За окном уже совсем стемнело, и дождь барабанил по подоконнику с такой силой, будто кто-то сверху решил проучить этот город за все грехи сразу. В кухне на пятом этаже старой панельной девятиэтажки было накурено, жарко и шумно. На столе, застеленном клеёнкой в мелкий цветочек, теснились салаты в глубоких мисках, лежала нарезанная колбаса, сыр и стояла уже наполовину пустая бутылка коньяка.
Дмитрий сидел во главе стола, развалившись на табуретке так, будто это был трон. Лицо у него раскраснелось, глаза блестели, и он явно поймал ту самую волну, когда хочется говорить громко и только о себе.
— Нет, вы представляете? — он обвёл взглядом гостей, ища поддержки. — Я ей говорю: собери вещи и выметайся. И она собрала. Без звука!
За столом сидели двое. Сергей, сосед с четвёртого этажа, мужик лет сорока, молчаливый и какой-то пришибленный жизнью, ковырял вилкой селёдку под шубой. Игорь, бывший одноклассник Дмитрия, который заехал случайно, просто узнать, как дела, да так и остался, чувствовал себя явно неловко. Он покручивал в пальцах рюмку и старался не смотреть на Дмитрия.
— А чего случилось-то? — осторожно спросил Игорь.
— А ничего не случилось! — встрепенулась Тамара Ивановна. Мать Дмитрия сидела тут же, подперев щеку рукой, и смотрела на сына с умилением. Женщина она была грузная, с тяжёлым подбородком и мелкими злыми глазками, которые умели сощуриваться так, что становилось не по себе. — Надоело ей, понимаешь, что мы тут с сыном живём. Квартира, между прочим, наша, от отца покойного осталась. Тьфу-тьфу, не к ночи помянут.
Дмитрий икнул и продолжил:
— Понимаешь, Игорёха, она меня воспитывать пыталась. Стирать, говорит, надо аккуратнее, носки по углам не кидать. А мать ей: ты за ним убирать обязана, ты жена. Вот и доубиралась.
— Так она же вроде работает, Лена твоя? — подал голос Сергей, не поднимая глаз от тарелки. — Вроде в аптеке, да?
— Какая разница, где она работает? — отмахнулся Дмитрий. — Работает, и ладно. Деньги в дом несёт? Несёт. А остальное не её ума дело. Я мужик, я главный.
Тамара Ивановна согласно закивала и подлила себе ещё компота из трёхлитровой банки.
— Я ей, дуре, сколько раз говорила, — встряла она, повышая голос, чтобы перебить шум дождя. — Не лезь к Димке со своими порядками. Он взрослый мальчик, сам знает, что ему надо. А она всё: убирай за собой, мой посуду. Совсем страх потеряла.
Игорь осторожно поинтересовался:
— И куда она пошла? На ночь глядя?
Дмитрий широко улыбнулся, довольный собой.
— А мне не всё равно? Хоть к маме, хоть к подружкам. Пусть полетает, поймёт, где тёплое место греет. Завтра, может, приползёт, попросится назад. Тогда мы с ней поговорим по-другому. Правильно, мать?
— Конечно, сынок, — осклабилась Тамара Ивановна. — Ты её не прощай сразу. Пусть помучается денёк-другой. Современные девки берега потеряли, их учить надо.
Сергей вдруг отложил вилку и поднял глаза на Дмитрия. Взгляд у него был тяжёлый.
— Диман, а на улице ливень. Холодно. Она хоть зонт взяла?
Дмитрий на секунду замер. В его пьяном мозгу эта мысль как-то не укладывалась. Он посмотрел на окно, по которому струями стекала вода.
— Да ладно, не маленькая, — буркнул он, но в голосе уже не было прежней уверенности. — Переждёт где-нибудь. В подъезде посидит.
— В подъезде? — Игорь даже поперхнулся. — Диман, ты чего? Совсем что ли? Свою жену в подъезде?
Тамара Ивановна громко хлопнула ладонью по столу.
— А что такое? Не барыня, не развалится. Может, поумнеет за ночь.
Игорь покачал головой и полез в карман за телефоном. Глянул на экран — почти одиннадцать.
— Слушай, я пойду, наверное. Поздно уже.
— Сиди! — рявкнул Дмитрий, но как-то неуверенно. — Куда ты? Только за стол сели.
Но Игорь уже поднялся, надел куртку, висевшую на вешалке в прихожей. Он хотел что-то сказать, но только махнул рукой и вышел, тихо прикрыв за собой дверь.
Дмитрий посмотрел на Сергея.
— А ты чего молчишь, Серега?
Сергей поднялся, тяжело опираясь на край стола.
— Пойду и я. Завтра на смену рано.
Он тоже ушёл, не прощаясь. В прихожей было слышно, как он долго возился с замком, а потом дверь хлопнула.
Дмитрий и Тамара Ивановна остались вдвоём. На столе догорали окурки в пепельнице, салаты казались уже не такими аппетитными.
— Гости пошли какие-то неблагодарные, — проворчала Тамара Ивановна, начиная собирать тарелки. — Посидели бы ещё, поговорили.
Дмитрий молчал, уставившись в одну точку. В голове шумело. Ему вдруг стало как-то неуютно. Он представил Лену, маленькую, худенькую, с её большими испуганными глазами. Представил, как она стоит под дождём.
— Мам, а может, зря мы это? — спросил он тихо.
Тамара Ивановна резко обернулась от раковины.
— Что значит зря? Ты мужик или тряпка? Решение принял — стой на своём. Завтра разберёмся. А сейчас спать иди, от тебя перегаром за версту несёт.
Дмитрий послушно встал, пошатываясь, побрёл в комнату. Упал на диван, даже не раздеваясь. Дождь за окном всё усиливался, ветер раскачивал голые ветки тополя, и они скребли по стеклу, как живые.
Он уже проваливался в сон, когда в дверь позвонили.
Звонок был резкий, настойчивый. Дмитрий дёрнулся, сел на диване, не понимая, где он и что происходит. В прихожей уже шаркала тапками мать.
— Иду, иду, кому там не спится? — ворчала она.
Дмитрий вышел в коридор. Тамара Ивановна уже открыла дверь. На пороге стояла тётя Зина с третьего этажа, маленькая сухонькая старушка в накинутом на плечи платке. Из-за её спины виднелась лестничная клетка, и оттуда тянуло сыростью.
— Вы чего в ночи ходите, Зинаида? — недовольно спросила Тамара Ивановна.
— Я хожу? — тётя Зина аж задохнулась от возмущения. — Я хожу? Тамара, ты бы постеснялась! Я с улицы пришла, собаку выгуливала. А там, у подъезда, на лавочке, Ленка ваша сидит. Вся мокрая, трясётся вся, плачет. Я к ней: иди домой, дура, промокнешь ведь. А она говорит, что вы её выгнали и домой не пускаете.
Тамара Ивановна попыталась захлопнуть дверь, но тётя Зина ловко выставила ногу в войлочном тапке.
— А ну убери ногу! — зашипела свекровь.
— Не уберу! — тётя Зина была маленькая, но голос имела звонкий. — Ты что творишь, Тамара? На улице холодрыга, дождь стеной. У неё же пальто даже нет, она в кофточке. Совесть у вас есть?
Дмитрий стоял в коридоре босиком, в майке, и чувствовал, как внутри что-то оборвалось. Он вспомнил, как вышвыривал Ленины вещи в пакете, как она молча собирала их, как смотрела на него снизу вверх, будто ждала, что он остановится. А он не остановился. Мать стояла рядом и подначивала: давай, давай, выкидывай всё её барахло, пусть знает своё место.
Тамара Ивановна напирала на дверь, пытаясь вытолкать соседку.
— Не твоё собачье дело! Иди отсюда, Зинаида, пока я тебя сама не вытолкала! Сами разберёмся! Захочет — завтра придёт!
— Да как же не моё? — кричала тётя Зина уже почти в закрытую дверь. — Я ж её с пелёнок знаю! Она с Димкой вашим со школы дружила, а потом поженились. Вы её в грязи втоптали! Бессовестные!
Дверь наконец захлопнулась. Тамара Ивановна повернулась к сыну, тяжело дыша.
— Иди спать. Не слушай эту старую дуру.
— Мам, — голос у Дмитрия сел. — Может, впустим? Ну правда, холодно же.
— Нет! — отрезала мать. — Сказала — завтра. Значит, завтра. Пусть посидит, подумает о своём поведении. А ты, если сейчас пойдёшь за ней, я тебя вообще не знаю. Тряпка ты, а не мужик.
Она развернулась и ушла на кухню, громко гремя посудой.
Дмитрий постоял ещё минуту в прихожей. Потом медленно побрёл обратно в комнату, лёг на диван и уставился в потолок. С улицы сквозь двойные рамы доносился шум дождя и редкие всхлипы ветра. Он закрыл глаза и провалился в тяжёлый, беспокойный сон, полный обрывков разговоров и мокрых лиц.
Утро наступило серое и тяжёлое. Дождь не прекратился, он просто сменил тактику — теперь вода моросила мелко и противно, затягивая всё вокруг липкой сыростью. Дмитрий проснулся оттого, что во рту было сухо, как в пустыне, а голова раскалывалась на части. Он с трудом разлепил глаза и увидел знакомый потолок с желтоватым разводом от протечки.
В квартире пахло вчерашним перегаром, остывшей едой и табачным дымом, который намертво въелся в шторы. Дмитрий посидел на диване, свесив ноги, и попытался вспомнить, что было вчера. Обрывки всплывали медленно, как тяжёлый сон. Гости, мать, коньяк. А потом что-то про Лену.
Лена.
Он встал, пошатываясь, и побрёл на кухню. Тамара Ивановна уже хлопотала у плиты. На сковороде шипела яичница с салом, закипал чайник. Мать, как всегда, была при деле и выглядела так, будто и не пила вчера ни капли.
— Проснулся, соколик? — спросила она, даже не оборачиваясь. — Садись, поешь. Похмелиться надо, вон в холодильнике рассол стоит.
Дмитрий сел за стол, потирая виски. За окном было серо, и эта серость давила на глаза.
— Мам, а Лена где? — спросил он хрипло.
Тамара Ивановна резко обернулась, поставив перед ним тарелку с яичницей так, что чуть не опрокинула кружку.
— А я откуда знаю? — голос у неё стал колючий. — Ты ж её вчера выгнал. Вот пусть теперь и живёт, где хочет.
— Я помню, что выгнал, — Дмитрий потёр лицо ладонями. — Но она же ночью под дождём была. Соседка приходила, говорила.
— Приходила, — передразнила мать. — Зинка-сплетница вечно суёт нос не в своё дело. Ничего с твоей Леной не случилось. Не сахарная, не растаяла. К мамке своей поехала, небось.
— У неё мамка в деревне, за двести километров, — тихо сказал Дмитрий. — Ночью туда не уехать.
Тамара Ивановна только рукой махнула.
— К подружке пошла. У неё же есть подружка эта, Катька. Вот там и ночевала. А ты сидишь, переживаешь. Лучше поешь давай, остынет всё.
Дмитрий посмотрел на яичницу. Жирное сало, желтки, которые уже успели схватиться плёнкой. Кусок в горло не лез. Он отодвинул тарелку и встал.
— Пойду вниз схожу.
— Куда? — встрепенулась мать. — Зачем?
