— Может поешь? Я сырники сделал.
Инга передернула плечом, будто хотела сбросить его руку. Обняв саму себя, она смотрела только в окно на противный весенний дождь. И думала о той, кого больше нет и не будет. Крупные капли собирались на тонких вишневых ветках и, оттягивая их книзу, срывались. И слезы, стекая у Инги по щекам, тоже срывались - на пол. И она, и ветки вишни, от всего этого вздрагивали одновременно. Муж сейчас был лишним со своими теплыми сырниками, он мешал.
— Не хочу. Позже, - сказала она, чуть похрипывая.
Прошел год с того дня, как не стало мамы, но Инга всё никак не могла смириться. Когда это случилось, ей исполнилось всего двадцать три года, и мама была самым близким человеком. В её жизнь приходили новые люди, события, сменялись сезоны на планете Земля, но горе её не умалялось. Любое воспоминание, любая вещь напоминала ей маму и сразу подступали слезы. Слишком она была не готова к такой потере.
Она знала, на кого стала похожа. На выцветшую фотографию самой себя. Ей до сих пор чудился в ванной запах маминых духов, и тогда желудок сковывало клубком тошноты. Она здесь? Ее душа где-то рядом? Инга оборачивалась, смотрела по сторонам… «Мама?» - говорила она в пустоту. Или случайная мелодия из раскрытого окна чьего-то автомобиля — и сердце останавливалось, потому что эту песню мама часто зачинала в порыве нежности по отношению к коту: увидев, как он сладко вылизывается, она подхватывала его, «оскверняла» только что вылизанную шерсть и, почесывая животному пузо, пела влюбленным голосом: «О, Боже, какой мужчина, я хочу от тебя…»
— Инга. — Костя снова вошёл в комнату и встал у неё за спиной. Его руки легли ей на плечи, тёплые, живые. — Ну прошу тебя. Год почти прошёл. Мама бы не хотела видеть тебя такой.
Она резко сбросила его руки. Слишком резко. Сказала то, что говорила уже сотню раз:
— Откуда тебе знать, чего бы она хотела? Ты её почти не знал! Ты думаешь, если пройдёт год, два, пять — что-то изменится? Её просто нет! Понимаешь? Нет! И никогда не будет!
Он развернулся и вышел, осторожно прикрыв дверь, чтобы не хлопнуть.
Она осталась одна. Подошла к трюмо. Расчёска, которой пользовалась еще мама. Набор для шитья. Флакон с парфюмом. Слёзы хлынули вновь. Так она и уснула. Задремала точнее.
И приснился ей сон. Он был соткан из белого света, лившегося из окна, и странной, зыбкой тишины. Там была река, Инга это точно запомнила. Из тумана реки, из белизны густого тумана, медленно и плавно, начала проступать тень. Не страшная, не пугающая, а мягкая, словно сотканная из серого света. У тени не было чётких черт. Тень сделала шаг вперёд, и воздух вокруг дрогнул. Тишина стала звенящей. Инга хотела спросить: «что ты такое?», но тело не слушалось, язык онемел.
И тогда раздался голос. Ласковый и высокий, он шёл отовсюду и ниоткуда, он проникал прямо в голову и в сердце.
— Хватит плакать о ней, — сказал голос. В нём не было упрёка, только бесконечная нежность и спокойная, уверенная сила. — Хватит, моя хорошая. Она уже родилась.
Проснувшись резко, Инга долго смотрела в потолок и перебирала в памяти тот голос: «Она уже родилась». И чем больше дней проходило, тем навязчивее становилась мысль: а где? Где она? Кто она?
Ответ пришёл через месяц. Снова сон. Но теперь не было ни тумана, ни белой пустоты — была обычная комната, залитая солнечным светом. Детская кроватка с высокими бортиками, над ней крутилась карусель с пластмассовыми зайцами. Инга стояла в углу и смотрела.
В кроватке лежали две девочки. Совершенно одинаковые — одинаковые пухлые щёки, одинаковые светлые пушковые волосики, одинаковые голубые глаза. Близняшки. Одна спала, причмокивая во сне. А вторая — вдруг открыла глаза и уставилась прямо на Ингу.
Инга вздрогнула, хотела отступить, но ноги не слушались. А девочка — она улыбнулась. Беззубой, младенческой, но такой тёплой улыбкой, что у Инги защипало в носу. Девочка словно узнала ее. Ребёнок засучил ножками, замахал ручками, будто пытаясь дотянуться, и тоненько запищал от восторга.
