– Мам, а почему бабушка Рита забирает меня из садика?
Мишка сказал это между делом, ковыряя вилкой котлету. Ему было четыре с половиной. Он не понимал, что только что перевернул мой мир.
Я замерла с тарелкой в руках.
– Когда бабушка тебя забирала?
– Ну, вчера. И позавчера тоже. Мы ходили к ней, она давала мне мармеладки. А потом привозила обратно.
Я поставила тарелку на стол. Очень медленно, потому что пальцы вдруг стали чужими. Свекровь забирала моего ребёнка из сада. Без моего ведома. Без моего разрешения. Два дня подряд. А может, и больше.
Мы с Костей женаты семь лет. Свекровь Маргарита Львовна – женщина с характером. Это я поняла ещё на свадьбе, когда она при ста двадцати гостях сказала, что невеста «неплохая, но Костику, конечно, можно было найти и получше». Я тогда проглотила. Мне было двадцать три, я была влюблена и думала, что всё наладится. Семь лет я так думала.
С рождением Мишки стало хуже. Маргарита Львовна решила, что внук – это её территория. Она появлялась без звонка, учила меня кормить, купать, одевать. Когда Мишке исполнился год, она пришла и молча переложила его вещи в другой шкаф, потому что «так удобнее». Я попросила не трогать. Она посмотрела на меня так, будто я мебель, которая заговорила.
– Я же для ребёнка стараюсь, – сказала она. – Ты молодая, не понимаешь.
Мне было тридцать. Но для неё я всегда оставалась «молодой и глупой».
Костя в этих ситуациях молчал. Он вообще умел молчать виртуозно. Уходил в комнату, включал телевизор и ждал, пока буря пройдёт. За семь лет он не встал на мою сторону ни разу. Ни единого раза.
Когда Мишка пошёл в сад, я вздохнула. Думала – вот теперь будет проще. Маргарита Львовна живёт на другом конце города, сорок минут на маршрутке. Садик рядом с нашим домом, в трёх минутах пешком. Я отвожу утром, забираю в пять. Всё чётко, всё по расписанию.
Но я не учла одного. Я не учла, что свекровь может просто прийти в сад и сказать, что она бабушка.
В тот вечер, после Мишкиного признания про мармеладки, я позвонила воспитательнице. Елена Сергеевна взяла трубку после третьего гудка.
– Елена Сергеевна, скажите, кто забирал Мишу вчера и позавчера?
– Бабушка забирала. Маргарита Львовна. Она же в списке.
Я сжала телефон так, что чехол треснул.
– В каком списке?
– Ну, в списке тех, кто может забирать ребёнка. Она приходила в начале месяца, принесла копию паспорта, сказала, что вы в курсе.
Я не была в курсе. Я вообще никого не вписывала в этот список, кроме себя и Кости. Свекровь пришла сама. Представилась. Принесла документы. И воспитательница её впустила.
Три недели. Как потом выяснилось, Маргарита Львовна забирала Мишку не два дня, а двенадцать раз за три недели. Двенадцать раз она приезжала из другого конца города, ждала, пока я уйду, и забирала моего сына. Водила к себе домой. Кормила. Играла. Привозила обратно до пяти, чтобы я ничего не заподозрила.
Двенадцать раз.
Я сидела на кухне и смотрела на стену. В голове было пусто и звонко, как в пустой кастрюле.
Утром я поехала в садик. Попросила показать журнал. Всё было задокументировано. Время прихода, время ухода. Подпись – «бабушка, Маргарита Львовна». Воспитательница развела руками.
– Она же бабушка, что такого? Многих детей бабушки забирают.
– Я не давала согласия, – сказала я.
– Но она сказала, что вы знаете.
– Она соврала.
Елена Сергеевна побледнела. До неё стало доходить.
Я позвонила Косте. Он был на работе, в автосервисе. Взял трубку не сразу.
– Костя, твоя мать три недели забирает Мишку из сада без моего ведома.
Тишина.
– Ты знал?
– Ну, мама говорила, что хочет с внуком гулять.
– Ты знал и мне не сказал?
– Я думал, вы договоритесь.
У меня челюсть свело. Семь лет «я думал, вы договоритесь». Семь лет он стоял в стороне и надеялся, что всё рассосётся само.
– Костя, она приходила тайком. Двенадцать раз. Подделала разрешение. Ты понимаешь, что это такое?
– Мам, ну она же бабушка, она любит Мишку.
– Она забирала его без моего согласия!
– Не кричи. Я поговорю с ней.
Он не поговорил. Ни в тот день, ни на следующий. Я ждала три дня. Три дня я приходила в сад и проверяла, не появлялась ли свекровь. Написала заявление заведующей с требованием убрать Маргариту Львовну из всех списков. Заведующая извинилась, признала нарушение. Сказала, что воспитательница не имела права принимать документы без подписи родителей.
