась хоть какая-то надежда на профессиональную помощь. Я собрала сумку, закрыла дом на все замки и поехала на автобус.
В больнице Сергей встретил меня улыбкой. Он сидел в кровати, даже попытался встать, когда я вошла, но я махнула рукой: лежи, мол.
— Привет, — сказал он. — А я тут меню изучил, больничная еда — не фонтан. Соскучился по твоим пирожкам.
— Поправляйся сначала, потом пирожки, — я поцеловала его в лоб, села на стул рядом.
Мы поговорили о погоде, о новостях по телевизору, о том, что врач обещает через неделю выписать, если не будет ухудшений. Я старалась говорить спокойно, не выдавать тревоги. Но Сергей, даже ослабленный, чувствовал меня.
— Лен, что случилось? — спросил он вдруг. — Ты какая-то напряжённая.
— Всё нормально, Серёж. Просто устала. Мотаюсь туда-сюда.
— Ты на дачу ездила? Как там?
— Всё хорошо, — соврала я. — Рассада растёт, теплица тёплая. Не переживай.
Он кивнул, но в глазах осталось сомнение. Я сменила тему, рассказала, что Катя собирается приехать на выходные. Это его обрадовало.
— Молодец, дочка. Пусть приезжает, поможете ей там чего-нибудь.
— Поможем, конечно.
Я просидела с ним до вечера, покормила ужином (принесла из дома куриный бульон в термосе), помогла умыться. Когда вышла из палаты, в коридоре уже зажгли свет. Медсестра сказала, что посещения закончены. Я вышла на улицу и вдохнула прохладный вечерний воздух. Надо было ехать обратно на дачу, но сил уже не было. Я решила переночевать в городе, у Кати.
Позвонила дочери, она сказала, что ждёт. Через час я была у неё в маленькой однушке на окраине. Катя уже приготовила ужин, на столе стояли тарелки с горячей картошкой и котлетами.
— Мам, ешь давай, — сказала она, усаживая меня. — Я с дядей Колей поговорила. Он сказал, что самое главное — не дать им собрать документы, подтверждающие вложения. Чеки, расписки, свидетельские показания. Если они ничего не докажут, суд им не светит. Но если у них есть хоть что-то...
— А что у них может быть? — я отложила вилку. — Они никогда ничего не покупали для дачи. Максимум — шашлык привозили. Это не считается.
— Считается, если они докажут, что это были существенные вложения. Например, если они ремонт делали или материалы покупали. А они могут сказать, что делали. И если у них есть чеки или свидетели, которые подтвердят, что они, допустим, крышу чинили или забор ставили...
— Какой ремонт? — воскликнула я. — Они даже гвоздя не забили ни разу! Всё Сергей делал, своими руками. И я помогала.
— Это мы знаем, мам. А суду нужно доказательства. Нужны свидетели, которые видели, что папа всё делал сам. Баба Нина, например. И соседи другие. Их надо опросить, собрать показания.
— Баба Нина уже помогла, — я рассказала Кате про фотографа и про то, что они искали в доме.
Катя нахмурилась.
— Плохо. Если они уже фотографировали, значит, готовят какую-то экспертизу. Могут заявить, что делали ремонт, и по фотографиям попытаются доказать. Или, хуже того, попытаются что-то подделать.
— Что подделать?
— Например, расписки от папы о том, что он брал у них деньги в долг на ремонт. Или чеки из магазинов, купленные задним числом. Такое бывает.
У меня опустились руки. Я представила, как они сидят и сочиняют бумажки, как покупают где-то поддельные чеки, как готовятся в суде врать. И всё это — пока Сергей лежит в больнице.
— Кать, что делать? — спросила я. — Я не могу им позволить это сделать.
— Мам, завтра утром я поеду с тобой на дачу. Мы соберём всё, что может пригодиться: фотографии, где папа строит, чеки на материалы, которые вы покупали. Поговорим с соседями, попросим их быть свидетелями. И ещё надо будет официально зафиксировать, что они уже проникали в дом. Может, заявление в полицию написать?
— А толку? Они скажут, что заботились, пока хозяин в больнице. У них ключ был, Таня же дала. Формально они ничего не украли, только рылись.
— Ну хотя бы факт зафиксировать. Вдруг пригодится.
Мы проговорили до полуночи. Катя записывала что-то в блокнот, я пыталась вспомнить, кто из соседей мог видеть, как Сергей строил дом. Список получался приличный: баба Нина, дядя Вася с восьмого участка (он часто помогал советами), тётя Галя с девятого, она всё видит из своего окна. Даже председатель, Николай Иваныч, знает, что мы сами всё тянули — он же принимал электричество, когда мы подключались.
— Завтра же начнём обход, — сказала Катя. — А пока ложись спать, мам. Ты выглядишь уставшей.
Я легла на диван, укрылась пледом, но сон не шёл. В голове крутились мысли о том, что будет дальше. Я представила суд, адвокатов, Таню с её наглой улыбкой. Представила, как она будет врать, что помогала нам, вкладывала деньги. А за ней Виталик будет кивать и поддакивать.
Нет, думала я, этому не бывать. Мы столько лет вкалывали на этой даче, вкладывали душу и силы. А они просто хотят прийти на готовенькое. Не выйдет.
Утром мы с Катей встали рано. Быстро позавтракали и поехали на дачу. У калитки я замерла. Она была открыта. Новый замок, который я повесила позавчера, валялся на земле, сломанный. Кто-то просто сбил его чем-то тяжёлым.
— Мам, — тихо сказала Катя. — Они уже здесь?
Я толкнула калитку и вошла. На участке было тихо. Слишком тихо. Я обошла дом и увидела их. Таня, Виталик и тот самый мужик с «Нивы» стояли возле теплицы и что-то рассматривали. Виталик держал в руках какой-то лист бумаги и тыкал в него пальцем.
— А вот и хозяева! — Таня обернулась и улыбнулась мне своей приторной улыбкой. — А мы вас ждали. Дело есть.
Я стояла напротив Тани и смотрела на её улыбку. У меня внутри всё кипело, но я заставила себя дышать ровно. Катя стояла рядом, я чувствовала, как она напряглась.
— Что вы здесь делаете? — спросила я как можно спокойнее. — Это частная собственность. Вы сломали замок.
— Ой, Лен, не начинай, — Таня махнула рукой, будто отгоняла муху. — Замок твой никуда не годится, мы новый привезли, получше. Вон, Виталик, покажи.