— Посмотрю, может, вещи её ещё там. Я ж их в пакет покидал и выставил за дверь.
— И что? Пусть лежат. Сама заберёт, когда придёт. Нечего тебе по подъездам шастать, простынешь ещё.
Но Дмитрий уже не слушал. Он натянул джинсы, набросил куртку прямо на майку и вышел в подъезд. Лестничная клетка встретила его запахом сырости и кошек. Он спустился на первый этаж, толкнул тяжёлую железную дверь и вышел на улицу.
Воздух был холодный и влажный, сразу пробрало до костей. Дмитрий поёжился и посмотрел на лавочку возле подъезда. Она была пустая. Мокрая, тёмная, с лужами на сиденье. Лены не было.
Он обошёл лавочку и увидел пакет. Тот самый чёрный мусорный пакет, в который он вчера покидал Ленины вещи. Пакет валялся прямо на земле, в луже, грязный и разбухший от воды. Видимо, кто-то его отодвинул с лавочки, чтобы сесть, или просто пнул ногой.
Дмитрий наклонился и заглянул внутрь. Оттуда торчал уголок Лениного любимого пледа, который ей бабушка вязала. Плед был мокрый, грязный, в каких-то листьях. Дмитрий выпрямился и почувствовал, как внутри что-то неприятно сжалось.
Он достал телефон. Руки замёрзли и плохо слушались, но он кое-как набрал номер Лены. В трубке было тихо, потом противный механический голос сказал, что абонент временно недоступен. Он набрал ещё раз. То же самое.
Дмитрий постоял немного, глядя на пакет, потом развернулся и пошёл обратно в подъезд. Поднимаясь по лестнице, он вдруг вспомнил, как Лена улыбалась, когда он делал ей глупые подарки. Как она пекла пироги по выходным. Как тихо сидела в углу, когда приходила его мать, и старалась не встревать в разговоры.
Вернувшись в квартиру, он застал мать на том же месте. Она сидела за столом и пила чай с бутербродом.
— Ну что, сходил? Нашёл? — спросила она с усмешкой.
— Пакет нашёл. В луже валяется, — Дмитрий сел на табуретку и уставился в пол. — Мам, а может, с ней правда что-то случилось? Телефон не отвечает.
Тамара Ивановна откусила бутерброд, прожевала и только потом ответила:
— Не отвечает, потому что злится. Подуется и перестанет. Ты ей не звони больше. Первая придёт, первая позвонит. Нечего тебе перед ней на коленях ползать.
— А если нет?
— Значит, не судьба, — отрезала мать. — Другую найдёшь. Ты мужик видный, квартира своя. Таких, как она, знаешь сколько?
Дмитрий молчал. В голове у него был какой-то вакуум. Мысли ворочались тяжело, как мокрые брёвна. Он вспомнил вчерашнего Игоря, который ушёл и даже не попрощался толком. Вспомнил взгляд Сергея, тяжёлый и осуждающий. И тётю Зину, которая кричала про совесть.
— Я Катьке позвоню, — сказал он вдруг. — Лениной подруге.
— Не смей! — мать аж подскочила. — Унижаться перед ними будешь? Они там сидят, обсуждают нас, а ты сам на блюдечке им новости понесёшь?
Но Дмитрий уже набирал номер. Он нашёл Катю в списке контактов и нажал вызов. Трубку взяли не сразу. Гудков пять, потом ещё два, и наконец щелчок.
— Алло? — голос у Кати был холодный, как этот утренний воздух.
— Кать, привет. Это Дима, — сказал он и сам почувствовал, как глупо это звучит.
Тишина. Потом Катя ответила:
— Узнала. Чего надо?
— Кать, ты Лену не видела? Она у тебя?
— А ты что, не знаешь, где твоя жена? — в голосе подруги появились металлические нотки. — Ты ж её вчера собственноручно на улицу выставил. Или уже память отшибло?
— Кать, я всё помню. Просто волнуюсь. Телефон у неё отключён.
— Волнуется он, — Катя хмыкнула. — Поздно спохватился, Дима. Лена у меня. Была.
— В смысле была? А сейчас где?
Пауза. Катя будто решала, говорить или нет. Потом выдохнула и сказала:
— В больнице она. В первой городской, в терапии. Ночью скорая приехала. Воспаление лёгких у неё, Дима. Двустороннее, как врачи сказали. Потому что она несколько часов под дождём просидела. Потому что ты её выгнал, а мамочка твоя дверь закрыла. Доволен?
У Дмитрия похолодело внутри. Он даже не сразу нашёлся, что ответить.
— В больнице? — переспросил он тупо. — Как в больнице?
— Ногами своими ходи, Дима. Я ей ночью звонила, она еле говорила, вся горела. Я сразу такси вызвала и к ней поехала. Еле уговорила в скорую сесть, она всё боялась, что ты её назад не пустишь и вещи пропадут. Ты хоть понимаешь, что ты наделал?
— Кать, я не знал. Я думал, она к тебе пойдёт.
— Ко мне? — Катя аж задохнулась. — А если бы я в отъезде была? Если бы не ответила? Она бы до утра там просидела? Ты вообще соображаешь, что творишь?
Дмитрий молчал. В трубке было слышно, как Катя тяжело дышит.
— Ладно, Дима, — сказала она наконец. — Делай что хочешь. Но имей в виду: Лену я просто так в обиду не дам. Если ты ещё раз к ней подойдёшь, я такие разборки устрою, мало не покажется. У неё справка есть, что побои были? Нет. А что переохлаждение тяжёлое есть, это зафиксировано. И кто виноват — тоже. Так что думай.
И она отключилась.
Дмитрий опустил руку с телефоном и уставился в одну точку на стене. Тамара Ивановна, которая всё это время стояла рядом и жадно ловила каждое слово, вдруг фыркнула.
— Ну что, нажаловалась уже? В больнице она, надо же. Подумаешь, воспаление. Сейчас в больницах все с воспалением лежат, не она первая, не она последняя. Выпишут — придёт.
— Мам, замолчи, — тихо сказал Дмитрий.
— Что? — мать аж поперхнулась. — Ты на кого голос повышаешь?
— Я сказал, замолчи! — Дмитрий вскочил, и табуретка с грохотом упала на пол. — Из-за тебя всё! Ты вчера на ухо мне дудела: выгони её, выгони! Я выгнал. А теперь она в больнице!
— Ах, из-за меня? — Тамара Ивановна тоже вскочила, глаза у неё зло заблестели. — Сам решения принимать не умеешь, а на мать валишь? Ты мужик или кто? Я тебе совет давала, а решал ты сам! Имей совесть!
— У меня совесть как раз есть, — Дмитрий схватил куртку. — Поэтому она меня сейчас и мучает.
— Ты куда?
— В больницу.
— Не смей! — мать попыталась преградить ему дорогу. — Унижаться перед ней будешь? Перед Катькой этой? Они там посмеются над тобой!
— Пусть смеются, — Дмитрий отодвинул мать с дороги и вышел в коридор. — Ключи от машины где?
— Не дам! — Тамара Ивановна метнулась к вешалке, схватила ключи и спрятала за спину. — Никуда ты не поедешь! Проспись сначала!
— Мам, отдай ключи.
— Не отдам!
Они стояли друг напротив друга в маленькой прихожей, и Дмитрий вдруг понял, что смотрит на мать чужими глазами. На её тяжёлый подбородок, злые глаза, на то, как она вцепилась в ключи, будто от этого зависела её жизнь. Он вспомнил, как она годами пилила Лену за каждую мелочь. Как лезла в их отношения. Как запрещала ему покупать жене подарки. Как радовалась, когда они ссорились.
— Знаешь что, мам, — сказал он тихо. — Катя права. Я идиот.
Он развернулся и вышел в подъезд, хлопнув дверью. Вслед ему неслось:
— Димка, вернись! Димка, я тебя прокляну!
Но он уже бежал вниз по лестнице, перепрыгивая через ступеньки. На улице он поймал машину через приложение — пальцы дрожали, и он с трудом попал по кнопкам. Через пять минут подъехала белая иномарка. Дмитрий сел на заднее сиденье и назвал адрес первой городской больницы.
По дороге он смотрел в окно на серый город, на мокрые улицы, на людей, спешащих по своим делам. И думал о том, как вчера в это же время сидел на кухне, пил коньяк и хвастался, какой он крутой. А Лена сидела где-то на лавочке под дождём и плакала.
Водитель что-то говорил про погоду, про то, что осень в этом году холодная. Дмитрий кивал, не слушая. Он смотрел на номер больницы, который высветился в телефоне, и пытался представить, что скажет Лене. Как посмотрит ей в глаза. И главное — захочет ли она его видеть.
Машина остановилась у серого здания с табличкой Городская клиническая больница №1. Дмитрий расплатился, вышел и постоял немного у входа, глядя на двери. Потом глубоко вздохнул и толкнул их. Внутри пахло лекарствами и хлоркой. Было шумно, кто-то ходил по коридору, медсёстры в белых халатах сновали туда-сюда.
Он подошёл к регистратуре. За стеклом сидела полная женщина в очках и заполняла какие-то бумаги.
— Извините, — сказал Дмитрий. — Мне нужна Лена, то есть Елена. Елена Соколова. Её ночью привезли, с воспалением лёгких.
Женщина подняла на него глаза, окинула взглядом его помятый вид, небритую физиономию и куртку нараспашку.
— Вы кто ей будете?
— Я... — Дмитрий запнулся. — Я муж.
— Муж, значит, — женщина как-то странно на него посмотрела. — А почему вы только сейчас приехали? Её в три часа ночи привезли. С поверхностным дыханием, с температурой под сорок. Где вы были?
Дмитрий почувствовал, как земля уходит из-под ног.
— Я не знал, — сказал он тихо. — Я только узнал.
Женщина вздохнула, полистала журнал.
— Второй этаж, палата 214. Только сейчас к ней всё равно нельзя. Обход, потом процедуры. Приходите через час, может, пустят.
Дмитрий кивнул и отошёл от окошка. Он сел на скамейку в коридоре, уронил голову на руки и закрыл глаза. В голове стучало. Перед глазами стояло Ленино лицо — бледное, заплаканное, каким он видел его вчера, когда выталкивал её за дверь.
Час тянулся бесконечно. Дмитрий сидел, смотрел на проходящих мимо людей, на больных в халатах, на врачей. В какой-то момент он задремал, прислонившись к стене. Разбудил его голос:
— Дима.
Он открыл глаза. Перед ним стояла Катя. Высокая, рыжая, с сумкой через плечо. В руках она держала пакет с апельсинами и бутылку воды. Глаза у неё были красные — то ли не выспалась, то ли плакала.
— Ты чего здесь сидишь? — спросила она холодно.
— К Лене хочу, — Дмитрий встал. — Не пускают пока. Кать, как она?
Катя посмотрела на него долгим взглядом. Потом вздохнула.
— Плохо. Температура спадает, но врачи говорят, тяжёлое состояние. Если бы ещё пару часов на холоде, всё могло бы быть гораздо хуже. Сказали, молодая, выкарабкается, но лежать придётся долго.
— Я могу её увидеть?
— А ты зачем? — Катя прищурилась. — Чтобы ещё раз выгнать? Или мамочку свою привести, чтоб она тут поорала?
— Кать, я серьёзно. Я понять хочу, как я мог так поступить.