— Что ты там увидела, маленькая? — в комнату вошла женщина, молодая, усталая, с мокрым полотенцем на плече. Она наклонилась к кроватке, заглянула туда, куда смотрела девочка. — Ничего же нет. Солнечный зайчик, что ли?
Девочка перевела взгляд на мать, потом снова на Ингу — и засмеялась. Звонко, счастливо, заливисто.
Инга проснулась с мокрыми щеками. Сердце колотилось где-то в горле.
С тех пор это повторялось. Не часто — раз в два-три месяца, иногда реже. Инга никогда не знала, когда придёт сон, но ждала его как чуда.
Девочка росла. Вот она уже сидит, вот пытается встать в кроватке, ухватившись за бортик. Всё так же, заметив Ингу, она бросала свои игрушки, тянула ручки и лепетала что-то радостное, понятное только ей одной. Вторая девочка, её сестра, иногда тоже смотрела в сторону Инги, но равнодушно, скользящим взглядом, и тут же отворачивалась к погремушкам.
Мама девочек — Инга узнала, что её зовут Лена, потому что во сне все разговоры были слышны — частенько ворчала:
— Ну что ты опять в угол смотришь? Там домовенок, что ли? Или зайчики? Ох, фантазёрка ты моя...
А девочка росла. Вот ей уже год — она делает первые шаги по ковру, смешно расставив руки. Увидев Ингу, она тут же меняет траекторию и топает прямо на неё, но врезается в шкаф и хнычет. Лена подхватывает дочку на руки:
— Алина! Аля! Ну что ты, глупышка, в шкаф полезла? Там же нет никого.
Девочка вертит головой, ищет Ингу глазами, а Инга стоит в двух шагах, прижав ладонь ко рту, чтобы не разрыдаться. Аля! В сокращении звучит также, как имя мамы! Маму звали Алла, но по-домашнему все обращались к ней «Аля».
Когда девочке исполнилось года три, она научилась хитрить. Теперь, сама ища Ингу, она не бежала к ней открыто, а подходила к шкафу — к тому самому, большому, платяному, — приоткрывала дверцу и забиралась внутрь, в ворох одеял и маминых кофт. И оттуда, из полумрака, смотрела на Ингу. Смотрела своими огромными серыми глазами — Инга только сейчас заметила, что глаза у неё не голубые, а именно серые, с тёплым карим отливом, совсем как у мамы.
— Ты опять в шкаф залезла? — Лена заглядывала внутрь. — Сколько раз говорить: не надо там сидеть, пыльно же! А ну вылезай!
Аля послушно вылезала, но перед этим быстро-быстро шептала Инге:
— Ты приходи. Только тихо. А то мама ругается.
Инга кивала. Ей казалось, что девочка её видит и слышит.
Однажды, когда девочке было уже лет пять, сон пришёл тревожный. Инга выглянула из того же шкафа, но девочка не лезла внутрь, а сидела на ковре, надув губы, и смотрела исподлобья.
— Ты чего? — спросила Инга шёпотом.
— Ты не приходи больше, — буркнула девочка, ковыряя пальцем ворс ковра. — Мама говорит, что я с кем-то разговариваю. А там никого нет. Она говорит, что это плохо. Что к доктору поведёт, если я не перестану.
У Инги оборвалось сердце.
— Но ты же меня видишь? — спросила она тихо.
Аля подняла глаза — в них стояли слёзы.
— Вижу. Ты добрая. Ты тёплая. Но маме не говори, ладно? А то доктор будет уколы делать.
Она встала, подошла к шкафу, быстро приоткрыла дверцу и юркнула внутрь. И оттуда, из темноты, одними губами прошептала:
— Я тебя всё равно люблю.
Инга проснулась в три часа ночи и долго сидела на кровати, обхватив колени руками. Костя спал рядом, мирно посапывая. За окном шумел ночной город.
Пять лет. Пять лет этих снов. Девочка росла и менялась… Наверное. Сны прекратились. Инга многое успела узнать о ней: о том, что вкуснее — мороженое или вафли, о том, что сестра ябедничает, о том, что папа обещал купить велосипед. Инга знала про неё всё: что она боится грозы, что любит рисовать красками, что тайком кормит дворовую кошку сметаной. И хотя сны прекратились, с каждым годом, с каждым пустым сном без нее, желание увидеть девочку наяву становилось сильнее. Увидеть вживую. Дотронуться. Услышать её голос не в зыбкой тишине сновидения, а здесь, в настоящем мире.
Однажды, когда девочке должно было исполниться семь, Инга не выдержала. Она встала на колени прямо у кровати, сложила руки и прошептала в темноту:
— Господи, если Ты есть, если всё это не просто так... Дай мне встретить её. Дай мне узнать её, когда я увижу. Дай мне сердцем понять, что это она — моя мама. Я ничего больше не прошу. Только это.
