Вера сидела на кухне, укутавшись в пуховый платок, и смотрела, как запотевает оконное стекло от её прерывистого дыхания.
Голова гудела тяжёлым колоколом, каждое движение давалось с трудом, словно вместо рук и ног у неё были налитые свинцом чугунные болванки.
Градусник, который она пять минут назад положила на стол, показывал 38,2. Из коридора донеслось уверенное цоканье каблуков.
Звук этот, всегда чёткий и требовательный, сейчас отдавался в висках острой болью.
Лидия Михайловна, её свекровь, вошла в кухню без стука, как к себе домой. Впрочем, она и была у себя дома — квартира принадлежала ей, и Вера с Алексеем жили здесь уже третий год, копя на собственное жильё.
— Лежишь? — вместо приветствия спросила Лидия Михайловна, снимая норковую шубу и вешая её на спинку стула, хотя в прихожей была вешалка. — А Лёшка где?
— На работе, — тихо ответила Вера, стараясь, чтобы голос звучал твёрже, чем было на самом деле. — У него сегодня совещание.
— Совещание, — хмыкнула свекровь, окидывая взглядом кухню. Немытую чашку Веры, пустую таблетницу, раскрытую книгу на подоконнике. — А ты, значит, решила в больную поиграть? Температура? Подумаешь, ерунда. Раньше с температурой в поле работали.
Вера промолчала. Спорить с Лидией Михайловной было всё равно что пытаться остановить лавину вежливой просьбой.
Свекровь никогда не кричала. Она говорила ровным, спокойным, чуть назидательным тоном, от которого у Веры внутри всё сжималось в тугой комок.
— Я суп сварила, он в холодильнике, если вы про это, — сказала Вера, пытаясь перевести тему.
— Сварила она, — Лидия Михайловна открыла холодильник и брезгливо понюхала кастрюлю. — Перец положила? А Лёшка перец не любит, ты забыла? Ты вообще, Вера, когда уже научишься запоминать вкусы мужа? Пятый год замужем, а всё как неродная.
— Я помню, что он не любит, — устало возразила Вера. — Я положила совсем чуть-чуть, для вкуса. Он даже не заметит.
— Не заметит? Это ты так считаешь? А я считаю, что женщина должна чувствовать своего мужчину. Вот я, когда замуж выходила, я знала, что Петя любит борщ с пампушками, а не с чесноком. И уху горячую, а не вчерашнюю. А ты... — свекровь сделала многозначительную паузу, закрывая холодильник, — ...ты только и делаешь, что болеешь. То голова, то спина, то давление. Сплошные оправдания.
Вера закрыла глаза. Ей хотелось провалиться сквозь землю, сквозь этот дурацкий линолеум, который они с Лёшей сами постелили год назад.
Женщина чувствовала себя провинившейся школьницей, которую вызвали к доске, а она не выучила урок.
— Лидия Михайловна, я правда плохо себя чувствую, — прошептала она. — У меня, наверное, грипп.
— Грипп, — передразнила свекровь. Она подошла к столу, взяла градусник, посмотрела на свет и, не спрашивая разрешения, стряхнула его и сунула обратно в футляр. — У всех грипп. И у меня грипп был, и у Пети, и у Лёшки в детстве. Но мы не разваливались. Мы работали, детей растили, хозяйство вели. А ты? Лежишь пластом, а муж с работы голодный придет. Это что за семья такая, где жена — инвалид?
Последние слова прозвучали как приговор. Вера почувствовала, как к горлу подкатывает ком, а глаза защипало от предательских слёз.
Она изо всех сил старалась их сдержать, но одна слезинка всё же скатилась по щеке.
— Ой, смотрите-ка, слезы! — всплеснула руками Лидия Михайловна. — Обидели бедную девочку! Слабая ты, Вера. Нервы ни к черту. Раньше, в наше время, женщины и не такое терпели. Войны, голод, разруху. И ничего, не ныли. А у тебя каждая болячка — трагедия. Болезнь — это не оправдание! — голос свекрови стал жёстче. — Нельзя раскисать из-за каждой ерунды. Соберись, тряпка! Встань, умойся, приведи себя в порядок. Мужу радостный вид жены нужен, а не это вот всё...
— Я не могу встать, — еле слышно выдохнула Вера. — У меня сил нет.