— Поздно ты спохватился, Дима. Надо было вчера думать, когда мать твоя командовала.
Она развернулась и пошла к лестнице. Дмитрий двинулся за ней.
— Кать, постой. Скажи хоть, что передать? Может, деньги нужны?
Катя остановилась и резко обернулась.
— Деньги? Ты про деньги сейчас говоришь? Лена из-за тебя в больнице, а ты про деньги? Знаешь что, иди отсюда. Не надо её сейчас видеть. Она и так еле дышит. А если тебя увидит, ей хуже станет. Ты ей жизнь сломал, Дима. Иди.
Она пошла вверх по лестнице, а Дмитрий остался стоять внизу, глядя ей вслед. Он хотел побежать за ней, но что-то его остановило. Может, правда. Может, Катя права.
Он вышел из больницы на улицу. Дождь кончился, но небо всё равно было серое, тяжёлое. Дмитрий достал телефон и набрал матери. Та ответила после первого же гудка.
— Ну что, наездился? — голос у неё был ядовитый. — Увидел свою Леночку?
— Не пустили, — коротко ответил Дмитрий. — Мам, я домой. Разговор есть.
— О чём?
— Приеду, скажу.
Он повесил трубку и побрёл к остановке. Ехать на такси обратно не хотелось, хотелось пройтись, проветрить голову. Но холод пробирал до костей, и он всё же сел в маршрутку.
Всю дорогу он смотрел в окно и думал. Думал о том, что скажет матери. О том, что теперь делать. О том, как посмотреть в глаза соседям, которые всё видели и всё слышали. И о том, как жить дальше, если Лена его не простит.
Дома его встретила тишина. Тамара Ивановна сидела на кухне и смотрела телевизор, но, когда он вошёл, выключила звук.
— Ну? — спросила она, сверля его глазами. — Рассказывай.
Дмитрий сел напротив. Долго молчал, собираясь с мыслями. Потом поднял глаза на мать и сказал:
— Мам, мне кажется, нам надо поговорить. Серьёзно поговорить. Потому что так, как мы живём, больше нельзя.
Разговор на кухне повис в воздухе тяжёлой тишиной. Тамара Ивановна смотрела на сына так, будто он только что признался в чём-то чудовищном. Руки её, минуту назад спокойно лежавшие на столе, сжались в кулаки.
— Это что ещё за разговоры? — голос у неё дрогнул, но не от страха, а от возмущения. — Ты на что намекаешь? Что мы неправильно живём?
Дмитрий молчал, подбирая слова. В голове всё ещё шумело после бессонной ночи и поездки в больницу. Он чувствовал себя разбитым и опустошённым, но внутри росло что-то твёрдое, какая-то решимость, которой он раньше в себе не знал.
— Мам, Лена в больнице. Врачи сказали, если бы ещё несколько часов на холоде, могло быть совсем плохо, — начал он тихо. — А мы тут сидели, пили коньяк и радовались, какие мы крутые.
— А я тут при чём? — перебила мать. — Я тебе говорила: сам решай. Ты взрослый мужик. А теперь получается, я виновата?
— Я не говорю, что ты виновата. Я говорю, что мы оба... что я поступил как последний дурак. И ты мне в этом помогала.
Тамара Ивановна вскочила, опрокинув табуретку.
— Значит, я теперь помогала? Я тебе всю жизнь посвятила, на тебя положила, а ты меня же и обвиняешь? Да если бы не я, ты бы давно пропал! Жену тебе выбрала, квартиру уберегла, отца твоего, алкаша, выгнала, чтоб он тебя не учил плохому!
— Отца? — Дмитрий поднял глаза. — При чём тут отец?
— При том! — мать уже не контролировала себя, голос срывался на визг. — Он тебя бросил, когда ты маленький был. С бабой своей ушёл, новой семьёй занялся. А я одна тебя тянула. Я! А теперь ты мне в лицо говоришь, что я плохо на тебя влияю?
— Мам, успокойся, — Дмитрий попытался встать, но мать вдруг схватила со стола тарелку и с размаху швырнула её об пол. Тарелка разлетелась на десятки осколков, которые разлетелись по всей кухне.
— Не смей мне указывать! — заорала она. — Ты кто такой, чтоб мне указывать? Я тебя родила, я тебя вырастила, я тебе эту квартиру оставила, когда отец сбежал! А ты теперь из-за какой-то девки на меня голос поднимаешь?
Дмитрий отшатнулся. Он много раз видел мать злой, но такой ярости не припомнил. Лицо у неё перекосилось, глаза вылезли из орбит, на губах выступила слюна.
— Мам, сядь, пожалуйста, — сказал он как можно спокойнее. — Давай поговорим нормально.
— Нормально? — она расхохоталась, но смех был какой-то безумный. — Ты хочешь нормально? Хорошо. Давай нормально. Ты хочешь к ней ехать? В больницу эту? Езжай. Но знай: если ты сейчас выйдешь за эту дверь, я тебя знать не знаю. Понял? Я тебя прокляну, слышишь?
— Мам, ты чего? — Дмитрий не верил своим ушам. — Ты серьёзно?
— Абсолютно, — отчеканила Тамара Ивановна, скрестив руки на груди. — Выбирай: или я, или она.
В прихожей вдруг зазвонил домофон. Пронзительный звук разрезал напряжённую тишину. Дмитрий вздрогнул, мать тоже замерла.
— Кого там ещё принесло? — пробормотала она и пошла открывать.
Дмитрий остался на кухне, глядя на осколки разбитой тарелки. Он слышал, как мать сняла трубку, как буркнула что-то недовольное, потом нажала кнопку открытия двери.
Через минуту в дверь постучали. Тамара Ивановна открыла. На пороге стояла тётя Зина. В руках она держала тот самый чёрный пакет с вещами, который Дмитрий видел утром возле подъезда. Пакет был грязный, мокрый, и от него пахло сыростью.
— Нате, — сказала тётя Зина, протягивая пакет. — Заберите. Нечего добру пропадать. Я его в подъезд занесла, чтоб не валялся. А то собаки растащат.
Тамара Ивановна попятилась, будто пакет был радиоактивным.
— Ты что, Зинаида, с ума сошла? Зачем ты эту грязь в дом тащишь?
— А что мне, на улице оставить? — тётя Зина невозмутимо шагнула в прихожую. — Там вещи Ленкины. Дорогие, между прочим. Куртка её зимняя, сапоги. Вы ж её раздетую выгнали. Пусть хоть вещи заберёт.
— Заберёт, когда придёт, — отрезала Тамара Ивановна. — А пока ставь в угол. И иди отсюда.
— Придёт? — тётя Зина покачала головой. — Тамара, ты в своём уме? Она в больнице, говорят. Воспаление лёгких. Её ж ночью скорая увезла. Весь дом знает. Один ты, Димка, не знаешь? Или знаешь, но тебе плевать?
Дмитрий вышел из кухни. Увидел тётю Зину с пакетом, увидел мать, которая стояла, поджав губы, и вдруг почувствовал такую усталость, что ноги подкосились.
— Тёть Зин, давайте я возьму, — сказал он тихо и забрал пакет. — Спасибо вам.
— Спасибо потом скажешь, — проворчала старушка. — Ты лучше к ней съезди. Попроси прощения. Может, простит. Она девка добрая, если по-человечески.
— Съездит он, как же, — фыркнула Тамара Ивановна. — Только что выбирал: я или она.
Тётя Зина перевела взгляд с матери на сына и обратно.
— Выбирает, значит, — сказала она задумчиво. — Ну-ну. Только выбор этот, Тамара, знаешь, чем пахнет? Одиночеством. Ты как хочешь, а я своё дело сделала.
И она вышла, аккуратно прикрыв за собой дверь.
Дмитрий отнёс пакет в комнату и поставил на пол. Вещи внутри были сырые, мятые. Сверху лежал тот самый вязаный плед, грязный и мокрый. Дмитрий вытащил его, расправил и вдруг увидел, что плед порван. Кто-то, видимо, наступил, и край разошёлся по шву.
Он стоял и смотрел на этот плед, и перед глазами всплыло Ленино лицо, когда она вязала его вместе с бабушкой. Она тогда говорила: это на память, на всю жизнь. А теперь плед валялся в луже и был порван.
Из кухни доносилось грохотанье посуды — мать мыла пол, собирала осколки и что-то бормотала себе под нос. Дмитрий вышел в коридор, надел куртку.
— Ты куда? — мать высунулась из кухни.
— Выйду, проветрюсь.
— Опять к ней?
— Нет. Просто выйду.
Он спустился вниз, вышел на улицу. Вечерело, небо затянуло тучами, начинал накрапывать дождь. Дмитрий сел на ту самую лавочку, на которой вчера сидела Лена. Дерево было мокрое и холодное, но он не чувствовал этого. Он сидел и смотрел на свои руки.
Мимо прошла какая-то женщина с собакой, покосилась на него, но ничего не сказала. Из подъезда вышел мужик в спецовке, сел в старые Жигули и уехал. Жизнь шла своим чередом, и только у Дмитрия внутри всё перевернулось.
Он достал телефон. Набрал Катин номер. Та ответила почти сразу.
— Чего ещё? — голос уставший, раздражённый.
— Кать, не бросай трубку. Скажи, в какой она палате? Я завтра приеду, может, пустят.
— Завтра? — Катя помолчала. — Ладно, запиши: вторая городская, корпус три, палата двести четырнадцать. Но я тебя умоляю, Дима, не делай ей хуже. Если увидишь, что ей плохо, уйди сразу. Понял?
— Понял. Кать, а как она вообще?
— Температура держится. Врачи сказали, колят антибиотики. Если завтра не пойдёт на спад, переведут в реанимацию. Так что ты там со своим выбором побыстрее решай, а то поздно будет.
— С каким выбором?
— Слышала я, как твоя мать орала. Весь подъезд слышал. Выбирай, говорит, меня или её. Ты уж выбирай, Дима. Только имей в виду: Лена второй раз такое не переживёт.
Она отключилась.
Дмитрий убрал телефон и посмотрел на окна своей квартиры. На пятом этаже горел свет. Там мать, наверное, уже накрывает ужин и ждёт его. А здесь, на лавочке, вчера плакала Лена. И он не пришёл. Не спустился. Не открыл дверь.
Он просидел на лавочке ещё часа два. Совсем стемнело, дождь усилился, но он всё сидел и сидел, глядя в одну точку. Промок до нитки, замёрз, но домой не шёл. Потому что знал: там его ждёт разговор, которого он боялся больше всего.
Наконец он встал и побрёл к подъезду. Ноги затекли, тело ломило. Он поднялся на свой этаж, открыл дверь. В прихожей горел свет, пахло жареной картошкой.
— Явился? — мать стояла на пороге кухни, подбоченясь. — Проходи, ужинать будем.
Дмитрий прошёл на кухню, сел за стол. Перед ним стояла тарелка с дымящейся картошкой и котлетой. Мать села напротив и принялась накладывать себе.
— Ешь давай, — сказала она уже спокойнее. — Забудем всё. Поругались и хватит. Завтра новый день.
Дмитрий посмотрел на картошку. Потом на мать.
— Мам, а ты помнишь, как папа уходил?
Тамара Ивановна замерла с вилкой в руке.
— Чего?
— Папа. Помнишь, как он уходил?
— К чему ты это?