Инга не торопила события. Семь лет научили её терпению и тихой радости ожидания. Она жила обычной жизнью — работала, встречалась с подругами, иногда ссорилась с Костей и мирилась. Девочка Аля росла где-то там, в неведомой Инге реальности, и этого было достаточно. Почти достаточно. Детей они не спешили заводить, зато появились в их жизни две маленьких собачки: одну им подарили, а другую нашли на улице.
Однажды, в начале июля, Костя предложил:
— А давай на море махнём?
— С собаками?
— С собаками. Погода шикарная, люди вовсю уже купаются.
Инга согласилась сразу. Она любила море — шумное, бескрайнее, пахнущее водорослями и свободой. Собрали сумки, загрузили в машину двух мелких собачонок — Джеку и Фантика, вечно тявкающих и путающихся под ногами, и отправились.
Парковка у пляжа была забита. Костя долго кружил, высматривая место, наконец приткнулся на самом краю, под раскидистым деревом. Инга вылезла из машины, разминая затёкшую спину, и открыла заднюю дверь, чтобы достать переноски. Джек уже скулил и скрёбся в решётку, требуя свободы.
— Сейчас, сейчас, мои хорошие, — приговаривала Инга, откидывая крышку первой переноски.
Джек вылетел пулей, за ним Фантик. Они завертелись под ногами, обнюхивая асфальт, колёса соседних машин и друг друга. Инга засмеялась:
— Костя, держи их, а то убегут!
Костя возился в багажнике, доставая пляжный зонт и сумку-холодильник. Инга присела на корточки, пытаясь ухватить Фантика за ошейник, как вдруг услышала звонкие детские голоса:
— Ой, смотри, собачки! Маленькие такие!
Инга подняла голову. Рядом, буквально в двух метрах, остановилась белая машина. Из неё уже выскочили две девчушки — совершенно одинаковые, в одинаковых розовых панамках и одинаковых цветных купальниках. Близняшки.
Девочки подбежали к собакам, присели на корточки и наперебой затараторили:
— Какие смешные! А как их зовут? А они кусаются? А можно погладить?
Они обе были похожи — светлые волосы, торчащие из-под панамок, веснушки на курносых носиках, серые глаза. Серые глаза. У обеих. Инга смотрела на них и пыталась припомнить что-то. Но ничего особенного на ум не приходило. Просто дети. Просто близняшки, которых много.
— Это Джек, а это Фантик, — ответила Инга, улыбнувшись. — Они добрые, можно гладить.
Девочки тут же принялись тискать собачек, наперебой выкрикивая:
— Джек! Джек, смотри на меня! А Фантик лохматый, как наша игрушка!
Из машины вышли родители — молодая женщина в широкополой шляпе и мужчина с большим пляжным зонтом.
— Девочки, не приставайте к людям! — крикнула женщина, но беззлобно, скорее для порядка.
— Мы не пристаём, мы собак гладим! — отозвалась одна из близняшек, та, что была чуть смелее.
Костя вышел из-за машины с сумкой через плечо, улыбнулся:
— Ничего страшного, мы любим детей. И собаки любят.
Мужчина подошёл ближе, кивнул Косте:
— Красивые собачки. Порода какая?
— Помесь тойтерьера с неизвестно чем, — рассмеялся Костя. — Дворянского происхождения, но любимые.
Женщина в шляпе тоже подошла, улыбнулась Инге:
— Вы надолго? Мы тут на весь день. Девочки так обрадовались собачкам, теперь не оттащишь.
Инга пожала плечами:
— Мы тоже на весь день. Может, ещё увидимся.
— Давайте на пляже встретимся! — вдруг предложила одна из девочек, та, с более живым, подвижным лицом. — Вы где сядете?
— Мы обычно ближе к воде, — ответил Костя. — Но пляж большой, не факт, что найдём друг друга.
— Найдём! — уверенно заявила девочка. — Я запомнила ваш зонтик.
— Хорошо, — засмеялась Инга. — Тогда до встречи.
Родители увели девочек к морю. Инга смотрела им вслед — две одинаковые фигурки в розовых панамках, две светлые головы, болтающие без умолку. Обычные дети.
Пляж был огромный — километров пять, не меньше. Песок, люди, зонты, полотенца, крики чаек и детский визг. Они прошли довольно далеко от входа, туда, где народу поменьше, расстелили покрывало, воткнули зонт, выпустили собак с поводков. Джек и Фантик сразу устроили возню у кромки воды, облаивая волны и подпрыгивая от восторга.