Виталик действительно достал из кармана новенький амбарный замок, побольше и посолиднее моего.
— Мы ж заботимся, — прогудел он. — А твой замок любой палкой сбить можно. Мы, кстати, его случайно сломали. Думали, он открывается, а он заклинил. Пришлось немного поддеть.
— Случайно? — Катя шагнула вперёд. — Вы в чужой дом ломитесь и называете это случайно?
Таня перевела взгляд на Катю, прищурилась.
— А, Катенька приехала. Здравствуй, дорогая. Давно не виделись. Ну чего ты сразу с кулаками? Мы же не враги. Мы по делу приехали, по-хорошему.
— По какому ещё делу? — я не двигалась с места.
Таня вздохнула, поправила волосы и сделала шаг ко мне.
— Лена, давай поговорим как родственники. Без криков, без истерик. Серёжа в больнице, ему тяжело, мы понимаем. Но вопросы решать надо. Давайте присядем где-нибудь, обсудим.
— Обсудим что? — я скрестила руки на груди.
— Ну не на улице же, — Таня повела плечом. — В дом пригласишь или как?
— Нет, — отрезала я. — В дом я вас не пущу. Вы там уже нарылись в моих вещах.
Мужик с «Нивы», который всё это время молча стоял в стороне, кашлянул и подал голос:
— Татьяна, может, я подожду в машине? А вы когда договоритесь, позовёте.
— Сиди уж, — буркнул Виталик. — Раз приехали, решать будем.
Я посмотрела на этого мужика внимательнее. Лет пятидесяти, небритый, в старой куртке, в руках папка с бумагами. Типичный мелкий юрист или оценщик, каких много развелось.
— Кто это? — спросила я.
— Эксперт, — важно сказала Таня. — Независимый оценщик. Мы хотим зафиксировать, какие вложения мы сделали в эту дачу. Чтобы потом, если что, всё было по-честному.
— Какие вложения? — Катя рассмеялась, но смех был злой. — Тётя Таня, вы вообще когда-нибудь хоть гвоздь сюда принесли?
— А вот это мы сейчас и покажем, — Таня кивнула Виталику, и тот протянул ей папку. Она раскрыла её и начала вытаскивать бумаги. — Вот, пожалуйста. Чеки из строительного магазина. Три года назад мы покупали доски для ремонта крыльца. Вот, два года назад — краску и кисти. В прошлом году — плёнку для теплицы. Всё официально, всё с печатями.
Я взяла бумаги, посмотрела. Чеки как чеки, магазин «Стройка-Дом», даты, суммы. Несколько тысяч рублей. На некоторых даже подписи продавцов.
— Это ничего не доказывает, — сказала я. — Вы могли купить что угодно и где угодно. Кто подтвердит, что это именно для нашей дачи?
— А вот подтвердят, — Таня ткнула пальцем в сторону. — Вон, соседи. Баба Нина, например. Она видела, как мы привозили доски. Помнишь, Виталик, мы ещё грузили на машину, и она мимо проходила?
Виталик закивал.
— Точно. Она ещё спросила, не стройку ли затеяли.
Я похолодела. Баба Нина действительно могла видеть, как они что-то привозили. Но что именно? Может, они специально подгадали, чтобы свидетель был?
— И что с того? — вмешалась Катя. — Вы могли привезти доски для своей дачи. У вас же тоже дача есть, между прочим.
— Была, — усмехнулся Виталик. — Мы её два года назад продали. Так что все материалы — сюда везли.
Вот оно что. Они продали свою дачу и теперь хотят примазаться к нашей. Я смотрела на эти чеки и понимала: формально они могут попытаться доказать, что вкладывались. Если наймут хорошего адвоката, могут создать видимость.
— Даже если вы что-то покупали, — сказала я, — мы вас не просили. Это ваша инициатива. Подарок. Подарки обратно не забирают.
— Это не подарок, — Таня покачала головой. — Это вклад в общее имущество. Мы ж семья. А раз семья, значит, и доля наша. По закону, если человек делал неотделимые улучшения, он имеет право на часть собственности.
— Вы что, уже к юристу ходили? — спросила Катя.
— А вы как думали? — Таня улыбнулась. — Мы люди современные, всё по закону хотим. Чтобы без обид. Вы нам долю — мы отстанем. А не дадите — пойдём в суд. Там все эти чеки пригодятся.
Я посмотрела на чеки ещё раз. Там были суммы: пятнадцать тысяч, восемь тысяч, двадцать две тысячи. Не такие уж большие деньги. Но если сложить, может, и набежит.
— И сколько вы хотите? — спросила я.
— Половину, — быстро сказала Таня. — По-родственному. Мы ж не жадные.
Катя фыркнула.
— Половину за какие-то доски и краску? Вы в своём уме? Эта дача стоит миллионы. Участок, дом, теплица, все коммуникации. Папа пятнадцать лет тут горбатился.
— А мы помогали, — упёрлась Таня. — Морально поддерживали. И не только морально. Если бы не мы, вы бы тут с ума сошли от одиночества. Мы приезжали, общались, шашлыки жарили. Это тоже вклад.
Я слушала и не верила своим ушам. Шашлыки они теперь считают вкладом в недвижимость.
— Таня, ты понимаешь, что это бред? — сказала я. — Суд над вами посмеётся.
— Посмеётся не посмеётся, а проверять будет, — вмешался мужик-оценщик. — Если есть чеки и свидетели, суд может признать, что вложения были существенными. Не на половину, конечно, но на какую-то долю — вполне.
Он говорил спокойно, буднично, будто обсуждал погоду. У меня зачесались руки вцепиться ему в лицо.
— А вы вообще кто такой? — спросила Катя. — Паспорт есть?
Мужик полез в карман, достал потрёпанную книжечку. Я мельком увидела фамилию — Смирнов, вроде бы.
— Я оценщик, — повторил он. — Меня наняли для фиксации улучшений. Я ничего не решаю, только собираю данные.
— Собирать данные на чужом участке без согласия хозяев — это незаконно, — отрезала Катя. — Вы проникли на частную территорию. Мы можем вызвать полицию.
— Вызывай, — пожал плечами Смирнов. — Я скажу, что меня пригласили родственники, которые имеют интерес в этом имуществе. Это не преступление. Максимум — штраф за мелкое хулиганство, если докажут.
Он явно бывал в таких разборках и знал, что полиция в подобных случаях редко вмешивается серьёзно.