— Просто вспомнил. Ты тогда рассказывала, что он тебя бросил, потому что ты ему надоела. А я маленький был, ничего не понимал. А сейчас думаю: может, не поэтому он ушёл?
— А почему же? — голос у матери стал колючий.
— Не знаю. Может, ему тоже жить хотелось по-человечески. Без скандалов. Без того, чтобы каждый день доказывать, что он плохой.
Тамара Ивановна отложила вилку. Глаза у неё сузились.
— Ты это к чему, Дмитрий?
— К тому, мам, что я не хочу как папа. Я не хочу уходить от жены, потому что мать не даёт жить. Я не хочу, чтобы Лена меня боялась. Я не хочу быть таким, как ты меня учила быть.
— Чему я тебя учила? — мать вскочила. — Я тебя учила мужиком быть! А ты тряпкой вырос! Бабы тебя вертят, как хотят!
— Мужиком? — Дмитрий тоже встал. — Это мужик — выгонять жену на улицу под дождь? Это мужик — слушаться маму в сорок лет? Это мужик — бояться признать, что ошибся?
— Ты на меня не ори! — закричала мать. — Я тебя вырастила! Я!
— А я не ору, — тихо сказал Дмитрий. — Я просто говорю. Завтра я еду в больницу. И если Лена захочет меня видеть, я буду с ней. А если нет... значит, нет.
— А я?
— А ты, мам, оставайся здесь. Это твоя квартира. Я съеду.
Тишина повисла такая, что было слышно, как тикают часы на стене. Тамара Ивановна смотрела на сына и не верила своим ушам.
— Ты... ты меня бросаешь? Из-за неё?
— Я не бросаю. Я просто хочу жить своей жизнью. Спасибо тебе за всё. Правда. Но так дальше нельзя.
Он развернулся и вышел из кухни. В комнате он достал из шкафа старую спортивную сумку, кинул туда несколько футболок, джинсы, бритву. Собрал наскоро самое необходимое.
Мать стояла в дверях и смотрела на него.
— Димка, опомнись, — голос у неё дрожал. — Куда ты пойдёшь? К ней в больницу? Тебя туда не пустят. А если и пустят, она тебя пошлёт. И что ты будешь делать? На вокзале ночевать?
— Найду что-нибудь, — Дмитрий застегнул сумку. — Квартиру сниму. Работа есть, деньги будут.
— А я? — мать всхлипнула. — Я тут одна? Совсем одна?
— Мам, тебе шестьдесят два года. Ты здоровая, сильная. Ты справишься. И потом, у тебя подруги есть. Тётя Зина вон рядом.
— Тётя Зина? — мать скривилась. — Да она вражина!
— Ну значит, найдешь других, — Дмитрий надел куртку, перекинул сумку через плечо. — Прости, мам. Я позвоню.
Он открыл входную дверь и вышел в подъезд. За спиной захлопнулась дверь, и сразу же послышался грохот — мать, видимо, швырнула что-то тяжёлое.
Дмитрий спускался по лестнице, и с каждым шагом ему становилось легче дышать. Будто груз, который он тащил на себе много лет, постепенно спадал с плеч.
На улице лил дождь. Настоящий ливень, с грозой. Дмитрий вышел из подъезда и остановился под козырьком. Молния расколола небо, гром грохнул так, что задрожали стёкла в окнах.
Он посмотрел на часы. Половина одиннадцатого. До больницы ехать минут сорок. Поздно, конечно, но может, там есть круглосуточный приём? Или хотя бы дежурный врач, который скажет, как она?
Он достал телефон, открыл приложение такси. Пальцы замёрзли и плохо слушались, но он кое-как ввёл адрес. Машина должна была подъехать через пять минут.
Дмитрий стоял и смотрел на дождь. Вспоминал, как вчера в это же время сидел на кухне и хвастался перед гостями. Каким же он был идиотом. Каким слепым и глупым.
Подъехала машина. Дмитрий сел в салон, назвал адрес. Водитель, молодой парень, глянул на него в зеркало заднего вида, но ничего не спросил.
Всю дорогу Дмитрий молчал, глядя в окно на мокрые улицы. Проезжали мимо ночных магазинов, мимо остановок, где жались под навесами люди. Где-то там, на лавочке, вчера сидела Лена. Где-то там она плакала и ждала, что он выйдет.
А он не вышел.
Машина остановилась у больничных ворот. Дмитрий расплатился, вышел под дождь и побежал к приёмному покою. Там горел свет, внутри было пусто и тихо.
Он толкнул дверь. В помещении пахло лекарствами и хлоркой, как и утром. За стеклом сидела другая женщина, молодая, уставшая.
— Вы к кому? — спросила она.
— К Соколовой Елене. Её ночью привезли, с воспалением лёгких.
— Посещения до восьми вечера, — отрезала женщина. — Приходите завтра.
— Пожалуйста, — Дмитрий шагнул ближе. — Я только узнать. Как она? Ей лучше?
Женщина посмотрела на него, на его мокрую куртку, на сумку через плечо.
— Подождите, — сказала она и ушла куда-то вглубь.
Дмитрий остался стоять. Минута тянулась за минутой. Он слышал, как где-то хлопнула дверь, как зазвенел телефон. Потом женщина вернулась.
— Состояние стабильное, температура спадает. Спит она. Приходите завтра, с десяти утра.
— Спасибо, — выдохнул Дмитрий. — Огромное спасибо.
Он вышел на улицу и остановился под козырьком. Дождь всё лил. Куда ехать? Домой нельзя. К Кате? Поздно, да и неудобно. На вокзал? Можно, конечно.
Он достал телефон и набрал номер Игоря, того самого друга, который вчера ушёл раньше всех.
— Игорь, привет, извини, что поздно, — сказал он быстро. — Слушай, у тебя не переночевать можно? Я в больнице, жена в больнице, домой не хочу.
Игорь помолчал, потом ответил:
— Приезжай. Диктуй адрес.
Дмитрий продиктовал, нажал отбой. И пошёл к воротам ловить такси.
Дождь хлестал по лицу, ветер рвал куртку, но ему было всё равно. Внутри горел маленький огонёк надежды. Завтра он увидит Лену. Завтра он скажет ей всё. А сегодня — просто пережить эту ночь.
Ночь у Игоря прошла как в тумане. Дмитрий почти не спал — ворочался на раскладном диване в маленькой однокомнатной квартире, слушал, как за окном шумит дождь, и думал о Лене. Игорь, который работал дальнобойщиком и был дома наездами, постелил ему, дал чистое полотенце и даже не стал расспрашивать. Только спросил на пороге спальни:
— Чаю хочешь?
— Нет, спасибо, — ответил Дмитрий. — Ты иди ложись, завтра на работу небось.
— Завтра выходной, — Игорь зевнул. — Если что — буди.
И ушёл в спальню, оставив Дмитрия одного.
Дмитрий лежал и смотрел в потолок. В голове крутились обрывки сегодняшнего дня. Скандал с матерью. Разбитая тарелка. Тётя Зина с пакетом мокрых вещей. Больница. Катин голос в трубке. И этот разговор с матерью, который закончился тем, что он ушёл.
Правильно ли он сделал? Наверное, правильно. Но на душе было гадко и пусто. Он представил, как мать сейчас сидит одна в пустой квартире, может быть, плачет. Или злится. Скорее всего, злится. Тамара Ивановна не из тех, кто плачет. Она из тех, кто проклинает и не прощает.
Под утро он всё же провалился в тяжёлый сон без сновидений. Разбудил его Игорь, который тихонько тряс за плечо.
— Дим, вставай. Там тебе звонят уже полчаса.
Дмитрий сел на диване, ничего не понимая. За окном было серо, но уже не темно. Он посмотрел на телефон — пропущенных от матери было семь. И два от Кати.
— Катя звонила, — сказал Игорь, протягивая ему кружку с горячим чаем. — Я не брал, думал, ты спишь. Она просила перезвонить, говорит, срочно.
Дмитрий схватил телефон и набрал Катин номер. Та ответила сразу.
— Дима, ты где?
— У друга, — хрипло сказал он. — А что? Что с Леной?
— С Леной всё нормально, — Катя вздохнула. — Пока нормально. Температура упала, врачи говорят, кризис миновал. Я сейчас у неё в палате, пришла пораньше. Она спрашивала про тебя.
— Спрашивала? — Дмитрий аж подскочил. — Что спрашивала?
— Спрашивала, звонил ли ты. Я сказала, что звонил, что ты в больницу приезжал. Она молчала долго. Потом сказала, что не хочет тебя видеть.
Дмитрий почувствовал, как внутри всё оборвалось.
— Совсем не хочет?
— Не знаю, Дима. Она слабая ещё, ей тяжело говорить. Но я тебе вот что скажу: ты приходи сегодня. Не напролом, конечно, но приходи. Может, пустят. Если она увидит, что ты пришёл, может, и передумает. Только без матери своей, слышишь?
— Слышу, — Дмитрий сжал телефон так, что побелели костяшки. — Кать, спасибо тебе. Я приду. Обязательно приду.
Он отключился и посмотрел на Игоря. Тот стоял рядом, пил свой чай и смотрел на друга с сочувствием.
— Что будешь делать?
— В больницу пойду, — Дмитрий встал, потёр лицо. — Игорь, спасибо тебе за ночлег. Я в долгу не останусь.
— Да брось, — Игорь махнул рукой. — Ты это... ты держись. Если что — приходи, всегда место найдётся.
Дмитрий быстро умылся, привёл себя в порядок насколько это было возможно. Одежда была мятой, но чистой. Он побрился одноразовым станком, который дал Игорь, и почувствовал себя немного человеком.
В больницу он приехал к десяти утра. В руках нёс пакет с апельсинами и яблоками, купленными в ларьке у входа. И цветы — скромные белые хризантемы, потому что розы казались слишком пафосными, а Лена всегда любила хризантемы.
В вестибюле было шумно. Больные, посетители, медсёстры с каталками. Дмитрий подошёл к регистратуре. Там сидела та самая женщина, что и вчера вечером.
— Вы опять? — спросила она, узнав его.
— Я к Соколовой Елене. Скажите, можно?
Женщина посмотрела на него, на цветы, на пакет с фруктами.
— Подождите, — сказала она и сняла трубку.
Дмитрий ждал, чувствуя, как колотится сердце. Это было глупо, как в школе, когда первый раз признаёшься в любви. Но сейчас всё было серьёзнее. Сейчас решалась его судьба.
— Идите, — женщина положила трубку. — Второй этаж, двести четырнадцатая. Только недолго, она слабая ещё.
Дмитрий рванул к лестнице, перепрыгивая через две ступеньки. На втором этаже было тише, пахло лекарствами. Он нашёл двести четырнадцатую палату, постоял немного перед дверью, собираясь с духом. Потом постучал и вошёл.
В палате было две койки. На одной сидела пожилая женщина и читала газету. На другой, у окна, лежала Лена. Дмитрий едва узнал её. Лицо бледное, осунувшееся, под глазами тёмные круги. На тумбочке стояли лекарства и недопитая вода в пластиковом стакане.
Лена повернула голову и посмотрела на него. Взгляд у неё был пустой, безразличный. Так смотрят на чужих людей в автобусе.
— Привет, — тихо сказал Дмитрий и шагнул к койке. — Я цветы принёс. И фрукты. Тут яблоки, апельсины... ты же любишь апельсины.
