Судья попросила встать, когда объявили перерыв. Я встала, держась за спинку стула. Ноги слушались плохо.
Валентина Семёновна стояла у противоположной стены и смотрела на меня. Не отводила взгляда, прямо и открыто, как человек, который уверен в своей правоте.
Я отвернулась.
С Димой мы познакомились, когда мне было двадцать четыре. Он работал в автосервисе, я — в аптеке неподалёку. Заходил иногда за таблетками от головы, всегда улыбался, один раз предложил подвезти. Я согласилась.
Мама сразу его одобрила.
— Руки есть, машина есть, не пьёт вроде. Нормальный парень.
— Мама, мы только познакомились.
— Я смотрю на людей сразу. Хороший.
Валентину Семёновну я увидела на третьем месяце наших отношений. Дима позвал на воскресный обед, сказал — познакомишься с мамой, она хочет. Я приехала с тортом, нарядная, немного волновалась.
Валентина Семёновна открыла дверь, оглядела меня с головы до ног и сказала:
— Проходи, не стой.
За столом расспрашивала — где работаю, сколько получаю, где родители, есть ли своя жилплощадь. Я отвечала спокойно. Дима сидел и ел борщ.
— В аптеке, значит, — сказала Валентина Семёновна. — Это хорошо. Стабильно.
Я тогда решила, что лёд тронулся. Ошиблась.
Поженились мы через год. Переехала я к Диме, в квартиру, которую они с матерью купили пополам. Валентина Семёновна жила в соседнем доме, буквально через дорогу. Расстояние маленькое оказалось — и в прямом, и в переносном смысле.
Она приходила без звонка. Просто появлялась в дверях — с кастрюлей, с пакетом, иногда вообще без ничего, просто проверить.
— Дима дома?
— На работе, Валентина Семёновна.
— А ты что делаешь?
— Убираюсь.
— Пол мыла сегодня?
— Вчера мыла.
— Вчера — это не сегодня.
Я брала швабру. Она садилась на диван и наблюдала.
Дима при этих разговорах никогда не заступался. Говорил потом, когда она уходила:
— Ну ты же знаешь, она такая. Не обращай внимания.
— Дима, она приходит когда хочет.
— Ну и что. Это же мама.
— Она живёт в соседнем доме, а не с нами.
— Ксюш, ну не начинай.
Я не начинала. Терпела.
Дочка родилась на третий год брака. Назвали Алиной. Маленькая была, крикливая, с тёмными волосиками — вся в Диму. Я её кормила, не спала ночами, ходила с коляской в любую погоду.
Валентина Семёновна приходила теперь каждый день. Говорила, что помогает, но помощь была своеобразная.
— Ты неправильно пелёнаешь.
— Валентина Семёновна, сейчас не пеленают так.
— Я вырастила сына, и ничего.
— Сейчас другие рекомендации.
— Рекомендации. Начиталась интернетов своих.
Дима в это время обычно спал или смотрел телевизор.
Когда Алинке было восемь месяцев, он сказал вечером:
— Ксюш, мама хочет с нами пожить. Помогать с ребёнком.
— Она каждый день здесь и так.
— Ну, имею в виду — насовсем.
Я посмотрела на него.
— Нет.
— Почему сразу нет?
— Потому что это наша семья, Дима. Наша.
— Она же мать.
— Я знаю кто она. Ответ нет.
Он надулся, три дня не разговаривал. Потом вроде отошёл. Валентина Семёновна продолжала приходить каждый день, только смотрела теперь как-то иначе. Более внимательно.
Первый большой скандал случился из-за прикорма. Глупость, казалось бы. Алинке было полгода, я начала давать пюре по схеме, которую дал педиатр. Валентина Семёновна пришла, заглянула в тарелочку и сказала:
— Это что такое?
— Кабачковое пюре.
— Зачем так мало?
— Норма для возраста.
— Какая норма. Ребёнок голодный. Дай нормально поесть.
— Валентина Семёновна, нам педиатр сказала.
— Педиатр молодая девочка, которая книжки читала. А я живого ребёнка вырастила.
— Я сказала нет.
Она взяла ложку и потянулась к баночке с пюре. Я встала между ней и Алинкой.
— Пожалуйста, не надо.
Она опустила ложку. Посмотрела на меня долго, потом повернулась и вышла. Хлопнула дверью.
Дима пришёл с работы, и она уже успела ему позвонить. Зашёл с готовым лицом.
— Мама говорит, ты грубо с ней.
— Я попросила не перекармливать ребёнка.
— Она хотела как лучше.
— Дима, я мать. Я решаю, как кормить дочь.
— Она тоже не чужая.
— Я это знаю.
Он опять замолчал. Я покормила Алинку, уложила, вымыла посуду. Мы легли спать в тишине.
Так продолжалось долго. Валентина Семёновна давила, Дима молчал или вставал на её сторону, я держалась. Алинка росла, уже ходила, уже говорила — смешно, по-своему, мешала слоги.