— Ладно, — сказала я, убирая чеки в карман (Таня дёрнулась, но я не отдала). — Эти бумаги я оставлю себе. Покажу юристу. Если они липовые, мы найдём экспертов, которые это докажут.
— Это не липовые, — обиделась Таня. — Всё по-честному.
— Посмотрим. А сейчас убирайтесь с моего участка. И запомните: если я ещё раз увижу вас здесь без моего разрешения, я напишу заявление о незаконном проникновении. И про сломанный замок тоже.
Виталик хмыкнул, но двинулся к выходу. Таня за ним, бросив напоследок:
— Лена, ты пожалеешь. Мы по-хорошему хотели. А теперь будет по-плохому. Артёмка уже нашёл хорошего адвоката. Так что ждите повестку.
Они вышли за калитку, сели в свои машины и уехали. Я стояла и смотрела на сломанный замок, валяющийся в пыли. Катя подняла его, повертела в руках.
— Мам, это уже война.
— Я знаю, — ответила я. — Пойдём к бабе Нине. Надо узнать, что она видела на самом деле.
Мы пошли к соседке. Баба Нина, увидев нас, сразу замахала руками:
— Заходите, заходите! Я всё видела! Эти опять приехали, с мужиком каким-то. Я уж думала, драка будет.
Мы зашли в дом. Баба Нина налила чай, но мне было не до чая.
— Баб Нин, вы помните, когда они привозили доски или краску? Года три-четыре назад? — спросила я.
Она задумалась, наморщила лоб.
— Доски? Помню, привозили один раз. Года два назад, maybe. Или три. Но они не к вам, они к себе везли. У них же дача была рядом с лесом, я туда иногда ходила по ягоды. Видела, как они разгружали машину у своей калитки.
— А к нам они что-нибудь привозили? — уточнила Катя.
Баба Нина покачала головой.
— К вам? Нет, не помню. К вам всё больше Серёжа таскал. Я ж видела, как он на старой своей «копейке» доски возил, когда крышу перекрывал. И краску сам покупал, я даже в очереди с ним в магазине стояла как-то.
— А эти чеки у них есть, — я показала бумаги. — На доски, на краску, на плёнку. Говорят, что для нас покупали.
Баба Нина взяла чеки, долго рассматривала, щурилась.
— Ну, магазин этот я знаю. Он и тогда работал. Но, Ленка, чеки эти — бумажка. Я ж видела, кто что делал. Если надо, я в суде скажу. Я старая, мне терять нечего. Пусть только попробуют наврать.
У меня на глаза навернулись слёзы. Эта чужая, в общем-то, женщина была готова нам помочь просто по-человечески. А родная сестра мужа травит нас и хочет отнять последнее.
— Спасибо, баб Нин, — сказала я. — Вы не представляете, как вы нам помогаете.
— Брось, — махнула она рукой. — Я на своём веку всякого навидалась. Жадность людская — страшная сила. Но и правда есть. Держитесь, девки.
Мы вернулись к себе. Я закрыла калитку на новый замок, который оставил Виталик (другого всё равно не было), и мы с Катей сели на крыльцо.
— Мам, надо срочно собирать доказательства, — сказала Катя. — Все чеки, которые у вас есть, все фотографии, где папа что-то строит. Надо опросить соседей, пока они ничего не забыли. И надо найти хорошего адвоката, который специализируется на таких делах.
— Дорого это, — вздохнула я.
— А суд дороже обойдётся. И дача дороже. Я позвоню дяде Коле, спрошу, может, он кого-то порекомендует.
Она ушла в дом звонить, а я осталась на крыльце. Солнце уже поднялось высоко, день обещал быть тёплым. На участке распускались цветы, которые я сажала весной. В теплице зеленели помидоры. Всё было как всегда, и всё было по-другому. Теперь над каждым кустом, над каждой доской висела угроза суда.
Через полчаса Катя вышла с телефоном.
— Мам, дядя Коля дал контакт. Адвокат Елена Сергеевна, она как раз занимается имущественными спорами. Я договорилась на завтра, в одиннадцать. Приедем к ней в офис. Заодно и все документы покажем.
— Хорошо, — кивнула я. — А сейчас что?
— Сейчас пойдём по соседям. Надо собрать максимум информации, пока они не уехали на зиму или пока Таня их не обработала.
Мы обошли несколько участков. Дядя Вася с восьмого, пожилой мужчина, который вечно возился со своей старой машиной, подтвердил:
— Серёга всё сам делал. Я ему и инструмент давал, когда он крышу латал. Помню, как он на чердаке ползал, доски таскал. А эти? Эти только пили да ели. Я как-то проходил мимо, они сидели за столом, а Серёга им шашлык жарил.
Тётя Галя с девятого, женщина лет шестидесяти, вечно сидящая у окна, тоже помнила:
— Они каждое лето приезжали. Всегда с пустыми руками, зато уезжали с полными. То банку варенья увезут, то огурцов. Я думала, они вам помогают, а они, выходит, паразиты.
К вечеру у нас был список из пяти человек, готовых подтвердить, что Таня с семьёй только пользовались дачей, но ничего не вкладывали. Баба Нина, дядя Вася, тётя Галя, ещё двое соседей с других улиц, которые иногда видели наши посиделки.
Мы вернулись на дачу, когда уже начало темнеть. Катя собралась ехать в город, но я уговорила её остаться переночевать.
— Поздно уже, автобусы редко ходят. Оставайся, завтра вместе поедем к адвокату.
Она согласилась. Мы поужинали тем, что нашлось в холодильнике, и легли. Я долго ворочалась, прислушиваясь к каждому звуку. Боялась, что они вернутся ночью. Но было тихо.
Утром мы встали пораньше, закрыли дом, проверили замок и поехали в город. Офис адвоката находился в центре, в старом здании на втором этаже. Елена Сергеевна оказалась женщиной лет пятидесяти, строгой, с короткой стрижкой и внимательными глазами. Она выслушала нас, просмотрела документы, которые мы привезли (свидетельство о собственности, чеки Тани, наши старые чеки из строительных магазинов, фотографии).
— Ситуация у вас, скажем так, неприятная, — сказала она наконец. — Но не безнадёжная. Основная ваша задача — доказать, что все улучшения делали вы, а не родственники. Те чеки, что они предоставили, можно оспорить. Во-первых, они не привязаны к конкретному адресу. Во-вторых, у вас есть свидетели, которые видели, что работали именно вы. В-третьих, у вас есть свои чеки и фотографии.