Но на четвёртый день, когда я пришла за Мишкой в пять часов, мне сказали, что его уже забрали.
Я не сразу поняла.
– Как забрали? Кто?
– Бабушка. Маргарита Львовна. Она пришла в два часа, показала паспорт.
– Я же написала заявление! Я запретила!
Воспитательница, уже другая – Наталья Петровна, подменяла Елену Сергеевну – растерялась.
– Мне никто ничего не передавал. Она сказала, что забирает с вашего разрешения.
Я набрала свекровь. Гудок. Второй. Третий. Пятый. Не берёт. Набрала Костю. Тот же результат. Я стояла в раздевалке детского сада, вокруг шкафчики с картинками – зайчик, солнышко, машинка – и у меня темнело в глазах.
Мишкин шкафчик с ракетой был открыт. Курточки не было. Сапожек не было. Рюкзачка с динозавром – не было.
Моего ребёнка не было.
Я позвонила в полицию. Набрала ноль-два, потом сто два – с мобильного. Голос у меня срывался, но я старалась говорить чётко.
– Моего ребёнка забрали из детского сада без моего разрешения. Я мать, единственный законный представитель, написавший заявление о запрете на выдачу ребёнка третьим лицам. Ребёнка забрала свекровь. Она не берёт трубку. Я не знаю, где мой сын.
Дежурный задал вопросы. Имя, возраст, адрес сада, данные свекрови. Я ответила на всё. Меня трясло, но я отвечала.
– Вы хотите заявить о похищении? – спросил дежурный.
Я сглотнула. Слово «похищение» было тяжёлым. Как камень во рту. Но мой ребёнок был неизвестно где, с человеком, который действовал тайно и обманом.
– Да, – сказала я. – Заявляю.
Через двадцать минут приехал наряд. Я к тому моменту уже сидела на лавочке у сада, потому что ноги не держали. Двое полицейских, мужчина и женщина. Записали показания. Позвонили свекрови – она не брала трубку и у них. Позвонили Косте – то же самое.
Потом мы поехали к свекрови.
Дверь открыла она сама. В домашнем халате, с полотенцем на плечах. Из квартиры пахло блинами. Мишка сидел на ковре в большой комнате и смотрел мультики. На столе стояла тарелка с блинами и стакан молока.
Он поднял голову и улыбнулся.
– Мам, привет! Бабушка блины сделала!
Я кинулась к нему. Прижала. Он был тёплый, пахнул карамелью. Живой, целый, весёлый.
А потом повернулась к свекрови.
Маргарита Львовна стояла в дверном проёме и смотрела на полицейских с таким лицом, будто к ней пришли починить кран.
– Это что такое? – спросила она. Спокойно. Даже с ноткой раздражения.
– Маргарита Львовна, на вас подано заявление о незаконном удержании несовершеннолетнего, – сказал полицейский.
– Какое удержание? Это мой внук! Я его бабушка!
– Мать ребёнка не давала согласия на то, чтобы вы его забирали, – сказала женщина-полицейский. – В детском саду имеется заявление о запрете выдачи ребёнка третьим лицам.
Свекровь побагровела. Не от страха. От злости.
– Третьим лицам? Я третье лицо? Я родная бабушка! Я этого мальчика люблю больше, чем эта, – она ткнула в меня пальцем, – истеричка!
– Маргарита Львовна, вам придётся проехать с нами, – сказал полицейский.
И тут она впервые посмотрела на меня. Не на полицейских. На меня.
– Ты вызвала полицию? На меня? На свою свекровь?
– Ты забрала моего ребёнка, – сказала я. – Без разрешения. В тринадцатый раз.
– Я бабушка!
– Ты не имела права.
Она открыла рот и закрыла. Потом снова открыла.
– Костя тебя убьёт, – прошипела она.
Её увезли. Я осталась с Мишкой. Он не понимал, что происходит. Спросил, почему бабушка уехала с «дядями в форме». Я сказала, что бабушке нужно кое-что объяснить.
Костя позвонил через два часа. Он уже знал. Мать дозвонилась до него из отделения.
– Ты с ума сошла? – это были его первые слова.
– Она забрала ребёнка, Костя.
– Она его бабушка!
– Она тринадцать раз приходила в сад обманом и уводила нашего сына! Я написала заявление – она всё равно пришла! Что мне было делать?
– Поговорить! Позвонить мне!
– Я звонила! Ты не брал трубку!
Тишина. Он знал, что я права. Но он не мог этого признать, потому что это его мать. Его святая, непогрешимая мать, которая «же бабушка» и «же любит».
