Иногда кажется, что замуж выходишь не за мужчину, а за весь его родовой табор во главе с «генеральшей» в выцветшем халате. А когда твоя собственная мать решает, что война — это лучший способ доказать любовь, жизнь превращается в минное поле, где вместо мин — немытые окна и нерождённые дети.
***
Я смотрела на Ирину Петровну и чувствовала, как во рту становится кисло, будто я лимон целиком зажевала. Сидит, губы ниточкой, чашку держит так, словно это не чай, а яд гремучей змеи.
— Опять у тебя, Катенька, заварка жидкая, — проскрипела она, не глядя на меня. — Сквозь неё Москву видать. Экономишь? Или просто руки не из того места?
— Какая есть, Ирина Петровна, — ответила я, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Вадик не жалуется. Ему нравится.
— Вадик ко всему привыкнет, он у меня мальчик неприхотливый, — она наконец подняла на меня свои выцветшие, но острые, как бритва, глаза. — Только вот бледный он какой-то. Ты его кормишь вообще? Или только полуфабрикатами из Пятёрочки травишь?
— Я готовлю каждый день! — вспыхнула я. — Вчера борщ был, сегодня котлеты.
— Котлеты... — она хмыкнула так обидно, что захотелось эту чашку ей на голову надеть. — С хлебом, небось, пополам? Ладно, не дуйся. Я же как лучше хочу. Мать я ему или кто?
Я промолчала. Внутри всё клокотало. Мать она, конечно. Великая и ужасная. А я так — приложение к её «мальчику», которому, на минуточку, уже тридцать семь стукнуло.
— А окна? — она вдруг перевела взгляд на балкон. — Катя, июнь на дворе! Соседи посмотрят — скажут, неряха в доме живёт. У меня в твои годы стёкла звенели.
— Так придите и помойте, если вам мешает, — прошептала я себе под нос, но вслух сказала: — Помою на выходных. Работы много.
— Работа у неё... — Ирина Петровна встала, поправляя юбку. — Женщина прежде всего хранительница очага. А у тебя не очаг, а так... зажигалка неисправная.
Она ушла, оставив после себя запах дешёвых духов и липкое чувство собственной неполноценности. Я знала, что через час позвонит моя мама, Лариса Аркадьевна, и начнётся второй акт этого марлезонского балета.
***
Телефон запел «Вальс цветов» — любимая мелодия мамы. Я вздохнула и нажала на приём.
— Катюша! — голос мамы вибрировал от праведного гнева. — Она ушла? Эта твоя... благодетельница в кавычках?
— Ушла, мам. Только что.
— И что на этот раз? Опять инспекцию по пыли проводила? — мама задохнулась от возмущения. — Нет, ты мне скажи, до каких пор ты будешь позволять этой сушёной вобле над собой издеваться?
— Мам, ну она просто такая... пожилой человек.
— Пожилой?! Она — энергетический вампир! — отрезала Лариса Аркадьевна. — Я же видела, как она на свадьбе на тебя смотрела. Как на вошь под микроскопом. "Ой, Катенька у нас такая тихая, такая бледненькая..." Тьфу! Змея подколодная.
— Ты тоже не ангел, мам, — рискнула я вставить слово. — Ты ей тогда про её шляпку такое сказала...
— А что я сказала? Правду! Что в таких шляпках только на кладбище грибы собирать. Катя, послушай мать. Ты её не жалей. Она твоего Вадика против тебя настраивает. Вот увидишь, кап-кап-кап ей на мозги каждый день — и он решит, что ты ему не пара.
— Вадик меня любит, — неуверенно произнесла я.
— Любит он... — мама горько усмехнулась. — Любовь, доченька, это когда мужчина за жену горой. А твой? Молчит, как партизан на допросе, когда мамочка его тебя грязью поливает. Ты хоть ей в ответ что-то говоришь?
— Говорю... иногда.
— Плохо говоришь! Надо так, чтоб она дорогу в ваш дом забыла. Ишь, выискалась, графиня из коммуналки!
Я слушала маму и понимала: они с Ириной Петровной — две стороны одной медали. Одна нападает в открытую, другая — партизанит. А я — та самая земля, на которой они ведут свои боевые действия.
***
Вадик пришёл с работы поздно. Уставший, плечи опущены, в руках — пакет с кефиром. Он всегда пил кефир, когда нервничал.