— А если они найдут ещё свидетелей? — спросила Катя.
— Найдут — будем разбираться. Но у них должна быть чёткая картина: что именно они покупали, когда, где это использовали. Если они купили доски, но никто не видел, как они их привозили к вам, и на фото этих досок нет, это слабое доказательство.
Я слушала и чувствовала, как напряжение понемногу отпускает.
— Что нам делать сейчас? — спросила я.
— Собирайте всё, что у вас есть, в одну папку. Сфотографируйте дом, участок, теплицу — всё, что может быть спорным. Запишите показания соседей, лучше письменно, с подписями. Если родственники появятся снова, вызывайте полицию. Пусть фиксируют факт вторжения. И главное — не подписывайте никаких бумаг, которые они вам предложат. Даже если будут давить.
— А суд? Они сказали, что подадут в суд.
— Пусть подают. Без доказательств они ничего не добьются. А если начнут, у нас будет что им предъявить. И ещё, — она посмотрела на меня внимательно, — вы говорите, что ваш муж в больнице. Ему нельзя волноваться. Постарайтесь оградить его от этой информации до полного выздоровления. Иначе они могут использовать его состояние как аргумент.
Я кивнула. Про себя подумала, что это будет самое трудное — врать Сергею, когда он спросит, как дела.
Мы попрощались с адвокатом, договорились, что будем на связи. На улице Катя обняла меня.
— Мам, всё будет хорошо. Мы справимся.
— Справимся, — повторила я, хотя внутри всё дрожало.
Я поехала в больницу. Сергей встретил меня улыбкой, но я видела, что он волнуется.
— Лен, мне звонила Таня, — сказал он.
У меня сердце упало.
— Что она сказала?
— Спрашивала, как я себя чувствую. И говорила что-то про дачу, про какие-то бумаги. Я не очень понял, голова ещё тяжёлая. Что там происходит?
Я села рядом, взяла его за руку.
— Серёж, ничего особенного. Таня хочет, чтобы мы поделились дачей. Говорит, они вкладывались.
Сергей нахмурился.
— Какие вклады? Они даже гвоздя не забили. Я всё сам делал.
— Я знаю. Мы с Катей уже к адвокату ходили. Она сказала, что ничего они не докажут. Ты не волнуйся, ладно? Тебе сейчас главное — поправляться.
Он сжал мою руку.
— Лен, я верю тебе. Ты умная, ты разберёшься. Если что, я как выйду, сам с ними поговорю.
— Не надо, — быстро сказала я. — Ты лежи. Я сама.
Мы проговорили до вечера, я кормила его ужином, рассказывала про Катю, про погоду. Про дачу не упоминала больше.
А когда вышла из больницы, на телефон пришло сообщение от Тани.
«Лена, мы подали заявление в суд. Ждите повестку. И не говори Серёже — ему вредно. Мы по-хорошему не захотели, теперь будет по закону».
Я остановилась посреди улицы и долго смотрела на экран. Вот оно. Началось.
Я набрала Катю.
— Кать, они подали.
— Я знаю, мам. Мне тоже пришло. Но ты не бойся. Мы готовы.
Я сунула телефон в карман и пошла на остановку. В голове крутилось: суд, доказательства, свидетели, адвокаты. А впереди была ночь на даче, одной, в доме, где они уже рылись. И мысль о том, что завтра я снова буду поливать помидоры и полоть грядки, как будто ничего не случилось. Потому что нельзя, чтобы из-за них остановилась жизнь.
Я ехала в автобусе и смотрела в окно на вечерний город. И вдруг поймала себя на мысли, что уже не боюсь. Вместо страха пришла злость. Холодная, тяжёлая злость на тех, кто хочет отнять то, что нам дорого. И я поняла: я буду драться до конца. Ради Сергея, ради себя, ради нашей дачи, которую мы любим.
Автобус остановился на моей остановке. Я вышла и пошла по тёмной улице к своему участку. В кармане лежал ключ от нового замка. В голове — план действий, который мы набросали с адвокатом. А в душе — твёрдая уверенность: мы победим.
Ночь на даче после новости о суде выдалась бессонной. Я лежала в темноте и смотрела в потолок, где пробегали тени от проезжающих редких машин. Катя уснула на раскладушке в соседней комнате, а я ворочалась и думала. Мысль о том, что Таня с Виталиком действительно подали в суд, не укладывалась в голове. Это же надо дойти до такой наглости — судиться с родным братом, который лежит в больнице.
Под утро я провалилась в тяжёлый сон и проснулась от того, что Катя трясла меня за плечо.
— Мам, вставай. Там соседи собрались у калитки. Что-то случилось.
Я вскочила, накинула халат и выбежала на улицу. Возле калитки действительно стояли несколько человек: баба Нина, дядя Вася, тётя Галя и ещё какие-то незнакомые мне люди. Все они взволнованно переговаривались.
— Лена, выходи скорее! — замахала баба Нина. — Тут такое дело...
Я подошла. Калитка была цела, замок висел на месте. Но на столбе возле входа висел лист бумаги, приклеенный скотчем. Я подошла ближе и прочитала.
Это было объявление, напечатанное крупным шрифтом: «Внимание! Данный участок является предметом судебного спора. Лица, не являющиеся собственниками, не имеют права производить какие-либо работы, снос или отчуждение имущества. По всем вопросам обращаться к Татьяне Сергеевне и Виталию Николаевичу (контактный телефон)».
У меня потемнело в глазах.
— Что это за чушь? — выдохнула я.
— Это они ночью приехали, — сказал дядя Вася. — Я слышал машину около часа ночи. Вышел посмотреть, а они уже вешали. Я крикнул, а они сели и уехали.
— Какое право они имеют? — Катя вышла за мной и тоже прочитала. — Это же незаконно! Они не собственники!
— В том-то и дело, — покачала головой тётя Галя. — Но народ пойдёт мимо, прочитает, и пойдут слухи. А слухи, сами знаете, хуже всякого суда.
Я сорвала листок, скомкала его. Руки тряслись.
— Спасибо вам, соседи, что пришли. Не обращайте внимания, это они от бессилия. Суд ещё не состоялся, а они уже объявления развешивают.
— Ты держись, Лена, — сказал дядя Вася. — Мы за тебя горой. Если что, в суде скажем, как всё было.
Соседи разошлись. Я стояла и смотрела на скомканный листок. Катя обняла меня за плечи.
