В апреле сорок второго в вологодскую больницу доставили пожилую женщину. С эшелона её сняли вынужденно, потому что силы оставили её окончательно, и продолжать путь она уже не могла. Блокада отняла у неё всё здоровье. Женщина угасла через несколько дней в больничной палате, и никто из врачей и санитарок тогда не догадывался, что провожает в последний путь мать человека, который спустя всего семь лет изменит расстановку сил во всем мире.
Двенадцатое апреля 1942 года. Запомним эту дату.
В тот же самый день, в Казани, за сотни километров от вологодской больницы, мужчина с чёрной бородой (запущенной, отросшей за время болезни) впервые после тяжёлого воспаления лёгких вышел на работу.
Он добирался в Казань с фронта на перекладных, через забитые военными эшелонами станции. На одной из них, чтобы не подхватить сыпной тиф, ночевал на перроне при двадцатиградусном морозе, и вместо тифа получил жесточайшую пневмонию. Академик Иоффе достал ему редкий по тем временам сульфидин, и «Борода» (так коллеги уже начали его называть) выкарабкался.
Бороду, кстати, он отказался сбривать наотрез. Об этом вспоминал позже Анатолий Александров.
Мужчину звали Игорь Курчатов. Знал ли он или чувствовал, что в этот день потерял мать, сказать невозможно. Скорее всего, его известили позже.
Но кто она была, эта женщина, умершая на полпути между блокадным Ленинградом и спасением?
Читатель, вероятно, ждёт рассказа про учёных, про атомы и реакторы. Придётся его разочаровать. Чтобы понять, откуда взялся человек, переломивший ход мировой истории, надо забраться в такую глушь, куда ни один атом ещё не добирался.
...Уфимская губерния. Посёлок Симский Завод - дымный, прокопчённый, выросший вокруг железоделательного производства. Местный приходской священник Василий Антонович Остроумов жил здесь со своей семьёй тихо, как и полагалось сельскому батюшке. У него подрастала дочь Мария.
Девочку отдали в Уфимское епархиальное женское училище (других вариантов для поповны в те годы не существовало). Для поповской дочки путь обычный. Выпускницы получали звание домашней учительницы и шли преподавать в церковно-приходские школы.
Мария Остроумова так и поступила, она устроилась учительницей в Уфимское Златоустовское Никольское училище. Жалованье скромное, жизнь предсказуемая. Батюшкина дочь учит крестьянских детей грамоте, вот, собственно, и весь масштаб событий.
А потом появился землемер.
Василий Алексеевич Курчатов был из тех людей, про которых говорят «сам себя сделал». Отец его, Алексей Константинович, крепостной мастеровой из Подмосковья, выбился в казначеи Симского завода. Ценой многих лишений дал детям среднее образование, что по тем временам для бывших крепостных было подвигом.
Василий окончил Уфимское землемерное училище, получил должность помощника лесничего (жалованье невеликое, но в уральской глуши и это было кое-что) и вот, познакомился с учительницей Марией.
Они поженились, родилось трое детей, сначала Антонина, потом, в январе 1903 года, Игорь (домашние звали его Гарик), а два года спустя младший Борис.
Мария Васильевна бросила школу и целиком ушла в семью. Биограф Курчатовых, Раиса Кузнецова, описывала её как «добрую и жизнелюбивую женщину с незаурядными способностями». Она сама научила детей читать и считать ещё до всякой школы. Игорю от неё досталась красивая улыбка, а от отца крепкое сложение.
Всё шло тихо. В 1908 году семья переехала в Симбирск ради детского образования. Антонина поступила в гимназию, Гарик в подготовительный класс. Казалось, жизнь налаживается.
Но тут случилась беда.
Антонина сильно заболела, и врачи сказали, что спасти девочку может только южный климат. Медлить было нельзя. Василий Алексеевич, не раздумывая, подал рапорт начальству и буквально выбил перевод в Таврическую губернию. В 1912 году семья, сорвавшись с насиженного места, отправилась в Симферополь.
В ноябре того же года отец уже писал отчаянное прошение заведующему землеустроительными работами.
Переезд и лечение детей вогнали семью в долги, а дороговизна жизни в Крыму поставила их на грань выживания. Он просил о пособии. Кто-то из чиновников поставил резолюцию «К докладу Губернатору», но услышал ли их губернатор, неизвестно.
Чуда не произошло. Южный воздух оказался бессилен, и в январе 1913 года Антонина сгорела. Ей не исполнилось и шестнадцати.
Горе матери поймет лишь та, кто сама стояла у детской могилы. Средств на обратную дорогу не осталось, и семья оказалась заложницей обстоятельств в чужом городе. Началась бесконечная череда съемных углов: то дом Жукова, то тесный флигель на Набережной... Нищета преследовала Курчатовых, заставляя кочевать с места на место.
А Гарик между тем рос.
Вот тут, читатель, начинается та часть истории, которая заставляет задуматься, а что вообще сделало из обычного мальчишки будущего создателя сверхоружия? Гены и образование? Но какое образование в разорённом войной Крыму!
Среда была, мягко говоря, не академическая. Первая мировая добила семейный бюджет окончательно. Гарик подрабатывал с юных лет. Слесарил на заводе Тиссена (позже его переименуют в «Фиолент» - знакомое каждому симферопольцу имя), клеил афиши на рекламных тумбах и мастерил мундштуки.