— Сил нет? А у меня есть? — парировала Лидия Михайловна. — Я в твои годы знаешь как вкалывала? Две смены на заводе, потом домой, к плите, к ребёнку. И ни разу не пожаловалась. Потому что стыдно было. А тебе, видно, не стыдно.
В этот момент в замке входной двери повернулся ключ. Вернулся Алексей. Вера услышала его шаги, тяжёлые, усталые, и сердце её сжалось ещё сильнее. Сейчас начнётся.
Лёша заглянул на кухню, увидел мать, жену, сгорбившуюся у окна, и его лицо приобрело то самое выражение обречённости, которое Вера видела в последнее время слишком часто.
— Мам, ты чего так рано? — спросил он, целуя мать в щеку. — Вера, ты почему не в постели?
— А она у нас борец, — язвительно заметила Лидия Михайловна. — Лежит тут, страдает. Температура у неё, видите ли. А у меня, между прочим, к тебе дело. Вера всё равно бездельничает, пусть хоть послушает.
— Мам, какое дело? — устало спросил Алексей, садясь на табурет.
— Надо на дачу съездить, крышу подлатать, пока снег не пошёл. В субботу с отцом поедете. Вера, ты тоже собирайся. Поможешь картошку перебрать в подполе, а то сгниет.
Невестка подняла на неё глаза. В них была пустота.
— Я не смогу, Лидия Михайловна. Я больна.
— Опять двадцать пять! — свекровь театрально закатила глаза. — Леш, ты слышишь? Она не сможет. А кто сможет? Я, что ли, старая, в подпол полезу? Ты жена или кто? Обязанности у тебя какие?
— Мам, давай не сейчас, — попытался встрять Алексей. — Видишь, человеку плохо.
— Человеку плохо, — передразнила мать. — А мне не плохо? А отцу твоему не плохо? Мы всю жизнь на вас ишачили, а теперь от больной невестки никакой помощи. Только и знает, что на шее сидеть. Болезнь — не оправдание! Запомни это, Вера. Слабость — это порок. В нашей семье слабаков не было.
Лидия Михайловна говорила ещё долго. О том, что Вера плохо готовит, плохо убирает, плохо следит за мужем, плохо зарабатывает (хотя Вера работала бухгалтером и приносила в семью столько же, сколько Лёша), плохо одевается, плохо думает о будущем.
Каждое слово было каплей яда, который медленно, но верно отравлял всё вокруг.
Наконец, свекровь ушла. Хлопнула дверь, и в квартире повисла тяжёлая, гнетущая тишина. Вера не двигалась. Алексей сидел напротив и смотрел в пол.
— Лёш, — тихо сказала Вера. — Я больше не могу.
— Вер, ну что ты начинаешь? — устало отозвался он. — Мать старая, у неё характер тяжёлый. Она же добра хочет. Просто не умеет выражать.
— Добра? — Вера подняла на него покрасневшие глаза. — Она меня уничтожает, Лёша. Каждый день, каждым словом. А ты молчишь.
— А что я должен делать? Послать её? Она моя мать. Она нам квартиру дала.
— Значит, мы теперь должны терпеть всё? И её хамство, и её жестокость? Я сейчас больна, я еле дышу, а она мне говорит, что я тряпка и бездельница. Это по-твоему нормально?
Алексей встал, подошёл к окну и отвернулся.
— Вера, ты преувеличиваешь. Она не со зла. Просто время было такое, тяжёлое. Их не жалели, и они не умеют жалеть. Она считает, что если ты болеешь, то это значит, что ты ленишься. Это у них в голове.
— А у тебя в голове что? — в голосе Веры зазвенели слёзы. — Ты видишь, что со мной происходит? Я таю на глазах. Я не хочу так жить, Лёша. Я не хочу каждую минуту бояться, что она придёт и начнёт меня пилить.
— А что ты предлагаешь? Снять квартиру? На какие шиши? Мы копим, ты же знаешь.
— Я предлагаю тебе меня защитить, — просто сказала Вера. — Хотя бы раз. Сказать ей: «Мама, Вера болеет, оставь её в покое». Или ты не муж мне?
Алексей тяжело вздохнул, провёл рукой по волосам.
— Ладно, я с ней поговорю. В выходные. Ты иди ложись, я чай принесу.