— Мам, не раскисай. Это они специально, чтобы вывести тебя из себя. Не давай им этого.
— Я знаю, — ответила я. — Но как же это всё мерзко.
Мы вернулись в дом. Завтракать не хотелось. Я налила себе чай, села у окна. За этим занятием меня и застал звонок от адвоката.
— Елена Сергеевна, — ответила я.
— Лена, здравствуйте. У меня новости. Я получила документы из суда. Родственники подали иск о признании права на долю в имуществе. Они утверждают, что производили неотделимые улучшения и вкладывали значительные средства в ремонт и строительство. Сумма иска — половина дачи. Слушание назначено через три недели.
— Через три недели? — переспросила я. — А Сергей ещё в больнице.
— Постарайтесь, чтобы он поправился к этому времени. Его присутствие в суде желательно, но не обязательно. Мы можем заявить ходатайство о переносе заседания по состоянию здоровья. Но лучше, если он сможет прийти и подтвердить, что все работы делал сам.
— Я поняла. Что нам делать?
— Готовиться. Собирайте всё, что мы обсуждали. Соседей предупредите, что их вызовут свидетелями. И ещё: мне нужно, чтобы вы сделали опись всего, что есть на участке. С фотографиями. Каждую постройку, каждую грядку, каждое дерево. Чтобы было чем опровергнуть их заявления о том, что они что-то строили.
— Сделаем, — сказала я.
Мы попрощались. Я повернулась к Кате.
— Слышала? Три недели.
— Слышала. Мам, давай сегодня же начнём опись. Я помогу.
Мы вышли на участок. Солнце уже поднялось, день обещал быть жарким. Я взяла телефон и начала фотографировать. Катя записывала в блокнот: дом, размеры, материалы; теплица, какие грядки, что посажено; сарай, что внутри; баня (маленькая, правда, но Сергей её начал строить, пока не закончил); забор; калитка; кусты смородины, крыжовника, малины; яблони, которые мы сажали саженцами, а теперь они уже большие.
Мы ходили по участку часа два. Я вспоминала, как мы сажали каждое дерево, как ставили теплицу, как бетонировали дорожки. Катя записывала, иногда задавала вопросы.
— Мам, а этот сарай когда строили?
— Лет пять назад. Сергей из старых досок сколотил. Помнишь, мы тогда разобрали старый сарай на прежнем месте и из этих досок новый сделали.
— А кто помогал?
— Никто. Я подавала доски, он пилил и прибивал. Дядя Вася один раз помог крышу поднять, но это уже потом.
— Запишу: дядя Вася помогал один раз, основные работы делал папа.
Мы зашли в дом. Катя сфотографировала комнаты, мебель, печку (у нас была старая, но рабочая), кухню. Я открыла шкафы, показала, где лежат вещи.
— Всё это наше, — сказала я. — Ничего ихнего здесь нет.
— Мам, а где документы на покупку материалов? Чеки, квитанции?
— В коробке, под кроватью. Я всё собирала.
Я достала большую картонную коробку, где хранились все бумаги за много лет. Мы сели на пол и начали перебирать. Чеки из строительных магазинов, накладные, гарантийные талоны на инструменты, квитанции об оплате электричества. Всё это было аккуратно сложено по годам.
— Ого, — сказала Катя. — Да тут на целое дело хватит. Смотри: 2018 год, покупка досок, 12 тысяч. 2019 — краска, кисти, валики. 2020 — плёнка для теплицы, 7 тысяч. 2021 — цемент, песок. Всё с датами, всё с названиями магазинов.
— Я всегда думала: вдруг пригодится, — ответила я. — И не зря, оказывается.
Мы отобрали самые важные чеки, разложили их по конвертам. Катя сфотографировала каждый. Потом мы составили список: что, когда, где куплено, на какую сумму. Работа заняла весь день.
К вечеру мы валились с ног. Катя уехала в город, обещала завтра созвониться с адвокатом и передать ей материалы. Я осталась одна.
Ночью мне снова не спалось. Я ворочалась и думала о том, что будет через три недели. Представляла суд, Таню в красивом платье, её адвоката, который будет крутить наши чеки и говорить, что они ничего не доказывают. Но потом я вспоминала соседей, бабу Нину, дядю Васю, тётю Галю. Они не дадут соврать.
Утром я поехала в больницу. Сергей выглядел лучше, даже румянец появился на щеках.
— Лен, меня, кажется, скоро выпишут, — сказал он. — Врач говорит, что если динамика сохранится, через неделю домой.
— Это замечательно, — обрадовалась я. — Дома быстрее поправишься.
— А на дачу когда поедем? Соскучился.
Я замялась. Говорить ему про суд пока было рано. Но врать тоже не хотелось.
— Серёж, на даче всё хорошо. Рассада растёт, цветы цветут. Но есть одна проблема.
Он насторожился.
— Какая?
— Таня подала в суд. Хочет половину дачи. Говорит, что они вкладывались в ремонт.
Сергей побледнел. Я схватила его за руку.
— Только не волнуйся! Врач сказал — никаких волнений. Мы с Катей уже всё подготовили. Соседи согласились свидетельствовать. Адвокат говорит, что шансов у них почти нет.
— Как она могла? — тихо спросил он. — Мы же родные. Я её брат. Я её в детстве от хулиганов защищал. А она...
— Люди меняются, Серёж. Или не меняются, а просто показывают своё истинное лицо.
Он молчал долго, смотрел в окно. Потом повернулся ко мне.
— Лен, ты делай всё, что считаешь нужным. Я тебе доверяю. Если надо будет, я встану и пойду в суд. Пусть все увидят, что я жив и здоров.
— Не надо в суд, — сказала я. — Тебе лежать надо. Мы сами справимся.
Я посидела с ним ещё час, покормила обедом, почитала вслух газету. Когда уходила, он улыбнулся, но глаза оставались грустными.
В автобусе я думала о том, как же тяжело ему это слышать. Предательство родной сестры — это не просто потеря дачи. Это потеря веры в людей.
На следующий день позвонила адвокат.
— Лена, я изучила ваши материалы. Очень хорошо, что вы сохранили чеки. Это серьёзное подспорье. Я подготовила возражение на иск и заявление о вызове свидетелей. Теперь ждём заседания. Кстати, их адвокат уже звонил, предлагал мировое соглашение.
— Какое?
— Они готовы отказаться от иска, если вы выплатите им двести тысяч рублей — компенсацию за их «вложения».