Лена молчала. Она просто смотрела на него, и в этом взгляде не было ничего — ни злости, ни обиды, ни радости. Пустота.
Дмитрий поставил цветы на тумбочку, пакет с фруктами поставил на пол. Соседка по палате деликатно отвернулась к стенке и углубилась в чтение.
— Лен, я... — Дмитрий запнулся. Он готовился к этому разговору всю ночь, но сейчас все слова вылетели из головы. — Я прощения пришёл просить. За всё. За ту ночь. За мать. За то, что не вышел. За то, что вообще такой дурак.
Лена молчала. Только смотрела.
— Ты не представляешь, как я себя ненавижу, — продолжал Дмитрий, и голос у него дрогнул. — Я когда узнал, что ты в больнице, у меня земля ушла из-под ног. Я к матери пришёл, мы поругались. Я ушёл от неё. Совсем ушёл. Вещи собрал и ушёл. У Игоря ночевал.
Лена моргнула. Один раз. Но ничего не сказала.
— Я не прошу, чтобы ты меня простила прямо сейчас, — Дмитрий присел на краешек стула, стоявшего рядом с койкой. — Я понимаю, что это не так работает. Я просто хочу, чтобы ты знала: я осознал. Всё осознал. И я готов всё исправить. Всё, что смогу.
— А мать? — голос у Лены был тихий, хриплый. Она с трудом выговаривала слова. — Мать твоя что?
— А что мать? — Дмитрий вздохнул. — Мать осталась в квартире. Я сказал ей, что больше так не могу. Что я выбираю тебя. Если ты, конечно, захочешь меня выбрать.
Лена долго молчала. Потом закрыла глаза. Дмитрий испугался, что она прогонит его, но она просто устала.
— Уходи, — сказала она тихо. — Я устала. Мне плохо.
— Я уйду, — Дмитрий встал. — Но я приду завтра. Можно?
— Делай что хочешь.
Он постоял ещё минуту, глядя на неё. Потом развернулся и вышел из палаты. В коридоре он прислонился к стене и закрыл глаза. В груди всё болело. Но хотя бы она не прогнала. Уже что-то.
Он спустился вниз, вышел на улицу. День был серый, но дождь кончился. Дмитрий пошёл пешком, сам не зная куда. Просто шёл по улице, смотрел на прохожих, на машины, на мокрые деревья.
Телефон зазвонил. Мать.
— Ты где? — голос у неё был ледяной.
— В городе.
— Когда придёшь?
— Мам, я же сказал: я ушёл.
— Глупости не говори. Я твои вещи собрала. Приходи забирать.
— Я зайду, — Дмитрий остановился. — Сегодня зайду. Заберу вещи. И поговорим.
— О чём нам говорить?
— О том, как жить дальше. Каждому свою жизнь.
Он нажал отбой и пошёл дальше. Через час он был у своего дома. Постоял немного у подъезда, глядя на знакомые окна. Потом вошёл.
В квартире пахло так же, как всегда. Немного едой, немного старыми вещами. Мать сидела на кухне, пила чай. Перед ней стояла бутылка валерьянки.
— Явился, — сказала она, не поднимая глаз.
— Явился, — Дмитрий сел напротив. — Мам, давай спокойно поговорим. Без крика.
— А о чём говорить? — она подняла на него глаза. Красные, опухшие. — Ты меня бросил. Родную мать. Из-за какой-то девки.
— Не из-за девки, мам. Из-за себя. Из-за того, что я понял, как неправильно жил. Всю жизнь я делал так, как ты говорила. С кем дружить, на ком жениться, как поступить. А теперь я хочу сам.
— Сам? — мать горько усмехнулась. — Да ты без меня пропадёшь. Ты же ничего не умеешь. Ни готовить, ни стирать, ни деньги считать.
— Научусь, — Дмитрий посмотрел ей в глаза. — Пора уже.
— А она? — мать вдруг подобралась. — Она тебя простила? Приняла обратно?
— Нет. Она в больнице, ей плохо. Она вообще со мной говорить не хочет.
— Ага! — мать аж подскочила. — А ты уже вещи собрал, ушёл от меня. Ради кого? Ради той, которая тебя и видеть не хочет?
— Ради себя, мам. Я тебе уже сказал.
Она смотрела на него долго, сверля глазами. Потом вдруг лицо у неё изменилось, стало мягче.
— Димка, дурак ты, — сказала она почти ласково. — Ну куда ты пойдёшь? Квартиру снимать? Деньги есть?
— Зарплата будет.
— А пока? Пока будешь по друзьям ночевать? У Игорька? У него самого шкаф вместо квартиры.
— Прорвусь.
Мать вздохнула, отхлебнула чай.
— Ладно. Дело твоё. Только знай: если что — я всегда здесь. Дверь для тебя открыта.
Дмитрий почувствовал, как что-то дрогнуло внутри. Но он уже принял решение.
— Спасибо, мам. Я вещи заберу и пойду.
— Куда сейчас?
— Пока не знаю. Может, к Игорю ещё на пару дней. А там видно будет.
Он прошёл в комнату. Вещи были аккуратно сложены в две большие сумки. Мать, видимо, собирала сама. Поверх лежал тот самый плед Лены, который вчера принесла тётя Зина. Дмитрий взял его в руки. Плед был уже сухой, но на порванном краю виднелись следы грязи.
Он положил плед сверху и понёс сумки к двери.
— Дим, — окликнула мать из кухни. — Ты это... позвони хоть, как устроишься. Ладно?
— Позвоню, — сказал он и вышел.
Спускаться с двумя тяжёлыми сумками было неудобно. На площадке между вторым и первым этажом он встретил тётю Зину. Та возвращалась с магазина, с авоськой, в которой торчал батон и пакет молока.
— О, Димка, — сказала она, увидев его. — С вещами-то куда? Насовсем?
— Пока не знаю, тёть Зин. Насовсем или нет.
— А мать как?
— Мать в квартире.
Тётя Зина покачала головой.
— Тяжело тебе будет, Дим. Но может, и к лучшему. Мужчина должен свою жизнь строить, не под мамкиным крылом. Ты это... за Ленкой-то ухаживай. Девка она хорошая, добрая. Если простит — ценить будешь.
— Буду, тёть Зин. Обязательно буду.
Он вышел на улицу, поставил сумки на асфальт и поймал такси. Через полчаса он уже снова был у Игоря. Тот открыл дверь, увидел сумки, крякнул.
— Надолго ко мне?
— На пару дней, если можно. Потом комнату сниму.
— Снимай, — Игорь посторонился, пропуская его. — Только учти: снять сейчас дорого. А комната так вообще.
— Найду что-нибудь.
Он затащил сумки в прихожую, поставил в угол. Игорь смотрел на него, на плед, торчащий сверху.
— Это Ленкин?
— Её. Бабушка вязала.
— Ты ей отнесёшь?
— Отнесу. Завтра опять в больницу пойду.
Вечером они сидели на кухне, пили чай. Игорь рассказывал про свои рейсы, про дальние дороги, про то, как тяжело быть дальнобойщиком. Дмитрий слушал вполуха, думал о своём.
— Слушай, Игорь, — спросил он вдруг. — А у тебя как с женой? Ты же женат вроде?
Игорь помрачнел.
— Развёлся я. Два года уже.
— Из-за чего?
— Из-за тёщи, — Игорь усмехнулся. — Она у меня тоже та ещё была. Всё лезла, учила, как жить. Жена её слушалась. Вот и доучились.
— И что теперь?
— А ничего. Живу один. Хорошо хоть детей нет. А ты не тяни, Дим. Если Лену любишь — борись. А если нет — отпусти. Только не мучай ни её, ни себя.
Дмитрий кивнул. Он знал, что не отпустит. Не сможет.
Утром он снова поехал в больницу. На этот раз в руках был плед. Чистый, аккуратно сложенный. Дмитрий зашёл в палату и увидел, что Лена сидит на койке. Спиной к двери, смотрит в окно.
— Лен, — тихо позвал он.
Она обернулась. Лицо всё ещё бледное, но глаза уже не такие пустые.
— Я плед принёс, — он положил его на кровать. — Тот самый, бабушкин. Я его простирал, правда, руками, но вроде чисто. И зашил немного. Там край порвался.
Лена посмотрела на плед, потом на него. И вдруг губы у неё дрогнули.
— Ты зачем? — спросила она тихо.
— Не знаю. Просто подумал, что он тебе дорог.
Она долго молчала. Потом погладила плед рукой.
— Бабушка умерла год назад, — сказала она. — Это единственное, что от неё осталось.
— Я знаю. Потому и принёс.
Лена подняла на него глаза. В них стояли слёзы.
— Дима, я не знаю, смогу ли я тебя простить, — сказала она тихо. — Мне очень больно. Не только тело, душа болит. Я сидела на той лавочке и ждала. Думала, ты выйдешь. Хоть через час, хоть через два. Ты не вышел.
— Я спал, — Дмитрий опустил голову. — Напился и спал. А мать не пустила, сказала, что не надо.
— А сам ты? Сам не мог решить?
— Не мог. Был тряпкой. Был дураком. Но больше не буду.
Лена вытерла слёзы рукой.
— Я не обещаю ничего, — сказала она. — Мне нужно время. Много времени. И потом... квартира эта. Мать твоя. Я туда больше никогда не вернусь. Слышишь? Никогда.
— Я понимаю. Я уже снял комнату, буду жить отдельно. И мы... если захочешь, мы тоже отдельно будем жить. Снимем что-то. Или купим в ипотеку. Я всё сделаю, только дай шанс.
Она посмотрела на него долгим взглядом.
— Ты серьёзно? Из дома ушёл?
— Серьёзно. Сумки собрал и ушёл. У Игоря пока живу.
— У Игоря? — она удивилась. — У того, который вчера ушёл?
— Да. Он хороший мужик, приютил.
Лена молчала долго. Потом кивнула.
— Ладно. Посмотрим. А сейчас иди. Я устала.
Дмитрий встал, пошёл к двери. У порога обернулся.
— Я завтра приду. Можно?
— Приходи.
Он вышел из палаты и почувствовал, как на душе стало легче. Крошечный лучик надежды зажёгся где-то глубоко внутри. Впереди была долгая, трудная дорога. Но он был готов идти по ней. Ради неё. Ради себя. Ради того, чтобы стать человеком.
Прошла неделя. Дмитрий приезжал в больницу каждый день. Иногда его пускали на полчаса, иногда только передачу принимали и говорили, что Лена спит. Он оставлял фрукты, соки, книги, которые она любила. Сам он почти не читал, но помнил, что Лена всегда брала в руки что-нибудь лёгкое, женское — какие-то романы про любовь.
Катя встречала его в коридоре, сначала с подозрением, потом всё спокойнее. Она видела, что он меняется. Не на словах, а на деле. Каждое утро он был здесь, каждый вечер звонил, спрашивал, как она. Ни разу не опоздал, ни разу не пришёл с пустыми руками.
— Ты как? — спросила Катя, когда они встретились в коридоре на пятый день.
— Нормально, — Дмитрий пожал плечами. — Работаю, живу у Игоря, ищу комнату.
— Нашёл?
— Почти. Одну смотрел, но там сырость. Лене после болезни нельзя в сырость. Буду ещё искать.
Катя посмотрела на него внимательно.
— Дим, а ты серьёзно? Насовсем всё?