Вера покачала головой. Она знала, чем кончаются эти разговоры. Лидия Михайловна закатывала скандал Алексею, обвиняя его в том, что он «подкаблучник» и «жену слушает, а мать забыл», и всё оставалось по-прежнему.
Только Веру потом сверлили ещё более презрительные взгляды. Она встала, держась за стену, и побрела в спальню.
Падая на кровать, женщина поймала себя на мысли, что ненавидит эту квартиру, этот запах, эти стены. Но больше всего она ненавидела себя за то, что не может дать отпор.
*****
Ночь прошла ужасно. Температура поднялась до 39. Вера металась в бреду, ей снилась Лидия Михайловна, которая превратилась в огромную птицу и клевала ей сердце.
Под утро жар спал, но наступила страшная слабость. Когда Алексей уходил на работу, она даже не смогла встать, чтобы поцеловать его.
Около одиннадцати утра в дверь позвонили. Вера, накинув халат, поплелась открывать.
На пороге стояла соседка с верхнего этажа, тётя Паша, маленькая сухонькая старушка с добрыми глазами.
— Верочка, милая, — запричитала она. — Я вчера слышала, как эта... ну, свекровь твоя, тут выступала. А сегодня смотрю — свет у вас горит, а ты бледная вся. Ты что, заболела?
Вера молча кивнула, чувствуя, что сейчас снова расплачется. От простого человеческого участия слёзы наворачивались сами собой.
— Ой, беда-то какая, — тётя Паша перешагнула порог. — А ну-ка иди в кровать, я сама всё сделаю. Где у тебя чай, лимон есть? Мёд?
— Не надо, тёть Паш, не беспокойтесь, — слабо запротестовала Вера.
— Какое не беспокойтесь! — прикрикнула старушка, но ласково. — Видишь же, человек при смерти, а она — «не оправдание». Тьфу! Слушай больше эту каргу старую. Они жизнь прожили, думают, что истину познали. А истина простая: когда человеку плохо, ему помочь надо, а не морали читать.
Тётя Паша засуетилась на кухне. Вера лежала в постели и слушала, как гремит посуда, как льётся вода.
Этот звук был таким уютным, таким родным, что на душе стало немного теплее. Через десять минут соседка принесла кружку горячего чая с лимоном и мёдом, таблетку парацетамола и влажное полотенце на лоб.
— Пей давай, — скомандовала она. — И слушай меня. Не смей себя винить. Болеть — это не стыдно. Это естественно. Организм сигнал подаёт, что устал, что сил больше нет. А эти, которые про «раньше в поле работали», они просто забыли, что они тоже люди. Или не знали никогда.
— Она говорит, что я слабая, что я тряпка, — прошептала Вера, отпивая горячий чай.
— А ты и не должна быть железобетонной, — возразила тётя Паша. — Ты — живая. У живых людей бывает температура, бывает грусть, бывает усталость. Имеешь право. А те, кто не болеют и не жалуются, они внутри мёртвые. Они чувства свои закопали глубоко, чтоб не мешали жить. Вот твоя свекровь — она каменная. Потому что, видно, жизнь её такой сделала. Но ты-то не каменей. Тебе жить дальше, душой жить.
Вера слушала и чувствовала, как напряжение, которое копилось годами, потихоньку отпускает.
Она впервые за долгое время встретила человека, который не осуждал её за слабость, а жалел.
— А что мне делать, тёть Паш? — спросила она. — Как ей ответить? Как защититься? Я каждый раз теряюсь, молчу, а потом ненавижу себя за это молчание.
— А ты не отвечай, — улыбнулась старушка. — Ты делай по-своему. Она говорит: «Болезнь — не оправдание», а ты про себя думай: «Моё здоровье — моё дело». Она говорит: «Ты плохая хозяйка», а ты думай: «Я — хорошая, просто устала». Не надо с ней спорить, не надо доказывать. Она всё равно не услышит. Просто ставь стену.
Вера слушала, кивала, и впервые за много дней ей захотелось жить дальше. Не выживать, а именно жить.
*****
Когда через два дня Вера более-менее оклемалась, в гости снова заявилась Лидия Михайловна.
Она вошла в квартиру победительницей, ожидая увидеть привычную картину: виноватую, больную, сломленную невестку.