Я чуть не выронила телефон.
— Двести тысяч? За что? За шашлыки и несколько пачек гвоздей?
— Именно. Я, разумеется, отказалась. Но они будут давить, предлагать разные варианты. Ваша задача — не соглашаться ни на что без меня. Даже если будут угрожать.
— Я поняла.
До суда оставалось две недели. Я каждый день ездила на дачу, поливала, полола, ухаживала за растениями. Заодно продолжала собирать доказательства. Соседи один за другим давали письменные показания. Дядя Вася даже нарисовал схему, где и что делал Сергей.
Таня с Виталиком больше не появлялись. Но я чувствовала, что это затишье перед бурей. Они что-то готовили.
Однажды вечером, когда я сидела на крыльце и пила чай, подъехала машина. Не Танина, другая. Из неё вышли двое: мужчина в строгом костюме и женщина в очках. Они подошли к калитке, вежливо поздоровались.
— Здравствуйте, мы представители службы судебных приставов? — начал мужчина. — Проводим досудебную оценку имущества по иску Татьяны Сергеевны. Разрешите пройти на участок?
У меня сердце упало. Я впустила их, хотя внутри всё кипело. Они ходили по участку, фотографировали, что-то записывали в планшет. Я шла за ними и молчала.
— Скажите, а этот сарай когда построен? — спросила женщина.
— Пять лет назад, — ответила я.
— А кто строил?
— Муж.
— А помогал кто-нибудь?
— Сосед помогал крышу поднимать, но основные работы муж делал сам.
Она записала. Потом они осмотрели дом, теплицу, даже заглянули в туалет. Я чувствовала себя так, будто меня раздели прилюдно.
Когда они ушли, я села на крыльцо и долго не могла прийти в себя. Значит, они уже подключили приставов. Значит, дело серьёзное.
Вечером позвонила Катя.
— Мам, я разговаривала с дядей Колей. Он сказал, что оценка имущества — это нормально. Суд назначает независимую экспертизу, чтобы определить реальную стоимость. Но то, что приставы пришли, — это странно. Обычно оценщиков присылают, а не приставов. Ты уверена, что они были из приставов?
— Они сказали, что да. Удостоверения показывали.
— Запиши их данные, если запомнила. Я позвоню адвокату, уточню.
Я продиктовала фамилии, которые мельком видела в удостоверениях. Катя сказала, что перезвонит.
Через час она перезвонила.
— Мам, адвокат говорит, что таких приставов в их базе нет. Это могли быть подставные люди. Таня могла нанять кого-то, чтобы запугать тебя или собрать информацию.
У меня потемнело в глазах. Они уже и на это пошли.
— Что делать?
— Завтра же напиши заявление в полицию. Пусть зафиксируют факт мошенничества. Приложи их данные, если запомнила. И больше никого не впускай без адвоката. Поняла?
— Поняла.
Я положила трубку и долго сидела в темноте. Наглость этих людей не знала границ. Они уже не просто хотели дачу — они хотели сломать меня. Запугать, вывести из равновесия, заставить ошибиться.
Но я не сдамся. Ради Сергея, ради нашей дачи, ради всего, что мы построили.
Утром я поехала в полицию. Написала заявление, приложила всё, что запомнила. Дежурный принял, сказал, что проверят. По глазам видел, что не особо верят в успех, но дело зарегистрировали.
Из полиции я поехала на дачу. В автобусе позвонила Катя.
— Мам, адвокат сказала, что на следующей неделе предварительное заседание. Надо быть.
— Я буду.
— И папу надо спросить, сможет ли он прийти, если понадобится.
— Он ещё слабый. Недельку хотя бы дома полежать надо.
— Посмотрим. Главное, не паникуй.
Я не паниковала. Во мне уже не было страха. Была только злость и решимость.
На даче я первым делом обошла участок. Всё было на месте. Теплица, грядки, цветы. Я полила помидоры, подвязала огурцы. Работа успокаивала.
Вечером пришла баба Нина.
— Ленка, я тебе тут пирожков принесла, — сказала она. — Ты же одна, не готовишь, наверное.
Я поблагодарила, пригласила её на крыльцо.
— Баб Нин, вы как думаете, они отступятся? — спросила я.
— Эти? — она покачала головой. — Не отступятся. Я таких людей знаю. Пока своё не получат, не успокоятся. Но ты не бойся. Правда на твоей стороне.
— А если суд решит не в нашу пользу?
— Не решит. Ты главное, все бумаги собери, всех свидетелей подготовь. Я своё слово скажу. Пусть только попробуют соврать.
Она ушла, а я сидела и думала. До суда оставалось десять дней.
До суда оставалось три дня, когда Сергея наконец выписали из больницы. Я приехала за ним утром, помогла собрать вещи, выслушала последние наставления врача: никаких нагрузок, никаких волнений, диета, таблетки по часам. Сергей кивал, но я видела, что он думает о другом.
В машине он молчал, смотрел в окно. Только когда мы подъехали к дому, спросил:
— Лен, рассказывай всё. Без утайки.
Я вздохнула. Скрывать дальше не имело смысла.
— Садись, я чай сделаю. Разговор долгий.
Мы сели на кухне. Я рассказала всё: про визит Тани с оценщиком, про чеки, про объявление на заборе, про ложных приставов, про подготовку к суду. Сергей слушал молча, только желваки ходили на скулах.
— Адвокат говорит, шансы у нас хорошие, — закончила я. — Соседи согласились свидетельствовать. Чеки наши есть. Фотографии.
— Моя сестра, — тихо сказал он. — Родная кровь. Как же так?
— Не знаю, Серёж. Жадность, наверное. Или обида какая-то старая.
Он покачал головой, потом взял меня за руку.
— Спасибо тебе. Что одна всё это тянула. Я же в больнице лежал, как овощ.
— Ты не овощ. Ты болел. А теперь поправляйся. Нам ещё суд пережить.
— Я пойду, — твёрдо сказал он. — Врач сказал — не волноваться. А я буду волноваться ещё больше, если дома сидеть и гадать, как там. Лучше сам всё увижу.
Я хотела возразить, но поняла, что он прав.
Вечером приехала Катя. Мы втроём сидели на кухне и обсуждали план действий. Адвокат прислала список вопросов, которые будет задавать свидетелям. Мы репетировали, кто что скажет.
— Баба Нина готова, — сказала я. — Дядя Вася тоже. Тётя Галя немного волнуется, но обещала быть.