– Её продержали в КПЗ, – сказал он тихо. – Всю ночь. Ей шестьдесят два года. Она там ночевала на жёсткой лавке.
– Она могла позвонить мне и попросить разрешения. За тринадцать раз – ни одного звонка.
– Забери заявление.
– Нет.
– Забери. Заявление.
– Нет, Костя.
Он повесил трубку.
В ту ночь он не пришёл домой. Остался у матери. Мишка спросил, где папа. Я сказала, что папа задержался на работе. Мишка кивнул и попросил почитать книжку. Мы читали про крокодила Гену. Мишка смеялся. А я сидела рядом и думала, что натворила.
Но руки уже не дрожали. Впервые за эти три недели – не дрожали.
На следующий день позвонила золовка. Костина сестра Лена. Мы никогда не были близки, но она всегда была вежливой. А тут начала сразу.
– Ты что творишь? Мама в полиции ночевала! Ей шестьдесят два! У неё давление!
– Она забрала моего ребёнка без разрешения. Тринадцать раз.
– Она бабушка, имеет право!
– Не имеет. По закону. Я – мать. Я определяю, кто забирает моего сына.
– Ты знаешь, как ей было там? Она плакала! Она всю ночь не спала!
Я закрыла глаза. В голове всплыла картинка: Мишкин пустой шкафчик с ракетой. Пустая вешалка. Моё сердце в горле, когда мне сказали «уже забрали».
– Лена, а ты знаешь, каково мне было, когда я пришла в сад, а моего ребёнка там нет? Когда никто не берёт трубку? Когда я не знаю, где мой сын?
– Ой, не драматизируй! Она же к себе его увезла, а не на улицу!
– Я этого не знала. Мне сказали, что ребёнка забрали, и я не могла до неё дозвониться.
– Ну и что теперь, судить бабушку за любовь к внуку?
Я не стала отвечать. Положила трубку. Потом пришло сообщение от Лены: «Ты разрушаешь семью. Мама в больнице с давлением. Совесть есть?»
Свекровь попала в больницу на следующий день после КПЗ. Давление двести на сто десять. Её положили на пять дней. Костя ездил к ней каждый вечер после работы. Домой приходил к одиннадцати. Молча раздевался, молча ложился. Между нами была стена. Не из кирпича – из молчания.
На третий день он заговорил.
– Мать может подать на тебя встречное заявление. За клевету.
– Пусть подаёт.
– Она хочет право на общение с внуком через суд.
– Пусть подаёт. Суд решит.
– Ты понимаешь, что все знают? Её подруги, наши родственники, соседи. Все говорят, что ты ненормальная.
– А что говорят те, кто знает, что она тринадцать раз тайно забирала ребёнка?
Он отвернулся к стене.
– Таких нет, – сказал он. – Мать рассказывает свою версию.
– Какую?
– Что невестка запретила ей видеть внука, и она от отчаяния приходила в сад. Что ты ревнуешь ребёнка к ней. Что ты психически нестабильная.
Я села на кровати.
– Костя, посмотри на меня.
Он не повернулся.
– Костя.
Он повернулся. В темноте я видела только контур его лица.
– Я ни разу не запрещала твоей матери видеть Мишку. Ни разу. Она приезжала каждое воскресенье. Каждое. Четыре раза в месяц на протяжении четырёх лет. Это сто девяносто два воскресенья. Я встречала, кормила, поила чаем, терпела замечания про то, что Мишка бледный, что я его не так одеваю, что каша слишком жидкая. Сто девяносто два раза. И ни разу – ни разу! – я не сказала «не приезжай».
Он молчал.
– Но она решила, что этого мало. Она хотела забирать его без меня. Тайно. Чтобы я не знала. Чтобы он был только её. Ты понимаешь разницу?
– Она его любит.
– Любовь – это не когда ты крадёшь ребёнка у матери. Любовь – это когда ты звонишь и говоришь: «Можно я заберу Мишку на пару часов?» Один звонок. Тридцать секунд. Она не позвонила ни разу.
Костя закрыл глаза.
– Ты перегнула, – сказал он.
– Может быть.
Он снова отвернулся. И больше в ту ночь мы не разговаривали.
Через неделю пришла повестка. Свекровь действительно подала в суд. Требовала определить порядок общения с внуком. Плюс – компенсацию морального вреда за «незаконное задержание и ложное обвинение». Сто тысяч рублей.
Я наняла адвоката. Недорогого – тысячу двести за консультацию, пятнадцать тысяч за ведение дела. Денег было в обрез, но я нашла. Сняла с карты, на которую откладывала Мишке на лагерь.
Адвокат, Виктор Сергеевич, выслушал меня. Посмотрел документы. Записи из сада. Моё заявление заведующей. Ответ заведующей. Протокол из полиции.