— Не знаю, Кать. Я хочу, чтоб насовсем. Но это от Лены зависит.
— Она боится, — тихо сказала Катя. — Боится, что ты опять под мамку ляжешь. Что всё повторится.
— Не повторится, — твёрдо сказал Дмитрий. — Я себе слово дал.
Катя вздохнула.
— Ладно. Иди. Она сегодня получше, разговаривает даже.
Дмитрий зашёл в палату. Лена сидела на кровати, опираясь на подушки. Лицо ещё бледное, но уже не такое осунувшееся. Волосы убраны в хвост, на плечи накинут тот самый плед, который он принёс.
— Привет, — сказал он тихо.
— Привет, — ответила она. И даже чуть-чуть улыбнулась. Совсем чуть-чуть, уголками губ.
Дмитрий сел на стул рядом.
— Как ты сегодня?
— Лучше. Врач сказал, ещё неделя — и домой.
— Домой, — повторил он. — А где дом?
Она посмотрела на него.
— Пока не знаю. Квартиру нашу я видеть не могу. Мать твою тем более.
— Я понимаю. Я комнату ищу. Если хочешь, вместе посмотрим.
Лена молчала долго. Потом сказала:
— Дима, я не готова ещё. Совсем не готова. Мне страшно.
— Я подожду, — он взял её руку, лежавшую поверх одеяла. Рука была тонкая, холодная. — Сколько надо, столько и подожду. Только не прогоняй совсем.
Она не убрала руку. Это уже было много.
В этот момент в палату заглянула медсестра.
— Соколова, к вам пришли. Ещё один посетитель.
Дмитрий обернулся. В дверях стоял высокий мужчина лет шестидесяти, с седыми волосами и усталым лицом. В руках он держал большой пакет с апельсинами и коробку конфет.
Дмитрий замер. Он узнал его сразу, хотя не видел много лет.
— Папа? — голос у него сел.
Василий Петрович, отец Дмитрия, перевёл взгляд с сына на Лену и обратно.
— Здравствуй, сын, — сказал он глухо. — Здравствуй, Лена. Извините, что без приглашения. Узнал, что ты в больнице, и не смог не приехать.
Лена смотрела на него удивлённо. Она видела свекра всего несколько раз в жизни, да и то давно, сразу после свадьбы. Он тогда приходил, поздравил, посидел час и ушёл. Больше не появлялся.
— Здравствуйте, Василий Петрович, — тихо сказала она. — Проходите.
Он вошёл, поставил пакет на тумбочку. Посмотрел на сына.
— Выйдем, поговорим?
Дмитрий кивнул. Он почувствовал, как внутри всё сжалось. Столько лет они не общались. После развода отец ушёл, женился во второй раз, у него появилась новая семья. Дмитрий рос с мыслью, что отец их бросил. Мать постоянно твердила, какой он плохой, как он предал их.
Они вышли в коридор. Отец остановился у окна, достал сигарету, повертел в пальцах и убрал обратно.
— Здесь нельзя курить, — сказал он. — Привычка дурацкая, никак не брошу.
Дмитрий молчал, не зная, что говорить.
— Я всё знаю, — начал отец. — Про ту ночь, про больницу, про то, что ты ушёл от матери. Мне тётя Зина рассказала. Мы с ней иногда созваниваемся, она за мной в детстве смотрела.
— Тётя Зина? — удивился Дмитрий.
— Она ваш дом знает с рождения. Я у неё спрашивал иногда, как ты. Не вмешивался, просто знал, что ты жив, здоров. А тут она позвонила, рассказала, что случилось. Я и приехал.
Дмитрий смотрел на отца и видел, как тот постарел. Морщины, седина, усталые глаза. Но взгляд твёрдый, не виноватый, не бегающий.
— Зачем ты приехал? — спросил Дмитрий.
— Помочь, — просто ответил отец. — Ты мой сын. Лена — моя невестка. Я не могу стоять в стороне, когда у вас беда.
— Помочь? Чем?
Отец помолчал, собираясь с мыслями.
— Квартиру я вам оставил, когда уходил, — сказал он. — Думал, будете жить. Мать твоя обещала, что всё по-человечески будет. А вышло вон как. Я дурак был, что поверил.
— Пап, а зачем ты вообще ушёл? — вырвалось у Дмитрия. — Мать говорит, ты нас бросил. Из-за другой женщины.
— Из-за другой, — кивнул отец. — Только не так всё было, как она рассказывала. Я ушёл, потому что жить с ней стало невозможно. Она меня пилила каждый день. Ты был маленький, не помнишь. А я не выдержал. Встретил женщину, которая меня понимала, и ушёл. Трусость это была? Может быть. Но я так больше не мог.
Он посмотрел на сына в упор.
— Я тебя не бросал, Дим. Я звонил, приезжал. Она не пускала. Говорила, что ты не хочешь меня видеть. Что я тебе чужой. Я поверил. Глупость, конечно. Надо было прорываться, настаивать. Но я сдался. Прости, если сможешь.
Дмитрий молчал. В голове всё перемешалось. Выходит, мать врала ему все эти годы? Или не врала, а просто видела по-своему?
— Ты сейчас где живёшь? — спросил он наконец.
— В области, в частном доме. С женой, с её детьми. У неё двое от первого брака, уже взрослые. Мы с ней хорошо живём. Спокойно. Тихо.
— А почему ты к нам не пришёл раньше? Ну, когда я вырос?
— Думал, ты не захочешь. Мать твоя настроила против. Я боялся, что ты пошлёшь. Дурак был. Старый дурак.
Они постояли молча. Где-то в конце коридора хлопнула дверь, прошла медсестра.
— Я к Лене пришёл, — сказал отец. — Не только к тебе. Хочу извиниться перед ней. За то, что не помог, не вмешался. За то, что вообще вас с матерью оставил. Может, если б я рядом был, ничего бы не случилось.
— Не знаю, пап, — Дмитрий вздохнул. — Может, и случилось бы. Я сам дурак, сам решения не принимал. Мать командовала, я подчинялся.
— А теперь?
— А теперь по-другому. Я ушёл от неё. Живу у друга. Комнату ищу.
— Нашёл?
— Почти. Смотрю.
Отец достал из кармана ключи.
— У меня в городе квартира есть. Маленькая, двушка, в центре. Я её сдавал, но жильцы съехали месяц назад. Пока новую ищешь, можете пожить там. Бесплатно. Сколько надо.
Дмитрий смотрел на ключи и не верил.
— Пап, ты серьёзно?
— Серьёзно. Там всё есть: мебель, посуда, ремонт свежий. Лене после больницы нужно нормальное жильё, а не сырые комнаты. Бери.
Дмитрий взял ключи. Рука дрожала.
— Спасибо, — сказал он тихо. — Я верну. Как только встану на ноги.
— Не надо возвращать. Это не мне, это вам. Ты мой сын. Лена — моя невестка. Хочу, чтоб у вас всё было хорошо.
Они вернулись в палату. Лена сидела и смотрела на дверь. Увидела их, нахмурилась.
— Вы чего так долго?
— Разговаривали, — Дмитрий подошёл и сел на стул. — Папа нам квартиру предлагает. Свою, в центре. Пожить, пока мы не устроимся.
Лена перевела взгляд на Василия Петровича. Тот стоял у двери, чувствуя себя неловко.
— Зачем вам это? — спросила она тихо.
— Затем, что я перед вами виноват, — сказал отец. — Перед тобой, Лена, перед Димкой. Что не вмешался раньше. Что оставил вас с матерью. Я знаю, какая она. Знал всегда. Но думал, что Димка справится, что он мужик. А он, видишь, не справился. Виноват я.
— Вы не виноваты, — Лена покачала головой. — Дима сам взрослый человек. Сам должен был решать.
— Должен, — согласился отец. — Но не умел. А теперь, может, научится.
Он подошёл к кровати, положил руку на спинку.
— Ты поправляйся, Лена. И не бойся ничего. Если Димка опять дурью мается — ты мне звони. Я его быстро на место поставлю. Телефон у Зинаиды есть.
Лена посмотрела на него, и вдруг глаза у неё наполнились слезами.
— Спасибо, — сказала она шёпотом. — Спасибо вам.
— Не за что, дочка, — отец смутился. — Я пойду, наверное. Не буду мешать. Дим, проводишь?
Дмитрий вышел с ним в коридор. У лифта они остановились.
— Ты это, — отец помялся. — Если захочешь, приезжайте в гости. Познакомлю с женой, с её детьми. Нормальные они, не чужие.
— Приедем, — сказал Дмитрий. — Как Лена поправится, приедем.
Отец кивнул, шагнул в лифт. Двери закрылись.
Дмитрий вернулся в палату. Лена сидела и смотрела на ключи, которые он положил на тумбочку.
— Это правда? — спросила она. — Он дал квартиру?
— Да. Сказал, можем жить, сколько надо.
— Ты ему веришь?
— Не знаю. Но ключи взял. Посмотрим.
Лена молчала долго. Потом взяла его руку.
— Дима, а ты не боишься? Что мать опять начнёт?
— Боюсь, — честно сказал он. — Но я не поддамся. Хватит. Я себе слово дал.
— Трудно будет.
— Знаю.
Она посмотрела на него. Взгляд у неё был другой — не пустой, не безразличный. Тёплый, чуть усталый, но живой.
— Я подумаю, — сказала она. — О нас. Когда выпишусь.
— Думай, — Дмитрий улыбнулся первый раз за много дней. — Я подожду.
Вечером он поехал к Игорю. Тот был дома, смотрел телевизор. Увидел Дмитрия, приподнял бровь.
— Чего такой довольный?
— Отец приезжал.
— Какой отец? — Игорь удивился. — Ты ж говорил, у тебя отца нет.
— Был, да забыл, — Дмитрий сел на диван. — Приехал, квартиру дал. Свою, в центре. Для нас с Леной.
— Ничего себе, — Игорь присвистнул. — И что теперь?
— Теперь ждать, когда Лену выпишут. И переезжать.
— А мать?
— А мать пусть как хочет. Я ей звонил сегодня.
— И что?
— Сказала, что я предатель. Что она меня проклянёт. Что я без неё пропаду.
— Проклянёт, — Игорь усмехнулся. — Страшно?
— Страшно, — честно сказал Дмитрий. — Привык я, чтоб она командовала. А теперь самому придётся.
— Привыкнешь. Дело житейское.
Они посидели молча. Потом Игорь встал.
— Ладно, пойду спать. Завтра в рейс. Ты тут хозяйничай, если что.
— Спасибо, Игорь. Ты настоящий друг.
— Да ладно, — тот махнул рукой. — Выручаловка — наше всё.
Утром Дмитрий поехал смотреть квартиру. Она оказалась на пятом этаже старого кирпичного дома, с большими окнами и балконом. Ремонт и правда был свежий, мебель простая, но чистая. На кухне даже стояла посуда и висели занавески.
Дмитрий походил по комнатам, потрогал подоконники, заглянул в шкафы. В спальне была двуспальная кровать, застеленная пледом. На стене висела картина — какой-то лес, берёзы.
Он сел на кровать и вдруг понял, что впервые в жизни у него будет своё жильё. Не материнское, не отцовское, а своё. То, куда он сможет привести Лену и где они будут жить вдвоём.
Телефон зазвонил. Катя.
— Дима, приезжай в больницу. Лена просит.
— Что случилось? — он вскочил.