— Главное, чтобы они не испугались в последний момент, — заметила Катя. — Таня умеет давить.
— Не испугаются, — ответил Сергей. — Они наши соседи, не первый год знакомы.
Накануне суда я почти не спала. Ворочалась, прислушивалась к дыханию Сергея (он уснул, спасибо лекарствам). Мысли путались, в голове крутились картины зала суда, адвокатов, Тани с её улыбочкой.
Утром встали рано. Я оделась строго, в тёмную юбку и светлую блузку. Сергей надел костюм, в котором мы ходили на свадьбу к племяннице пять лет назад. Он похудел, костюм висел мешковато, но выглядел он мужественно.
Катя приехала за нами. В машине все молчали.
Суд проходил в районном центре, в старом здании с колоннами. Мы поднялись на второй этаж, нашли нужный кабинет. В коридоре уже сидели Таня, Виталик и их адвокат — молодой парень в очках, с папкой, набитой бумагами. Таня, увидев нас, скривилась, но промолчала. Виталик отвернулся.
Рядом с ними сидел Артём, уткнувшийся в телефон. При виде Сергея он поднял голову, хотел что-то сказать, но Таня дёрнула его за рукав.
Мы сели на скамейку напротив. Ждали.
Через несколько минут из кабинета вышла секретарь и пригласила всех заходить.
Зал заседаний оказался небольшим, с высокими окнами и длинным столом посередине. Судья — женщина лет пятидесяти, с усталым лицом и строгим взглядом — уже сидела на месте. Мы расселись по разные стороны стола: мы с адвокатом слева, Таня с семьёй и их адвокат справа. Свидетели остались в коридоре.
Судья начала с того, что огласила суть иска: Татьяна Сергеевна и Виталий Николаевич требуют признать за ними право на долю в праве собственности на дачный участок и дом, в связи с произведёнными за их счёт неотделимыми улучшениями.
— Ответчики, вам понятна суть иска? — спросила судья.
— Да, — ответила я.
Сергей кивнул.
Слово дали истцам. Адвокат Тани встал и начал зачитывать длинную речь о том, как его доверители на протяжении многих лет вкладывали деньги и силы в благоустройство дачи, покупали стройматериалы, делали ремонт, сажали растения. Он перечислил суммы, назвал даты, потрясал копиями чеков.
— В общей сложности мои доверители потратили на улучшение имущества более ста пятидесяти тысяч рублей, что является существенным вкладом, — закончил он. — Просим признать за ними право на долю, соразмерную их вложениям.
Судья взяла чеки, полистала, положила в сторону.
— Истцы, вы можете подтвердить, что эти материалы были использованы именно на данном участке?
— Конечно, — вмешалась Таня. — Мы всё сами привозили, сами делали. Вон, соседи видели.
— Хорошо, — судья повернулась к нам. — Ответчики, ваше слово.
Наша адвокат Елена Сергеевна встала. Она говорила спокойно, уверенно, без лишних эмоций.
— Ваша честь, сторона ответчиков категорически не согласна с иском. Представленные истцами чеки не являются доказательством того, что материалы были использованы именно на этом участке. На них нет адреса, нет привязки к конкретному объекту. Кроме того, у моих доверителей есть собственные документы, подтверждающие, что все строительные и ремонтные работы производились лично Сергеем Петровичем и его женой Еленой Ивановной за их счёт.
Она передала судье нашу папку с чеками, фотографиями и письменными показаниями соседей.
— Также прошу приобщить к делу фотографии, на которых запечатлён процесс строительства и ремонта. На них видно, что работы ведёт Сергей Петрович. И прошу допросить свидетелей, которые могут подтвердить, что истцы лишь пользовались дачей, но не вкладывали в неё средства.
Судья просмотрела наши материалы, кивнула.
— Хорошо. Приглашайте свидетелей.
Первой вызвали бабу Нину. Она вошла в зал, прихрамывая, опираясь на палочку, но держалась прямо. Судья попросила её представиться и предупредила об ответственности за дачу ложных показаний.
— Я старая, мне врать не с руки, — сказала баба Нина. — Перед богом отвечать.
— Расскажите, что вы знаете об этом участке и о том, кто на нём работал, — попросила судья.
Баба Нина обстоятельно, не торопясь, рассказала: как Сергей с Леной покупали участок, как он сам строил дом, как она видела его с инструментами каждый выходной, как он таскал доски, цемент, краску. Про Таню и её семью она тоже рассказала: приезжали отдыхать, шашлыки жарили, ничего не строили, не чинили.
— А доски они однажды привозили, — добавила она. — Но к себе, на свою дачу. Я сама видела, как они у своей калитки разгружались. А к Лене с Серёжей ничего не возили.
Адвокат Тани попытался её сбить, спросил, не путает ли она, не могла ли ошибиться. Но баба Нина стояла на своём:
— Я не путаю. У меня память хорошая. Я их машину запомнила, ещё тогда старая была. И доски те самые. Так что не надо мне тут.
Следующим вызвали дядю Васю. Он рассказал, как помогал Сергею крышу поднимать, как видел, что все материалы Сергей покупал сам, даже инструменты у него одалживал.
— А эти? — он кивнул в сторону Тани. — Эти только гуляли. Я ни разу не видел, чтобы они хоть гвоздь забили.
Тётя Галя подтвердила то же самое. Она добавила, что Таня часто жаловалась на нехватку денег, но при этом всегда приезжала с полными сумками еды для шашлыков.
— Не для нас, для себя, конечно, — уточнила она. — Но ели-то на даче у Серёжи.
После свидетелей судья снова вернулась к документам. Она сравнила наши чеки и чеки Тани. В наших были указаны не только суммы, но и адрес доставки (мы заказывали иногда с доставкой), и подписи Сергея. В Таниных чеках ничего подобного не было.
— Истцы, вы можете предоставить доказательства, что эти материалы были доставлены именно на этот участок? — спросила судья.
Таня и Виталик переглянулись. Их адвокат что-то зашептал им.
— У нас есть свидетель, — вдруг сказала Таня. — Наш сын Артём. Он может подтвердить, что мы возили материалы.
Судья вызвала Артёма. Он вошёл в зал, насупленный, в наушниках на шее. Смотрел в пол.
— Артём, расскажите, что вы знаете о том, как ваши родители помогали с дачей дяди? — спросила судья.
Артём помялся.
— Ну, помогали. Возил с отцом доски. Краску возили.