— Хорошо, — выдохнула Инга, закрыв глаза и подставив лицо солнцу. — Очень хорошо.
Она почти забыла про близняшек, но через час услышала за спиной знакомый голосок:
— Здрасьте! А мы вас нашли!
Она обернулась. На краю покрывала стояли две девочки в розовых панамках, чуть запыхавшиеся, раскрасневшиеся от бега по горячему песку. Та, что посмелее, улыбалась во весь рот. Вторая, чуть более застенчивая, переминалась с ноги на ногу и косилась на собак.
— Ого, — Костя приподнялся на локте. — Вы серьёзно нас искали? Весь пляж прошли?
— Ага! — кивнула смелая. — Мы шли-шли и увидели Джека! Он бегал у воды, и мы сразу поняли, что это вы. Можно у вас посидеть немножко? У наших там знакомые, взрослые разговаривают, а нам скучно. А у вас собачки.
— И мама с папой не будут волноваться? — спросила Инга, садясь и поправляя купальник.
— Не, они рядом, вон там, - она указала в сторону и Инга узнала в толпе родителей девочек. Их мама следила за ними.
Вторая девочка всё молчала, но смотрела на Ингу. Смотрела пристально, чуть склонив голову набок, будто пыталась что-то вспомнить. Инга поймала этот взгляд и замерла. Сердце пропустило удар, потом забилось часто-часто, как птица в клетке. Но Инга еще не понимала почему.
— Ну садитесь, раз пришли, — Костя подвинулся, освобождая место на покрывале. — Как вас зовут?
— Я Алиса, — бойко ответила смелая и ткнула пальцем в сестру. — А это Алина, но мы ее Алей зовём.
И здесь в голове у Инги прозвучало: ТУ-ДУ-ДУМ! И пересохло в горле.
— Вы голодные? — спросила Инга, всё ещё не в силах оторвать взгляд от Али. Та тоже смотрела на неё так пристально, так знакомо.
— Не-а, — мотнула головой Алиса. — Мы завтракали.
— А если попкорн?
— Да!
— А вы откуда приехали? — спросил Костя, жуя бутерброд.
— Из Москвы, — ответила Алиса с гордостью, заталкивая в рот горсть попкорна. —А вы?
— А мы почти местные, — Костя кивнул в сторону, за горы. — Там живем, в трех часах езды.
— У вас море есть всегда, — мечтательно протянула Аля. — А у нас нет. Я так люблю море. Мы только летом приезжаем.
Она говорила и не сводила глаз с Инги. И Инга смотрела на неё — на этот знакомый разрез глаз, на ямочку на подбородке, на то, как она склоняет голову к плечу, когда слушает. Мама так делала. Всегда. Инга вдруг почувствовала, как по щеке покатилась слеза, и быстро отвернулась, делая вид, что поправляет полотенце.
— А вы зачем собачек взяли? — спросила Алиса, облизывая пальцы. — Они же маленькие, их в море нельзя, наверное?
— Можно, но недалеко, — Костя потрепал Фантика по голове. — Они плавать умеют, но боятся.
— А мы умеем! — Алиса вскочила. — Нас папа учил! Аля, пойдём в воду?
— Потом, — отмахнулась Аля. Она пододвинулась ближе к Инге, почти вплотную, и прильнула к её плечу. — Можно я тут посижу? А то солнце глаза слепит.
Инга кивнула, боясь заговорить, чтобы не выдать дрожи в голосе. Аля прижалась к ней тёплым, влажным от жары плечом, и Инге чудилось как бьётся её маленькое сердечко. Бьётся вновь, побеждая законы жизни и смерти.
— А у вас есть дети? — спросила Аля, подняв голову и глядя Инге прямо в глаза.
— Нет, — выдохнула Инга. — Нет пока.
— А почему? — Аля наморщила лоб. — Вы же уже большая. И добрая. У вас должны быть дети.
Инга улыбнулась сквозь слёзы, которые уже не могла сдерживать:
— Наверное, ещё будут.
— Хорошо, — серьёзно кивнула Аля и снова прижалась к её плечу. — Вы их любите сильно-сильно, ладно? Как моя мама меня.
— Обязательно, — прошептала Инга, гладя девочку по светлым волосам. — Обязательно буду любить.
Алиса тем временем уже познакомилась со всеми окрестными детьми и носилась вдоль кромки воды, поднимая тучи брызг. Костя лениво переворачивался с боку на бок.