– Маргарита Львовна не имела доверенности. Не была включена в список лиц, которым разрешена выдача ребёнка, матерью. Она предоставила свои документы, но подпись матери отсутствует. После вашего заявления о запрете – продолжила забирать ребёнка. Фактически – самоуправство, статья триста тридцатая. Плюс, можно квалифицировать как нарушение прав родителей.
– Мне говорят, что я перегнула, – сказала я.
– Вы – мать. Единственный законный представитель. Вы имели полное право реагировать так, как реагировали. Другой вопрос – суд может счесть, что вызов полиции был избыточной мерой. Но это вопрос оценки, а не закона.
На суд я пошла одна. Костя сказал, что не пойдёт «ни за одну сторону». Как будто можно было стоять посередине. Как будто существовала середина между «мать имеет право знать, где её ребёнок» и «бабушка может забирать ребёнка тайком».
В зале суда Маргарита Львовна сидела с адвокатом и дочкой Леной. Она была в строгом тёмном платье, с аккуратной укладкой. Выглядела как жертва. Пожилая женщина, которую обидела злая невестка. Платочек в руках. Глаза красные.
Её адвокат говорил про «бабушкину любовь», про «право на общение», про «травму от задержания». Про давление двести на сто десять. Про бессонную ночь в КПЗ. Про то, как женщина шестидесяти двух лет, ветеран труда, заслуженный педагог, сидела на жёсткой скамье среди, как он выразился, «маргинальных элементов».
Мой адвокат предъявил журнал из сада. Тринадцать записей. Показал моё заявление заведующей с датой. Показал, что после заявления свекровь пришла ещё раз. Показал, что она не отвечала на звонки, когда я пыталась выяснить, где мой ребёнок.
Судья – женщина лет пятидесяти, с усталым лицом – задала свекрови вопрос.
– Маргарита Львовна, почему вы не позвонили невестке и не попросили разрешения забрать внука?
Свекровь подняла подбородок.
– Потому что я бабушка. Мне не нужно разрешение на общение с родным внуком.
– По закону – нужно, – сказала судья. – Согласие родителей обязательно.
Маргарита Львовна сжала губы.
– Она мне никогда не разрешила бы.
– Это не так, – сказал мой адвокат. – Моя доверительница ни разу не отказывала свекрови в общении с ребёнком. Маргарита Львовна посещала семью каждое воскресенье. Отказов зафиксировано не было.
Свекровь посмотрела на меня. В её глазах было что-то, чего я раньше не видела. Не злость. Не обида. Удивление. Как будто она впервые поняла, что я – не пустое место. Не мебель. Не та девочка, которой можно было сказать на свадьбе «Костику можно было найти и получше».
Суд вынес решение. Бабушке определили порядок общения: каждую вторую субботу, с десяти до шести, в присутствии одного из родителей. Компенсацию морального вреда – отклонили. Моё заявление в полицию признали правомерным, дело в отношении свекрови прекратили за отсутствием состава преступления, но с формулировкой «установлен факт самовольного изъятия несовершеннолетнего без согласия законного представителя».
Маргарита Львовна вышла из зала суда и не сказала мне ни слова.
Прошло два месяца. Свекровь приходит раз в две недели, по субботам. Ровно в десять. Уходит ровно в шесть. С Мишкой играет, читает, гуляет. Со мной не разговаривает. Вообще. Заходит, кивает, проходит мимо. Уходя – кивает снова.
Костя живёт дома, но спит в другой комнате. Говорит, что я «разрушила семью». Его мать всем знакомым рассказывает, что невестка вызвала на неё полицию за то, что она «попросила внука в гости». Что её продержали в КПЗ как преступницу. Что у неё после этого началась гипертония.
Лена прислала мне письмо на восемь страниц. Я прочитала первые два абзаца. Там было слово «бессердечная» и слово «стерва». Остальное я читать не стала.
А я каждый вечер прихожу в сад ровно в пять. Забираю Мишку. Вижу его курточку на крючке, его сапожки под шкафчиком, его рюкзак с динозавром. И чувствую, что всё на месте. Мой сын здесь. Никто его не забрал.
Может, я перегнула. Может, можно было по-другому. Позвонить ещё раз. Поехать к ней. Поговорить. Не набирать этот номер. Не произносить слово «похищение». Может, шестидесятидвухлетней женщине не стоило ночевать в КПЗ из-за блинов и мармеладок.
Но когда я стояла в раздевалке детского сада и смотрела на пустой шкафчик с ракетой – я не знала, где мой ребёнок. Тридцать минут я не знала. И эти тридцать минут я не забуду никогда.
Скажите честно: я перегнула тогда с заявлением? Или на моём месте вы поступили бы так же?