— Куда именно возили? На какой участок?
— Ну, на этот, — он мотнул головой в нашу сторону.
— А вы помните, когда это было?
Артём задумался, потом неуверенно сказал:
— Года два назад. Или три.
— А что именно делали из этих досок? Кто строил?
— Ну, дядя Серёжа строил. А мы помогали.
— Как именно помогали? Доски подавали? Инструмент держали?
Артём покраснел.
— Ну, не помню точно. Я больше в машине сидел, телефон смотрел.
Судья вздохнула.
— Свидетель, вы понимаете, что даёте показания под присягой? Если вы не помните деталей, так и скажите.
— Я помню, что мы помогали, — упрямо повторил Артём.
Тут вступила наша адвокат.
— Скажите, Артём, а вы знаете, что ваши родители продали свою дачу два года назад? И что все стройматериалы, которые они покупали, вполне могли быть использованы там?
Артём растерялся, посмотрел на мать. Таня дёрнулась, хотела что-то сказать, но судья остановила её.
— Свидетель, отвечайте на вопрос.
— Ну, не знаю, — пробормотал Артём. — Я не в курсе.
— Достаточно, — сказала судья. — Свидетель свободен.
Когда Артём вышел, в зале повисла тишина. Судья полистала бумаги, потом подняла глаза.
— У сторон есть что добавить?
Адвокат Тани попытался ещё раз настаивать на своих чеках, но говорил уже без прежней уверенности. Наша адвокат кратко повторила основные доводы.
Судья объявила, что удаляется для вынесения решения. Заседание продолжится через час.
Мы вышли в коридор. Таня с Виталиком отошли в угол, шептались. Артём стоял в стороне, натянув наушники. Баба Нина подошла ко мне.
— Ленка, не бойся. Всё будет хорошо. Судья умная, видит, кто прав.
— Спасибо вам, баб Нин, — я обняла её.
Сергей стоял бледный, держался за стену. Я подошла к нему.
— Серёж, сядь. Тебе нельзя стоять.
— Ничего, — ответил он. — Сейчас решат.
Через час нас снова пригласили в зал. Судья вошла, все встали. Она села, полистала бумаги и начала зачитывать решение.
Вступительная часть была длинной, с перечислением всех обстоятельств дела. Я слушала вполуха, боясь пропустить главное. И вот оно прозвучало:
— На основании представленных доказательств, принимая во внимание показания свидетелей, а также отсутствие бесспорных доказательств, подтверждающих, что именно истцы производили неотделимые улучшения за свой счёт, суд отказывает в удовлетворении иска Татьяны Сергеевны и Виталия Николаевича в полном объёме.
У меня подкосились ноги. Я схватилась за край стола. Катя обняла меня. Сергей выдохнул так громко, что все обернулись.
Таня вскочила.
— Это нечестно! У нас есть чеки! Мы будем обжаловать!
— Ваше право, — спокойно ответила судья. — Решение может быть обжаловано в течение месяца. Заседание окончено.
Она встала и вышла. А мы остались стоять.
В коридоре Таня подлетела ко мне, глаза горели злостью.
— Думаешь, победила? Не надейся. Мы в апелляцию подадим. У нас адвокат хороший.
— Подавайте, — ответила я. — Только новые чеки придумайте, а то эти уже не катят.
Виталик дёрнул её за руку, потащил к выходу. Артём поплёлся за ними.
Мы вышли на улицу. Светило солнце, было тепло. Я глубоко вдохнула воздух свободы.
— Ну что, — сказала я. — Поехали на дачу? Там, наверное, помидоры поливать надо.
Сергей улыбнулся, впервые за долгое время.
— Поехали.
В машине мы молчали. Катя вела, я смотрела в окно. Голова была пустая, только лёгкость во всём теле.
Когда подъехали к даче, я вышла, открыла калитку новым замком. На участке всё цвело. Помидоры в теплице уже краснели, огурцы вились по шпалерам, цветы радовали глаз.
Мы прошли в дом. Я открыла окна, впустила свежий воздух. Сергей сел на крыльцо, смотрел на участок.
— Хорошо-то как, — сказал он. — Дома.
Я села рядом. Катя принесла чай.
— Мам, пап, вы молодцы. Выстояли.
— Мы вместе, — ответил Сергей. — Если вместе, ничего не страшно.
Вечером пришла баба Нина с пирожками. За ней дядя Вася с бутылкой самогона, тётя Галя с соленьями. Мы сидели за столом на улице, пили чай, разговаривали. Соседи поздравляли, хвалили, что не сдались.
— А эти, — баба Нина махнула рукой в сторону посёлка, — больше не сунутся. Теперь им здесь не рады.
— Лишь бы отстали, — сказала я. — Нам чужого не надо, своё бы сохранить.
Ночью, когда все разошлись, мы с Сергеем долго сидели на крыльце. Смотрели на звёзды, слушали сверчков.
— Знаешь, о чём я думаю? — спросил он. — О том, что всё это было не зря. Мы столько лет вкладывали сюда душу. А они хотели просто прийти и взять. Но не вышло.
— Не вышло, — согласилась я. — И не выйдет.
Прошло два месяца. Таня с Виталиком подали апелляцию, но областной суд оставил решение в силе. После этого они затихли. Артём больше не появлялся, даже на звонки не отвечал. Сергей поправился, снова начал ездить на дачу, что-то мастерить. Я собирала урожай, закатывала банки.
Однажды, разбирая старые вещи в сарае, я наткнулась на те самые липовые чеки, которые Таня приносила в суд. Они так и остались у меня. Я посмотрела на них, хотела выбросить, но почему-то положила обратно в коробку. На память. Чтобы помнить, чего нам это стоило.
Мы больше никогда не приглашали Таню на дачу. И она не звонила. Родственные связи оборвались, но, честно говоря, никто из нас не жалел. Иногда семья — это не те, с кем у тебя общая кровь, а те, кто рядом в трудную минуту.
Наши соседи стали нам ближе, чем родственники. С бабой Ниной мы теперь часто пили чай на её или на нашей веранде. Дядя Вася заходил починить что-нибудь, и мы расплачивались с ним пирожками.
А дача жила своей жизнью. Цвели цветы, зрели помидоры, стрекотали кузнечики. И каждый раз, открывая калитку, я вспоминала тот день, когда Таня сказала: «Ноги моей здесь больше не будет». И улыбалась.
Не будет — и правильно. Здесь только тем место, кто любит эту землю по-настоящему.