— Ничего, всё нормально. Просто просит. Говорит, срочно.
Он сорвался с места, поймал такси и через полчаса был в больнице. Влетел в палату, запыхавшийся, взволнованный.
Лена сидела на кровати, одетая в своё платье — то самое, которое ему вчера привезла Катя из дома. Волосы расчёсаны, на губах лёгкая помада.
— Ты чего? — спросил он, переводя дух. — Что случилось?
— Выписывают меня сегодня, — сказала она тихо. — Врач сказал, что можно домой.
— Сегодня? — он растерялся. — А я не готов. Квартиру только посмотрел, там прибрать надо, продукты купить.
— Я не туда, — Лена покачала головой. — Я к Кате поеду. Она уже согласилась.
Дмитрий почувствовал, как сердце упало.
— К Кате? Почему?
— Потому что мне нужно время, Дима. Я же говорила. Я не могу сразу. Мне страшно. Я боюсь, что всё повторится. Я боюсь, что ты не выдержишь, сорвёшься, опять под мамку ляжешь.
— Не лягу, — твёрдо сказал он. — Я же тебе обещал.
— Обещать легко, — она вздохнула. — А ты докажи. Сначала поживи один. В той квартире, которую отец дал. Устройся. Привыкни к самостоятельности. А потом... потом посмотрим.
Дмитрий молчал. Внутри всё кипело, но он понимал, что она права. Она не может просто так взять и поверить. Слишком больно её ударили.
— Хорошо, — сказал он наконец. — Я понял. Ты к Кате. А я буду ждать. И доказывать.
— Спасибо, — она улыбнулась чуть-чуть. — Ты не обижайся.
— Я не обижаюсь. Я понимаю.
Он помог ей собрать вещи, вызвал такси. Вместе они доехали до Катиного дома. Катя встретила их во дворе, забрала сумки, обняла Лену.
— Не волнуйся, Дима, — сказала она. — Всё будет хорошо. Дайте время.
Дмитрий кивнул. Посмотрел на Лену, которая стояла у подъезда, маленькая, хрупкая, с тем самым пледом на плечах.
— Я позвоню вечером, — сказал он.
— Звони, — ответила она. — Я возьму трубку.
Они разъехались. Дмитрий вернулся к Игорю, собрал свои вещи и поехал в новую квартиру. Долго возился, раскладывая сумки, вешая одежду в шкаф, расставляя на кухне чашки. Потом пошёл в магазин, купил продуктов, молока, хлеба, яиц. Сварил себе пельмени, поел один за пустым столом.
Вечером позвонил Лене. Она ответила после второго гудка.
— Привет, — сказал он. — Как ты?
— Нормально, — голос у неё был уставший, но спокойный. — Катя чаем напоила, спать укладывает.
— Ты ела?
— Ела. Не волнуйся.
— Я буду волноваться, — он вздохнул. — Лен, я правда всё сделаю. Ты только верь.
— Я постараюсь, Дима. Иди спать. Завтра позвоню.
— Пока.
— Пока.
Он положил трубку и долго сидел в тишине, глядя на тёмное окно. За стеной шумел лифт, где-то лаяла собака. Обычная жизнь, обычные звуки. Только теперь всё было по-другому. Он был один. В первый раз в жизни по-настоящему один. И от этого было страшно, и в то же время почему-то легко.
Месяц пролетел как один день. Дмитрий освоился в новой квартире быстро — сказалась армейская привычка, да и работа помогала не раскисать. Он устроился на те же автобусы, где работал раньше, только теперь брал дополнительные смены. Деньги были нужны: на квартиру, на продукты, на то, чтобы иногда покупать Лене мелочи, которые он ей привозил к Кате.
Они виделись редко. Лена всё ещё боялась, и Дмитрий это понимал. Два раза в неделю он приезжал к Катиному дому, они сидели на кухне, пили чай, говорили о всякой ерунде. О серьёзном Лена не заговаривала, и он не настаивал. Ждал.
Катя смотрела на них и молчала. Иногда подмигивала Дмитрию, когда Лена отворачивалась, мол, держись, парень. Иногда вздыхала и говорила: время лечит.
Мать звонила каждый день. Первую неделю Дмитрий брал трубку, слушал упрёки, потом перестал. Тогда она начала писать сообщения. Длинные, полные обвинений и проклятий. Дмитрий читал их, стискивал зубы, но не отвечал.
— Не мучайся, — говорил Игорь, когда они встречались по выходным. — Заблокируй и всё.
— Не могу, — отвечал Дмитрий. — Она же мать.
— Мать, — соглашался Игорь. — Но такая мать хуже любой тёщи.
В конце месяца случилось то, чего Дмитрий боялся больше всего. В субботу утром в дверь позвонили. Он открыл и увидел мать. Она стояла на пороге с тяжёлой сумкой в руках и смотрела на него так, будто он был врагом народа.
— Здравствуй, сынок, — сказала она, и в голосе не было ни капли тепла. — Пустишь?
Дмитрий посторонился. Тамара Ивановна вошла, оглядела прихожую, кухню, заглянула в комнату.
— Хорошо устроился, — сказала она, кривя губы. — Чисто, убрано. Сам? Или Катька твоя приходит убираться?
— Сам, мам. Я всё сам.
— Сам он, — фыркнула она. — Сковородку хоть помыть умеешь?
— Умею. Проходи, чай будешь?
Она прошла на кухню, села за стол. Дмитрий поставил чайник, достал чашки. Молчал, ждал.
— Я к тебе зачем пришла, — начала мать, когда чай был разлит. — Домой возвращайся. Хватит дурью маяться.
— Мам, я не вернусь, — тихо сказал Дмитрий. — Я же тебе объяснял.
— Объяснял он, — передразнила она. — А мне без тебя плохо. Я одна. Соседи пальцем тычут, тётя Зина каждую встречу про тебя спрашивает, стыдно мне.
— А мне не стыдно, — Дмитрий посмотрел ей в глаза. — Мне стыдно было, когда Лена в больнице лежала. А сейчас не стыдно.
— Лена, Лена, — мать отставила чашку. — А где она, твоя Лена? С тобой живёт? Нет. У Катьки живёт. А ты тут один сидишь, как пень.
— Это её право. Она не готова пока.
— А ты готов? Готов ждать, пока она созреет? А если не созреет? Если другого найдёт?
Дмитрий молчал. Этот страх жил в нём каждый день.
— Вот то-то же, — мать поняла, что попала в больное место. — Дурак ты, Димка. Бабу променял на девку, которая тебя и не любит вовсе. А я тебе жизнь положила.
— Мам, хватит, — Дмитрий встал. — Я тебя услышал. Спасибо, что пришла. Но я не вернусь.
— А если я тут останусь? — вдруг спросила она. — Поживу с тобой?
Дмитрий замер.
— Нельзя, мам. Квартира не моя. Отца.
— Отца? — она аж подскочила. — Какого отца? Ты с ним связался? С этим предателем?
— Он помог нам, мам. Дал квартиру.
— Он тебя бросил, щенком ещё, а ты его квартиры берёшь? — голос у неё сорвался на крик. — Да как у тебя совести хватает?
— Совести у меня как раз хватает, — твёрдо сказал Дмитрий. — А у тебя, мам, совесть есть? Ты хоть раз извинилась перед Леной? Хоть раз подумала, что чуть человека не угробила?
— Я? — она вытаращила глаза. — Это ты её выгнал! Ты!
— А ты не подначивала? Ты не запрещала мне выйти? Ты не дверь закрыла перед тётей Зиной?
Мать вдруг замерла. Посмотрела на него долгим взглядом.
— Значит, я виновата, — сказала она тихо. — Я, значит, во всём виновата.
— Не во всём, мам. Я тоже виноват. Но ты — половина моей вины. Потому что ты меня таким сделала.
Она молчала долго. Потом встала, одёрнула кофту.
— Ладно, — сказала она ледяным голосом. — Живи как знаешь. Но запомни: я тебя предупреждала. Намаешься ещё с ней. Приползёшь ко мне, проситься будешь. Только я не прощу.
Она ушла, хлопнув дверью так, что посыпалась штукатурка с косяка.
Дмитрий сел за стол и долго сидел, глядя в одну точку. Потом набрал Ленин номер.
— Привет, — сказала она устало. — Что-то случилось?
— Мать приходила.
— И что?
— Звала домой. Я отказался. Она обиделась и ушла.
Лена молчала.
— Лен, я не знаю, что делать, — признался он. — Она же не отстанет.
— Не отстанет, — согласилась Лена. — Такие не отстают. Ты сам должен решить, Дима. Или ты с ней, или со мной. Третьего не дано.
— Я выбрал. Я же ушёл.
— Ушёл, — она вздохнула. — Но внутри ты всё ещё с ней. Я чувствую. Ты боишься её. Боишься, что она опять начнёт командовать.
— Боюсь, — честно сказал он. — Но я справлюсь.
— Посмотрим.
Она положила трубку.
Дмитрий сидел и смотрел на телефон. Хотелось позвонить ей снова, сказать что-то важное, но что — он не знал.
Вечером он поехал к Кате. Просто так, без звонка. Открыла Катя, удивилась.
— Дима? Ты чего?
— Поговорить с Леной надо. Срочно.
— Проходи.
Лена сидела на диване, смотрела телевизор. Увидела его, выключила звук.
— Что опять?
— Лен, я всё решил, — сказал он с порога. — Я хочу, чтобы ты переехала ко мне.
Она посмотрела на него долгим взглядом.
— Дима, я же говорила: мне нужно время.
— Время прошло. Месяц прошёл. Я всё это время жил один, работал, убирал, готовил. Ни разу не сорвался, ни разу матери не позвонил. Я готов.
— А она? Мать твоя?
— Она была сегодня. Я её выставил.
— Выставил? — Лена удивилась. — Ты? Её?
— Я. Сказал, что не вернусь. Что выбрал тебя.
Лена молчала долго. Катя стояла в дверях и смотрела на них.
— Знаешь, Дима, — сказала Лена наконец. — Я тебе не верю. Совсем.
У него сердце упало.
— Почему?
— Потому что ты слишком легко слова говоришь. Сказал — выбрал. А завтра мать позвонит, заплачет, и ты побежишь. Я так не хочу.
— А что мне сделать, чтобы ты поверила?
Она подумала.
— Хочешь — сделай. Сходи к ней. Поговори. Окончательно. При мне.
— При тебе?
— Да. Я хочу видеть, как ты с ней разговариваешь. Хочу слышать, что ты ей скажешь. Если сможешь при ней сказать, что я для тебя главная, тогда поверю.
Дмитрий замер. Он представил этот разговор. Мать, её крики, слёзы, проклятия. И Лена рядом, смотрит.
— Страшно? — спросила Лена тихо.
— Страшно, — признался он.
— Вот видишь. А мне с тобой было страшно каждую минуту. Когда ты пил с друзьями, когда мать приходила, когда ты молчал и не защищал. Так что выбирай.
Он стоял посреди комнаты и чувствовал, как земля уходит из-под ног. Но выбора не было.
— Хорошо, — сказал он. — Завтра поедем.
Утром они стояли у двери материной квартиры. Дмитрий долго не решался нажать на звонок. Лена стояла рядом, молчала, не подгоняла.
Он нажал.
Дверь открыла мать. Увидела сына, потом Лену, и лицо у неё перекосилось.