— Мама заходила? — спросил он, не глядя в глаза.
— Заходила. Окна ей мои не понравились. И заварка.
Вадик вздохнул, сел на табуретку, не снимая куртки.
— Кать, ну ты же знаешь... Она старая. Ей скучно. Ну подыграй ты ей, скажи: «Да, мамочка, окна помою, спасибо за совет». Тебе что, жалко?
— Мне не жалко, Вадик. Мне обидно. Почему я должна унижаться в собственном доме?
— В нашем доме, — поправил он. — И никто тебя не просит унижаться. Просто будь мудрее.
— Мудрее — это значит молча глотать гадости? — я почувствовала, как к горлу подступает ком. — Твоя мать меня ненавидит. А моя мама ненавидит твою. И обе они едят меня заживо!
— Ой, началось... — Вадик наконец снял куртку и полез в холодильник. — Опять женские разборки. Кать, я на работе устал как собака. Можно мне просто поесть в тишине? Без этого твоего психоанализа?
— А дети, Вадик? — вдруг выпалила я. — Твоя мать сегодня опять намекала, что я «пустоцвет».
Вадик замер с котлетой на вилке. Его лицо стало каменным.
— Мы это обсуждали. Когда Бог даст, тогда и будут.
— Бог даст или твоя мама разрешит? — съязвила я. — Она же уверена, что ты со мной «без детей останешься». Это её слова!
— Хватит! — он грохнул вилкой по тарелке. — Не смей так говорить о матери. Она за меня жизнь отдала, когда отец нас бросил. Она имеет право на мнение.
Он ушёл в комнату и включил телевизор на полную громкость. А я осталась на кухне, глядя на недоеденную котлету. Ту самую, которая «с хлебом пополам».
***
День рождения Вадика — это всегда был день национального бедствия. Потому что за одним столом должны были встретиться две стихии: Лариса Аркадьевна и Ирина Петровна.
— Ой, Лариса, — пропела свекровь, едва мама переступила порог. — Как ты... э-э... округлилась. Видать, на пенсии-то жизнь сладкая?
— Не жалуюсь, Ирочка, — мама одарила её лучезарной и смертоносной улыбкой. — Зато морщин меньше, когда лицо полное. А ты что-то совсем ссохлась. Всё за сына переживаешь? Так он в надёжных руках.
— В надёжных ли? — Ирина Петровна пригубила вино. — Вон, Вадик-то похудел. Лицо серое. Катенька, ты ему хоть витамины даёшь?
— Я ему даю любовь и покой, — встряла я, пытаясь разрядить обстановку.
— Любовь — это хорошо, — кивнула свекровь. — Но мужчине нужен наследник. Вадику скоро сорок. А в доме тишина, только кот храпит. Лариса, ты как мать, почему дочке не объяснишь, что время-то уходит?
Мама поставила бокал на стол с таким стуком, что все вздрогнули.
— А что я должна объяснять? Что твой сын, может, не так уж и старается? У моей Кати со здоровьем всё в порядке. А вот Вадик... ты его когда последний раз к врачу водила?
— Мой сын — здоровый мужчина! — взвизгнула Ирина Петровна. — У него в первом браке... ну, почти получилось! Это твоя Катька какая-то... вялая. Пастозная, как врачи говорят. Почки, небось, ни к чёрту?
— Мамы! — Вадик вскочил, опрокинув стул. — Заткнитесь обе! Сейчас же!
В комнате повисла звенящая тишина. Свекровь схватилась за сердце, мама — за сумочку.
— Ноги моей здесь больше не будет, — прошипела Ирина Петровна. — Пока эта женщина здесь командует.
— И слава богу! — крикнула ей в спину мама. — Воздух чище будет!
***
После того скандала наступило перемирие. Точнее — холодная война. Свекровь больше не приходила, но Вадик стал пропадать у неё по вечерам. Возвращался хмурый, пахнущий её пирожками и корвалолом.
— Она болеет, Катя, — говорил он, отворачиваясь к стенке. — У неё давление из-за вас подскочило.
— Из-за нас? Или из-за её собственного языка? — спрашивала я, но ответа не получала.