Потом Дима ушёл.
Не к другой женщине, просто ушёл. Сказал — устал, хочет по-другому, нам не по пути. Собрал сумку и переехал к матери. В соседний дом.
Я не плакала и не бегала за ним. Алинке было три года, и она спрашивала где папа. Я отвечала — папа живёт отдельно, но он тебя любит. Дима приходил раз в неделю, иногда реже, гулял с дочкой час-полтора и уходил.
Развод оформили тихо, без суда. Алинка осталась со мной. Дима не спорил.
Валентина Семёновна поначалу тоже притихла. Приходила, когда Дима брал Алинку, смотрела на внучку, что-то ей шептала. Я не вмешивалась — её право видеть внучку, я это понимала.
Потом что-то изменилось.
Алинка однажды вернулась от отца и сказала за ужином:
— Мама, бабушка говорит, что у папы скоро будет другой дом. И я буду там жить.
Я поставила кружку.
— Как другой дом?
— Большой. С садом.
— Алин, ты хочешь жить у папы?
— Я хочу с тобой. Но бабушка говорит, что там лучше.
Я позвонила Диме.
— Что твоя мать рассказывает ребёнку?
— А что такое?
— Про какой-то дом, что Алинка там будет жить.
— Ксюш, не придумывай.
— Это ребёнок мне сказал, не я придумала. Дима, вы что-то затеяли?
— Да ничего мы не затеяли, мама просто разговаривала с ней.
— Попроси маму не разговаривать с трёхлетним ребёнком про то, где ей жить. Она этого не понимает и путается.
Дима сказал ладно, до свидания.
Через три недели мне позвонил незнакомый номер. Женщина, представилась адвокатом.
— Ксения Андреевна, моя клиентка Валентина Семёновна Горева подаёт исковое заявление об определении порядка общения с внучкой. И, возможно, о передаче ребёнка на воспитание.
Я не сразу поняла.
— Как — о передаче?
— Есть основания полагать, что условия проживания ребёнка у вас не отвечают необходимым требованиям.
— Какие основания?
— Это будет изложено в иске.
Я позвонила маме сразу после.
— Мама, Валентина Семёновна хочет забрать Алинку.
Мама помолчала одну секунду.
— Не заберёт.
— Она подаёт в суд.
— Ты найди хорошего юриста. Завтра же.
Юриста нашла через подругу. Молодая женщина, Марина, спокойная и очень чёткая — сразу стала спрашивать конкретно: документы, справки, характеристики. Я собирала всё, что она говорила. Справка с работы, справка от педиатра, характеристика от воспитателей в садике, справка о составе семьи, квитанции об оплате садика, чеки на одежду и лекарства, фотографии.
— Ксения, а свидетели есть? — спросила Марина.
— Что значит свидетели?
— Люди, которые видели вас с ребёнком, могут подтвердить, что вы хорошая мать. Соседи, воспитатель, врач.
— Есть воспитатель в садике. И соседка по площадке, мы давно дружим, часто вместе гуляем с детьми.
— Хорошо. Поговорите с ними.
Воспитатель Алинки, Людмила Николаевна, была женщиной лет пятидесяти, опытной, спокойной. Я пришла к ней после тихого часа, объяснила ситуацию. Она выслушала и сказала:
— Ксения, конечно. Алиночка у нас одна из самых ухоженных девочек. И вы приходите всегда вовремя, всё подписано, всё собрано. Я скажу всё что надо.
Соседка Тамара, с которой мы гуляли с колясками ещё когда дети были маленькими, сказала коротко:
— Да я им там всё скажу. Я тебя знаю сколько лет, я видела как ты с Алинкой.
Заседание было назначено. Я приехала с Мариной, Дима сидел на стороне матери — тихий, смотрел в пол. Валентина Семёновна была прямая, в строгом жакете, с папкой бумаг.
Судья объявила заседание открытым. Валентина Семёновна стала говорить сразу, не дожидаясь пока её спросят.
— Моя невестка — плохая мать! — она говорила громко, и голос у неё был твёрдый. — Ребёнок недоедает, ходит в старой одежде, мать занята работой и личной жизнью. Я требую передать внучку мне. Я пенсионерка, у меня есть время, есть возможности, есть желание.
Судья попросила её не перебивать и говорить тише.
Марина спокойно изложила нашу позицию — я работаю, ребёнок устроен в сад, все документы в порядке, претензий от органов опеки нет. Подала папку с документами.
Адвокат Валентины Семёновны стал зачитывать претензии. Всё это было расплывчато — мать уделяет ребёнку мало времени, ребёнок бывает у бабушки и рассказывает одно, другое, третье. Ничего конкретного, никаких доказательств.
Марина попросила слова.
— Я прошу вызвать свидетеля.
Дверь открылась, и в зал вошла Людмила Николаевна.
Валентина Семёновна её увидела и чуть изменилась в лице. Людмила Николаевна работала в том садике уже двадцать лет. Все в районе её знали.