— Это ещё что за цирк? — спросила она, вцепившись в дверной косяк.
— Мам, нам поговорить надо, — Дмитрий шагнул вперёд. — Пустишь?
— Не пущу, — отрезала она. — И её не пущу. Чтоб ноги её здесь не было.
— Тогда мы здесь поговорим, — твёрдо сказал Дмитрий. — При соседях.
Мать замерла. Дверь напротив приоткрылась — тётя Зина высунула любопытный нос.
— Говори, — процедила мать сквозь зубы.
— Мам, я пришёл сказать тебе окончательно. Я ухожу. Насовсем. Я буду жить с Леной. Если она захочет. А ты больше не будешь мной командовать. Всё.
— Всё? — мать задохнулась. — Это всё, что ты мне сказал? Я тебя двадцать лет растила, кормила, поила, а ты мне — всё?
— Ты меня растила, да, — Дмитрий смотрел ей в глаза. — Только я не просил, чтобы ты меня так растила. Чтобы я боялся тебя. Чтобы жена моя под дождём мёрзла. Спасибо тебе за всё. Но так дальше нельзя.
— Предатель, — прошептала мать. — Как отец твой. Такой же предатель.
— Может быть, — Дмитрий взял Лену за руку. — Но я хотя бы не боюсь это признать.
Он развернулся и пошёл к лифту. Лена пошла за ним.
— Димка! — закричала мать. — Димка, вернись! Я тебя прокляну! Слышишь? Прокляну!
Но он не обернулся.
Лифт приехал, они вошли. Двери закрылись, отрезая крики.
Лена смотрела на него. В глазах у неё стояли слёзы.
— Зачем ты это сделал? — спросила она тихо.
— Чтобы ты поверила.
— Я поверила, — она вытерла слёзы. — Поехали домой.
Они приехали в квартиру, которую дал отец. Дмитрий открыл дверь, пропустил Лену. Она прошла по комнатам, заглянула на кухню, в спальню.
— Здесь хорошо, — сказала она. — Чисто. И твоими вещами пахнет.
— Я рад, что тебе нравится.
Она села на диван. Он сел рядом.
— Дима, — сказала она тихо. — Я тебя прощаю. За всё. За ту ночь, за больницу, за мать. Но знай: если ещё раз...
— Не будет, — перебил он. — Никогда.
— Посмотрим, — она улыбнулась. — Но я попробую.
Вечером они сидели на кухне, пили чай с печеньем. Лена рассказывала про Катю, про то, как они жили этот месяц. Дмитрий слушал и не верил, что это происходит на самом деле.
— Слушай, — сказал он вдруг. — А давай завтра к отцу съездим? Познакомлю тебя с его семьёй.
— Давай, — согласилась Лена. — Надо сказать спасибо за квартиру.
— Скажем.
Она посмотрела на часы.
— Поздно уже. Я, наверное, поеду к Кате, вещи заберу.
— Зачем? — он удивился. — Ты же здесь остаёшься?
— Остаюсь, — она улыбнулась. — Но вещи мне нужны.
— Я с тобой.
Они оделись и вышли на улицу. Было холодно, но сухо. Лужи подсохли, небо очистилось, и даже звёзды проглядывали между туч.
У подъезда Катиного дома они остановились. Лена вдруг взяла его за руку.
— Дима, — сказала она. — Спасибо тебе.
— За что?
— За то, что не сдался. За то, что пришёл. За то, что выбрал.
Он обнял её. Она прижалась к нему, и он почувствовал, как она дрожит.
— Холодно? — спросил он.
— Нет, — ответила она. — Просто хорошо.
В Катиной квартире горел свет. Лена позвонила, дверь открыла заспанная Катя.
— Явились? — проворчала она. — Ночью-то чего?
— За вещами, — улыбнулась Лена. — Я переезжаю.
Катя посмотрела на них, на то, как они держатся за руки, и улыбнулась.
— Ну наконец-то, — сказала она. — А то я уже заждалась, когда вы образумитесь.
Она собрала Ленины вещи за полчаса. Тот самый плед, книги, одежду. Дмитрий взял сумки, они попрощались с Катей и вышли на улицу.
— До свидания, Катя, — сказал он. — Спасибо тебе за всё.
— Не за что, — она махнула рукой. — Живите счастливо.
Они поймали такси и поехали домой. В машине Лена задремала, положив голову ему на плечо. Дмитрий смотрел на неё и думал о том, как много всего случилось за этот месяц. И как мало нужно для счастья.
Дома он помог ей разложить вещи. Лена ходила по квартире, трогала вещи, открывала шкафы.
— У тебя порядок, — удивилась она. — Даже носки сложены.
— Я старался, — признался Дмитрий. — Чтобы ты пришла и не разочаровалась.
— Я не разочаровалась, — она подошла к нему и обняла. — Совсем.
Они стояли посреди комнаты, и впервые за долгое время Дмитрий чувствовал, что всё будет хорошо. Трудно, но хорошо.
Утром они поехали к отцу. Дом в области нашёлся быстро. Василий Петрович встретил их на пороге, улыбался, волновался.
— Проходите, проходите, — засуетился он. — Знакомьтесь. Это моя жена, Нина. А это её дети, Сергей и Ольга.
За столом было шумно и весело. Нина оказалась простой женщиной, лет пятидесяти, с добрыми глазами. Сергей и Ольга — взрослые уже, старше Дмитрия, но держались просто, без высокомерия.
— Хорошие у вас дети, — сказала Лена, когда они вышли на крыльцо подышать.
— Хорошие, — согласился Дмитрий. — И отец хороший. Жалко, что я его так долго не знал.
— Теперь будешь знать.
Они вернулись в город вечером. Дмитрий вёл машину, Лена сидела рядом и смотрела на дорогу.
— Дима, — сказала она вдруг. — А давай квартиру эту не отдавать? Снимем, будем платить. Или в ипотеку возьмём.
— Давай, — согласился он. — Только сначала на работу устроимся нормально. Я смены взял, вроде неплохо получается.
— И я устроюсь. В аптеку вернусь, меня возьмут.
— Вместе справимся.
Она улыбнулась и положила руку ему на плечо.
Дома их ждал сюрприз. На двери висел пакет. Дмитрий открыл — внутри была банка солёных огурцов, записка и пучок укропа. В записке тёти Зининым почерком было написано: Димка, Лена, живите дружно. Соседка.
— Тётя Зина, — улыбнулся Дмитрий. — Она за нас с самого начала была.
— Хорошая она, — сказала Лена. — Надо зайти, поблагодарить.
— Зайдём.
Они вошли в квартиру. Дмитрий поставил пакет на кухню, Лена начала разбирать вещи. Вдруг она остановилась и посмотрела на него.
— Дима, а ты не жалеешь? Совсем?
— О чём?
— О том, что ушёл от матери. О том, что всё поменял.
Он подошёл к ней, взял за руки.
— Лен, если бы я не ушёл, я бы всю жизнь жалел. А теперь я знаю, что сделал правильно. Потому что ты здесь. Потому что мы вместе.
— Мы вместе, — повторила она. — Как странно звучит.
— Хорошо странно?
— Хорошо.
Она обняла его, и они стояли так долго, слушая тишину новой квартиры. Где-то за стеной шумел лифт, лаяла собака, хлопала дверь. Обычная жизнь. Но теперь она была их общей.
Прошло ещё два месяца. Лена вернулась в аптеку, Дмитрий работал на автобусе, иногда брал подработки. Они сняли квартиру у отца официально, платили аренду, копили на своё жильё.
Мать звонила редко. Сначала каждый день, потом раз в неделю, потом замолчала совсем. Дмитрий иногда набирал её сам, но разговоры были короткими и холодными. Она не простила, но и не прокляла. Просто отстранилась.
В воскресенье они поехали к отцу в гости. Нина напекла пирогов, Сергей привёз рыбу с рыбалки, Ольга показывала свои фотографии. Было тепло и уютно.
— Сынок, — сказал отец, когда они остались вдвоём на веранде. — Я тобой горжусь.
— За что, пап?
— За то, что не сломался. За то, что выбрал правильный путь. Я в твои годы так не смог.
— Смог бы, если б захотел, — Дмитрий улыбнулся. — Просто время другое было.
— Время всегда одинаковое, — отец покачал головой. — Люди разные.
Они помолчали. Вечер опускался на сад, пахло сыростью и яблоками.
— Ты прости меня, Дим, — сказал вдруг отец. — За всё прости. За то, что бросил, за то, что не искал, за то, что боялся.
— Я простил, пап. Давно.
Отец отвернулся, но Дмитрий заметил, как дрогнули его плечи.
В доме звенел смех, Лена о чём-то спорила с Ольгой, Нина звала всех к столу. Обычный семейный вечер. Самый обычный. И самый счастливый.
Ночью они возвращались домой. Дмитрий вёл машину, Лена дремала рядом. На подъезде к городу она проснулась.
— Дима, — сказала она тихо. — А давай заедем туда? К вашему дому?
— Зачем?
— Не знаю. Просто посмотрим.
Он свернул к знакомой девятиэтажке. Подъехали, остановились. На лавочке у подъезда сидела тётя Зина с собакой.
— О, голуби, — замахала она рукой. — Приехали?
— Приехали, тёть Зин, — Дмитрий вышел из машины, подошёл. — Как вы?
— Да ничего, жива пока, — она хитро прищурилась. — А мать ваша третьего дня уехала. К сестре в деревню. Сказала, насовсем. Квартиру продавать будет.
Дмитрий замер.
— Продавать?
— Ага. Говорит, одна тут не справлюсь, да и стыдно перед людьми. Сын бросил, невестка не прощает. Уеду, говорит, куда глаза глядят.
Лена тоже вышла из машины, подошла ближе.
— Тёть Зин, а адрес есть? Куда уехала?
— Есть, как не быть, — старушка полезла в карман, достала смятый листок. — Вот, наказала передать, если приедете. Сказала, позвоните, если захотите.
Дмитрий взял листок, посмотрел на Лену.
— Позвонишь? — спросила она тихо.
— Не знаю, — честно сказал он. — Наверное, позвоню. Не сейчас, потом. Когда будет готов.
— Я с тобой, — она взяла его за руку. — Если захочешь поехать — поедем вместе.
Он обнял её. Тётя Зина смотрела на них и улыбалась беззубым ртом.
— Ладно, голуби, живите мирно, — сказала она. — А я пойду, холодно уже.
Она ушла в подъезд, собака побежала за ней.
Дмитрий и Лена сели в машину. Долго сидели молча, глядя на тёмные окна пятого этажа.
— Поехали домой, — сказала Лена.
— Поехали.
Он завёл мотор, и машина тронулась. В зеркале заднего вида осталась девятиэтажка, лавочка, подъезд. Всё, что было раньше. Впереди была дорога домой. Туда, где ждала их собственная жизнь. Трудная, но своя. Настоящая.
Лена положила голову ему на плечо и закрыла глаза. За окном мелькали огни ночного города. Где-то там, далеко, в деревне, сидела его мать и думала о чём-то своём. Может быть, жалела. Может быть, злилась. А может быть, просто ждала звонка.
Дмитрий посмотрел на листок с адресом, положил его в бардачок.
— Позвоним, — сказал он тихо. — Потом. Когда будем готовы.
Лена кивнула, не открывая глаз.
Они ехали домой. В их новую жизнь. Которая только начиналась.