Но Вера встретила её на кухне. Она была бледная, худенькая, но стояла прямо. На плите варился суп, в комнате было чисто, и на столе стояла ваза с яблоками, которые принесла тётя Паша.
— О, выздоровела? — без тени радости спросила свекровь. — А то лежала, лежала... Я уж думала, ты никогда не встанешь.
— Встала, Лидия Михайловна, — спокойно ответила Вера, помешивая суп. — Спасибо за беспокойство.
— Беспокойство, как же, — хмыкнула свекровь. — Ты на дачу-то собирайся. В субботу едем.
— Я не поеду, — ровно сказала Вера, глядя свекрови прямо в глаза.
Лидия Михайловна опешила. Такого отпора она не ожидала.
— Это почему ещё?
— Потому что я ещё слаба после болезни. Врач сказал, что две недели нужно поберечься, чтобы не было осложнений на сердце.
— Врач! — фыркнула свекровь. — Нашли кого слушать! Врачи сейчас только пугают. А картошка гнить будет? Ты об этом подумала?
— Картошку можно перебрать и без меня. Или вы, или Алексей, или Пётр Сергеевич.
— Ты что мне указываешь? — голос Лидии Михайловны зазвенел. — Ты кто такая? Я тебя, дармоедку, приютила, кормлю-пою, а ты мне условия ставишь? Болезнь — не оправдание, ясно тебе? Сказано ехать — значит, поедешь.
Вера спокойно выключила конфорку, повернулась и посмотрела на свекровь. Внутри у неё всё дрожало, но она вспомнила слова тёти Паши.
— Лидия Михайловна, — сказала она твёрдо. — Я благодарна вам за квартиру. Очень. Но моё здоровье — это только моё дело. И только я решаю, когда мне можно работать, а когда нельзя. Я не поеду на дачу. И прошу вас впредь не называть меня дармоедкой. Я работаю и плачу за коммунальные услуги, я покупаю продукты. Я содержу эту семью наравне с Алексеем.
У свекрови отвисла челюсть. Она открывала и закрывала рот, как рыба, выброшенная на берег.
— Да как ты смеешь... — наконец выдохнула она. — Да я... Да Лёшка тебя...
— Лёшка мой муж, — перебила Вера. — И мы сами разберёмся в наших отношениях. А сейчас, извините, мне нужно прилечь. Я ещё не совсем здорова.
И Вера, развернувшись, вышла из кухни, оставив Лидию Михайловну в полном одиночестве.
Сердце её колотилось бешено, но на душе было необыкновенно легко и чисто. Она сделала это: сказала то, что должна была сказать давным-давно.
Вечером, когда пришёл Алексей, он застал странную картину: мать сидела в кресле с каменным лицом, а Вера спокойно читала книгу в спальне.
Увидев сына, Лидия Михайловна разразилась гневной тирадой о том, какая у него неблагодарная, наглая и больная жена. Она требовала, чтобы он «поставил её на место».
Алексей выслушал, кивнул и прошёл в спальню к Вере. Она ждала. Он сел на край кровати и взял её за руку.
— Ты что, правда с матерью так поговорила? — спросил он.
— Правда, — ответила Вера. — Ты будешь меня ругать?
Алексей помолчал, глядя на её бледное, но спокойное лицо. Он вдруг увидел в ней что-то новое, чего раньше не замечал.
— Нет, — сказал он неожиданно для самого себя. — Не буду. Ты права. Я дурак, что молчал столько лет. Прости меня.
Вера удивлённо посмотрела на него. В глазах её заблестели слёзы, но это были слёзы облегчения.
Из коридора донеслось требовательное: «Лёша! Ты идёшь или нет? Я жду!». Алексей сжал руку жены, встал и вышел к матери.
— Мам, поехали, я тебя до дома довезу.
— Как довезёшь? А она? — Лидия Михайловна кивнула в сторону спальни.
— А она будет лечиться. И не трогай её больше, мам. Пожалуйста. Вера тоже не железная.
В комнате повисла тишина. Лидия Михайловна смотрела на сына так, будто видела его впервые.
Потом, не проронив ни слова, она надела шубу и вышла в подъезд. Алексей пошёл следом.
Вера осталась одна. Она подошла к окну и посмотрела на серое, но уже по-весеннему чистое небо.
Болезнь отступала. Вместе с ней отступал и страх перед свекровью, которую она раньше так боялась.