Я начала ловить себя на мысли, что мне... легче без него. И без мамы тоже. Мама звонила каждый день и требовала отчёта: «Ну что, он всё ещё к ней таскается? Катя, ты тряпка! Поставь условие: или я, или она!»
А я не хотела ставить условий. Я хотела просто жить. Но в нашем СНГ-шном коде это, видимо, не предусмотрено. Ты всегда должен быть «против» кого-то.
Однажды я не выдержала и поехала к Ирине Петровне сама. Без предупреждения.
Дверь открылась не сразу. Она стояла в старом халате, без своей обычной причёски. Выглядела... просто старой женщиной.
— Пришла злорадствовать? — спросила она глухо.
— Нет. Окна помыть пришла. Вы же говорили — грязные.
Она отступила назад, пропуская меня в квартиру. Мы мыли окна три часа. В полном молчании. А потом пили чай. Настоящий, крепкий.
— Знаешь, Катя... — вдруг сказала она, глядя в чистое стекло. — Я ведь её, свекровь свою, тоже ненавидела. Она меня со света сживала. А когда она умирала, я ей судно выносила и плакала. Не от любви. От того, что поняла: мы все по кругу ходим.
— Зачем тогда вы так со мной? — спросила я.
— По привычке, наверное. Думала, закаляю тебя. Чтоб ты за Вадика держалась крепче. Он ведь у меня... слабый. Весь в отца. Красивый, добрый, но пустой внутри. Ему стержень нужен. А ты — как кисель.
***
Слова свекрови про «пустоту» Вадика резанули больнее, чем все её придирки к заварке. Я начала присматриваться к мужу. И правда — он был удивительно удобным. Не спорил, не принимал решений, просто плыл по течению между двумя берегами — мамой и женой.
А потом я нашла справку. Случайно, в старой папке с документами на машину.
Вадик был бесплоден. Последствия какой-то детской инфекции. Справка была выдана ещё пять лет назад, до нашей свадьбы.
Я сидела на полу в спальне, держа этот клочок бумаги, и чувствовала, как мир рушится. Он знал. Он всё это время знал! И позволял своей матери называть меня «пустоцветом». Позволял моей маме винить его, зная, что она права.
Когда он вернулся, я не стала кричать. Я просто положила справку на стол.
— Почему? — спросила я.
Вадик побледнел. Он сел на диван, закрыв лицо руками.
— Я боялся, что ты уйдешь. Ты так хотела детей... А мама... мама не знает. Я не мог ей сказать. Для неё я — идеальный.
— И поэтому ты позволил ей уничтожать меня? — мой голос сорвался на крик. — Ты смотрел, как она втаптывает меня в грязь за то, в чём я не виновата? Вадик, ты трус!
— Катя, я люблю тебя...
— Нет, — отрезала я. — Ты любишь свой комфорт. Ты любишь, когда две женщины за тебя дерутся, а ты стоишь в сторонке и пьешь кефир.
В ту ночь я собрала вещи.
***
Прошло полгода. Я живу одна в маленькой студии. Мама сначала рвала и метала, требовала, чтобы я «вернула мужика», а потом затихла. Кажется, она нашла себе новую жертву — соседку по даче.
Ирина Петровна позвонила мне один раз.
— Катя, — сказала она непривычно тихо. — Вадик совсем сдал. Пьёт. Вернись, а? Я больше слова плохого не скажу. Окна сама мыть буду.
— Нет, Ирина Петровна, — ответила я. — Мойте свои окна сами. И сына своего сами нянчите. Я больше не играю в ваши игры.
Я вышла на балкон своей новой квартиры. Окна здесь были огромные, до пола. И абсолютно чистые — я вымыла их в первый же день.
Внизу по двору шла молодая женщина с коляской. Она что-то сердито выговаривала идущей рядом пожилой даме, а та только поджимала губы. Вечный сюжет. Бесконечный цикл неприязни, передающийся по наследству вместе с хрустальными вазами и рецептами блинов.
Я вдохнула прохладный воздух. Впервые за долгое время мне не было кисло. Мне было... никак. И это «никак» было самым прекрасным чувством на свете.
Я посмотрела на свой телефон. Пропущенный от мамы. Снова «Вальс цветов». Я не стала перезванивать. Пусть потанцует одна.
Как вы считаете, можно ли построить счастливую семью, если матери с обеих сторон находятся в состоянии открытой войны, или разрыв неизбежен?