— А что ты любишь? — спросила Инга тихо, чтобы не спугнуть эту хрупкую близость. — Кроме моря.
— Мороженое люблю, — задумалась Аля. — И рисовать, но только не красками. И чтобы мне читали на ночь. Мама читает, а папа иногда. А бабушка сказки рассказывает, свои. И я тоже сказки придумываю.
— Про что?
— Про всякое. Про девочку, которая потерялась и искала дом. А потом нашла, но не тот, который потеряла, а новый. И ей было так хорошо в этом новом, что со временем она забыла о старом, где было еще лучше.
Аля помолчала, потом подняла голову и серьёзно посмотрела на Ингу:
—Я скоро вырасту и совсем всё забуду.
— Что забудешь? — у Инги перехватило горло.
— Ну... — Аля замялась. — Не знаю. Что-то важное. Мне кажется, я вас где-то видела. Давно. Очень-очень давно. Будто во сне. Или может мы все же встречались?
Инга молчала, боясь расплакаться. Она только крепче прижала девочку к себе и поцеловала в макушку. От волос пахло солнцем и морем.
— Аля! Алиса! — донёсся откуда-то издалека женский голос.
Девочка вздрогнула, напряглась.
— Это нас мама зовёт, — вздохнула она, но не сдвинулась с места. — Не хочу уходить.
— Аля! — голос приближался.
По пляжу, щурясь от солнца, шла та самая женщина в широкополой шляпе. Увидев девочек, она ускорила шаг.
—Девочки, мы уже уезжаем! Папа машину подогнал, пора собираться. Бегом!
— Ма-ам, ну ещё чуть-чуть! — заныла подбежавшая Алиса. — Мы с собачками играем!
— В другой раз, — женщина была непреклонна.
Аля медленно поднялась с покрывала. Посмотрела на Ингу снизу вверх, и в её глазах стояла такая тоска, такая недетская, неприкрытая печаль, что Инга едва сдержалась, чтобы не схватить её и не прижать к себе навсегда.
— Спасибо вам за все, — вежливо сказала Алиса, дёргая сестру за руку. — И за собачек. Пока, Джек! Пока, Фантик!
— Пока, девочки, — Костя помахал рукой. — Приезжайте ещё.
Аля не двигалась. Она стояла и смотрела на Ингу, и та видела, как дрожат её губы.
— Ну же, Аля, — мама взяла её за руку. — Скажи до свидания.
Аля шагнула ближе к Инге, приподнялась на цыпочки и вдруг обхватила её за шею худенькими руками. Прижалась на секунду, потом отстранилась и сказала тихо, но твёрдо:
— Я так не хочу уходить от тебя.
Инга почувствовала, как мир вокруг покачнулся. В этом "тебя" не было чужой тёти, случайной знакомой на пляже. В нём было что-то резко близкое, связывающее их крепче любых уз.
— Я тоже, — прошептала Инга, сдерживая слёзы. — Я тоже не хочу, чтобы ты уходила.
Аля отпустила Ингу, сделала шаг, другой, потом обернулась и улыбнулась — светло, открыто, обещающе. И побежала за сестрой и мамой, то и дело оглядываясь, пока не скрылась за песчаным холмом.
Инга долго сидела неподвижно, глядя на пустой горизонт. По щекам текли слёзы, но впервые за семь лет это были не слёзы потери, а слёзы благодарности.
— Это она, — сказала Инга вслух, не оборачиваясь к Косте. — Та девочка. Аля. Это моя мама. Я не знаю как объяснить, чтобы не показаться сумасшедшей…
Он завозился, сел рядом, обнял за плечи.
— Я знаю, — сказал он просто.
Инга повернула к нему мокрое лицо:
— Знаешь?
— Я смотрел на вас, — Костя пожал плечами. — Выглядели вы как люди, которые всегда знали друг друга. С первого взгляда. Я ещё подумал: так не бывает с чужими. А потом она сказала "от тебя", а не "от вас"... И я понял... — Он помолчал. — Странно, да? Но я ни капельки не удивился.
Инга уткнулась лицом ему в плечо и разрыдалась — громко, навзрыд, освобождаясь от семи лет боли, семи лет ожидания, семи лет надежды. Костя гладил её по голове и молчал, потому что слова были не нужны.
Вечером, лёжа в гостиничном номере под шум прибоя, Инга смотрела в потолок и улыбалась.
— Спасибо, — прошептала она в темноту. — Спасибо Тебе.
Она не знала точно, кому благодарна — Богу, судьбе, или тому неведомому, что управляет жизнями и снами. Но внутри разливалось тепло, которого она не чувствовала уже много лет.