Когда и этого не хватало, пилил дрова, нанимался чернорабочим на Бешуйскую железную дорогу, а по ночам сторожил кинотеатр «Лотос». Список его подработок мог бы составить отдельную газетную заметку.
А в гимназии при этом тянул на отлично по всем пятнадцати предметам.
Директор гимназии, опытный педагог Карпачинский, еще на вступительных экзаменах разглядел умного мальчика. В архивах сохранилась его пророческая фраза, сказанная родителям:
«Поверьте моему опыту, Игорь - будущий медалист».
Старый учитель не ошибся. Весной 1920 года Курчатов окончил курс блестяще, получив высшие баллы по всем дисциплинам. Заслуженную золотую медаль он так и не увидел: врангелевскому Крыму той весны было не до чеканки наград для выпускников.
Но жизнь Гарика не замыкалась на учебниках. Он с азартом гонял мяч в футбольной команде, осваивал приемы французской борьбы и выпиливал лобзиком. Был душой компании: в оркестре играл на балалайке, а дома, под собственный аккомпанемент на пианино, пел русские народные песни. Всё это при пустом желудке и рваных ботинках.
Мария Васильевна тянула семью, как могла. Учительская жилка в ней не умерла, просто перешла в другое русло. Она не давала сыновьям опуститься, следила за учёбой, подкармливала их вместе с друзьями.
Осенью 1920 года Игорь стал студентом Таврического университета. Ему невероятно повезло с наставниками: в то время там преподавали светила науки уровня Вернадского и Френкеля. Программу, рассчитанную на четыре года, Курчатов освоил досрочно всего за три, и уже летом 1923-го отправился покорять Петроград.
Мать отпустила его, и больше они почти не виделись.
Игорь учился. Петроград, «детский сад папы Иоффе» (так шутливо называли Ленинградский физтех), стремительная научная карьера, женитьба на сестре друга Кирилла Синельникова, Марине Дмитриевне.
Курчатов стремительно шёл вверх. В двадцать два года стал научным сотрудником, в двадцать семь возглавил отдел, а в тридцать один получил докторскую степень без защиты диссертации.
А что же родители?
В 1924 году отца по доносу осудили и отправили в ссылку в Башкирию. Там он трудился по специальности до 1930 года, после чего вместе с супругой, Марией Васильевной, смог переехать к сыновьям в Ленинград. Казалось, под старость всё образуется.
Но вот пришёл сорок первый год.
Девятого августа 1941-го Василий Алексеевич скончался от болезни сердца. В этот же день Игорь с Александровым прибыли в Севастополь размагничивать корабли от немецких мин. Мария Васильевна осталась одна в городе, который через считаные недели превратился в блокадный ад.
Она писала письма сыновьям. Раиса Кузнецова, много лет проработавшая в Доме-музее Курчатова, нашла эти письма в семейном архиве вдовы Бориса Курчатова.
«Я расшифровывала и перепечатывала её письма из блокадного Ленинграда, - вспоминала Кузнецова, - почти невидимые, написанные ослабевшей рукой».
Что было в этих письмах? Мы знаем только, что они существовали. Слабый почерк, тающий на бумаге, как сама жизнь старой женщины, тающей от голода в промёрзшей ленинградской квартире.
Лишь в конце февраля 1942 года появилась надежда на спасение. Вывезти Марию Васильевну взялась, по некоторым данным, её бывшая ученица, аспирантка Крицкая. Она буквально на себе переправила слабую женщину через ледяную Ладогу, по Дороге жизни. Биограф Асташенков писал, что вывезти её удалось с огромным трудом, но организм был слишком подорван.
Двенадцатого апреля она умерла. Где похоронена, неизвестно. Могилу так и не нашли.
А Игорь Васильевич в июне того же года писал кому-то из знакомых:
«Болел... Сейчас много работаю, но результаты ещё слабые... Занялся новой областью...»
Новой областью был атом. Осенью сорок второго его вызвали в Москву, двадцать восьмого сентября Сталин подписал распоряжение «Об организации работ по урану», а в феврале сорок третьего Гарик, которого мать когда-то учила читать по слогам в посёлке Симский Завод, стал научным руководителем советского атомного проекта.
А мамы уже не было на свете...
Мария Васильевна не написала ни одной научной работы и не стояла рядом с сыном, когда тот строил циклотроны и реакторы. Она так и не узнала, что 29 августа 1949 года над семипалатинской степью встал атомный гриб и Лаврентий Берия, не стесняясь, расцеловал бородатого Курчатова прямо на полигоне.
Всё, что она сделала, она сделала гораздо раньше. В нищете и горе, посреди вечных переездов по чужим квартирам, считая крохи и подкармливая чужих мальчишек вместе со своими. Учила читать и считать, не давала бросить гимназию, отпустила в Петроград, когда ему было двадцать и писала из блокадного Ленинграда письма, которые он, может быть, потом получил, а может быть, и нет.
Сегодня в Москве работает Курчатовский институт, в Курской области стоит город Курчатов, а 104-й элемент периодической таблицы одно время назывался курчатовием. Портрет Игоря Васильевича висит в десятках музеев от Москвы до Семипалатинска.
А вот могилы Марии Васильевны Остроумовой на вологодском кладбище так никто и не нашёл.