— Людмила Николаевна, — сказала Марина. — Вы воспитатель Алины Горевой?
— Да. Алиночка у меня в группе второй год.
— Как вы оцениваете состояние ребёнка?
— Отлично оцениваю. Девочка всегда приходит чистая, одетая по погоде, сытая. Ксения Андреевна приводит её вовремя, всегда в курсе всего что происходит в группе — поделки, праздники, прогулки. На все мероприятия приходит. Если Алиночка приболеет — мама сразу забирает, не тянет.
— За эти два года были жалобы на состояние ребёнка?
— Ни одной.
— Девочка выглядит ухоженной?
— Всегда.
— Как ведёт себя в группе?
— Весёлая, общительная, хорошо развитая для возраста. Счастливый ребёнок, сразу видно.
Адвокат Валентины Семёновны попробовал задать уточняющий вопрос:
— А вам известно что-нибудь о личной жизни матери? Бывают ли посторонние мужчины...
— Мне известно то, что я вижу каждый день. Мама любит ребёнка и занимается им. Больше мне добавить нечего.
Вторым свидетелем вызвали Тамару. Она вошла быстро, села прямо и с первой же минуты говорила чётко и без лишних слов.
— Я знаю Ксению четыре года. Живём на одной площадке. Вижу их с Алинкой каждый день почти. Гуляем вместе, я видела как она воспитывает дочь, как разговаривает с ней, как одевает, кормит на улице. Я такой матери как Ксюша ещё поискать.
— Были ли случаи, которые вас беспокоили? — спросил адвокат.
— Ни одного.
— Никогда не видели ребёнка в ненадлежащем состоянии?
— Никогда. — Тамара посмотрела прямо на Валентину Семёновну. — А вот девочка после визитов к бабушке иногда возвращалась взволнованная. Говорила всякое, что бабушка ей рассказывала. Я это своими ушами слышала на площадке.
Судья попросила конкретизировать.
— Девочка говорила, что бабушка обещает ей большой дом и говорит, что мама скоро её отдаст. Ребёнку четыре года, она это не выдумывает.
Валентина Семёновна начала что-то говорить, судья её остановила.
Слушание длилось ещё около часа. Марина подала справку от педиатра — ребёнок здоров, прививки сделаны, посещаемость регулярная, замечаний нет. Подала акт обследования жилищных условий — органы опеки приходили за неделю до суда, составили акт, всё в норме.
Адвокат Валентины Семёновны говорил долго, но всё равно ничем конкретным не подкрепил. Судья слушала с таким видом, что было понятно — она уже всё для себя решила.
В перерыве я вышла в коридор. Дима стоял у окна, смотрел на улицу. Я встала рядом, мы помолчали.
— Дима, зачем это всё? — спросила я тихо.
— Это не я. Это мама.
— Ты взрослый человек.
Он не ответил. Потом сказал очень тихо:
— Она меня не спрашивала. Просто сделала.
— И ты не остановил.
Он опустил голову.
После перерыва судья объявила решение. В иске Валентины Семёновны об определении места жительства ребёнка с бабушкой — отказать. Девочка остаётся с матерью. Порядок общения с бабушкой — по согласованию с матерью.
Валентина Семёновна сидела прямо и не шевелилась. Потом встала, взяла папку и пошла к выходу, не глядя ни на меня, ни на Диму.
На улице было холодно, конец ноября. Марина пожала мне руку.
— Всё хорошо прошло.
— Спасибо вам.
— Это вы сами всё собрали. Я только порядок навела.
Я позвонила маме прямо с крыльца суда. Мама подняла трубку после первого гудка — ждала.
— Мама, всё. Алинка со мной.
Мама помолчала секунду, и я услышала, что она выдохнула.
— Слава богу. Как ты?
— Нормально.
— Приезжай ко мне. Я борщ сварила.
— Приеду. Алинку заберу из садика и приеду.
Я забрала дочку в половине шестого.
— Мама, мы к бабушке?
— К бабушке.
— Она борщ варила?
— Варила.
— Я хочу со сметаной.
— Будет со сметаной.
Мы шли по улице, Алинка прыгала через лужи в сапогах, я держала её за руку. Фонари уже зажглись, было холодно, но не противно — такой чистый ноябрьский холод.
Дима написал сообщение вечером, когда Алинка уже спала у бабушки. Написал коротко: извини за всё что было.
Я прочитала, убрала телефон и пошла пить чай с мамой.
Мама разлила чай, поставила на стол печенье, посмотрела на меня.
— Ну что?
— Ничего, мама. Всё нормально.
— Она не успокоится, Валентина эта.
— Может, и не успокоится. Только ничего не докажет.
Мама кивнула. Мы сидели и пили чай, за окном шёл снег, первый в этом году. Алинка спала в соседней комнате — маленькая, тёплая, в своей любимой пижаме с зайцами.
Никуда я её не отдам. Никому.