Катя стояла у плиты и помешивала борщ, когда услышала, как хлопнула входная дверь. Андрей пришёл раньше обычного — она поняла это по тяжёлым, нервным шагам в прихожей. Так он ходил только когда побывал у матери.
— Катя! — крикнул он ещё из коридора.
— На кухне, — отозвалась она, не оборачиваясь.
Он вошёл и остановился в дверях. Она почувствовала его взгляд на спине — тот самый взгляд, который она за три года научилась читать как открытую книгу. Что-то случилось. Что-то, что он уже успел обдумать по дороге и теперь готов преподнести ей как решённое дело.
— Нам нужно поговорить, — сказал он.
— Ужин через двадцать минут.
— Сейчас.
Катя выключила конфорку, положила ложку на подставку и повернулась. Андрей стоял в дверях — рослый, светловолосый, с тем выражением лица, которое она про себя называла «мамина миссия». Взгляд чуть виноватый, но уже заранее защищающийся. Подбородок поднят. Он уже решил, что прав.
— Слушаю, — сказала она спокойно.
— Мама в истерике, — начал он. — Она же чётко сказала: каждый месяц ты должна отдавать ей свою зарплату!
Катя не пошевелилась. Просто смотрела на него. Секунду. Две. Три.
— Повтори, — произнесла она наконец.
— Ты прекрасно слышала.
— Андрей, я хочу убедиться, что правильно тебя поняла. Твоя мать считает, что я должна каждый месяц отдавать ей свою зарплату?
— Она объяснила, почему. Ты же знаешь — она помогла нам с первоначальным взносом по ипотеке. Это был её вклад в семью. И теперь она хочет, чтобы ты вносила свой. Чтобы всё было справедливо.
— Справедливо, — повторила Катя тихо.
— Катя, не делай такое лицо.
— Какое лицо?
— Вот это. Как будто я сказал что-то дикое.
— А разве нет?
Андрей шагнул в кухню, прошёл к столу, сел на стул и сцепил руки. Жест человека, который готовится к долгому разговору и заранее выстроил свою аргументацию.
— Мама потратила на нас четыреста тысяч. Это её накопления. Она работала всю жизнь, откладывала — и отдала нам, потому что мы семья. Она не просит вернуть деньги. Она просит, чтобы ты помогала ей ежемесячно. Это другое.
— Это не другое, — сказала Катя. — Это то же самое. Только растянутое во времени.
— Ты всё упрощаешь.
— Я называю вещи своими именами. Она хочет мою зарплату. Всю?
Андрей на секунду замялся.
— Она сказала — всю.
— Андрей.
— Что?
— Ты слышишь себя?
Он встал, прошёлся по кухне.
— Катя, я понимаю, что это звучит неожиданно. Но подумай с её точки зрения. Она вложила деньги в нашу семью. В наш дом. Мы живём в этой квартире. А ты каждый месяц тратишь свою зарплату на что? На одежду, на кафе с подругами, на какие-то курсы…
— На еду, — перебила Катя. — На продукты. На бытовую химию. На твои таблетки от давления, которые ты забываешь покупать. На подарки твоей матери на каждый праздник. На репетитора по английскому для Миши — твоего племянника, которому мы платим уже второй год, потому что твоя сестра «временно в сложной ситуации».
В кухне стало тихо.
— Это другое, — сказал он после паузы, но уже не так уверенно.
— Андрей. Я зарабатываю пятьдесят две тысячи. Из них восемь уходит на продукты. Три — на коммунальные услуги, потому что мы так договорились делить. Две — на репетитора Миши. Одна пятьсот — на подарки твоей матери, только за прошлый год, я считала. Что останется, если я отдам ей всё?
— Я зарабатываю достаточно, чтобы ты ни в чём не нуждалась, — сказал он.
— То есть я буду зарабатывать и отдавать чужому человеку, а сама жить на твоё содержание?
— Мама не чужой человек!
— Для меня — не родная. Я её не выбирала. Я выбирала тебя.
Андрей провёл рукой по волосам — жест растерянности, которую он пытался скрыть.
— Она расстроена. Она плакала. Я не могу смотреть, как ей плохо.
— А как мне? — спросила Катя просто и без надрыва. — Ты можешь смотреть, как плохо мне?
— Тебе сейчас не плохо. Ты просто злишься.
— Андрей, мне предложили стать донором дохода для твоей матери. Это немного другое, чем злость.
Он снова сел. Посмотрел на неё иначе — уже чуть менее уверенно, с той ноткой растерянности, которая у него появлялась, когда он чувствовал, что логика уходит у него из-под ног.
— Она сказала, что если ты откажешься — значит, ты не считаешь нашу семью своей.
— Я не считаю её своей семьёй? — переспросила Катя. — Или я не считаю, что должна финансировать чужую мать из собственного кармана?
— Она не чужая!
— Хорошо. Скажи мне, Андрей. Твой отец жив?
— Ты же знаешь, что жив.
— Он работает?
— Ну, на пенсии, но подрабатывает.
— Она попросила его отдавать ей пенсию?
Молчание.
— Она попросила твою сестру отдавать ей зарплату?
— Сестра сейчас не работает.
— А когда работала?
Андрей смотрел в стол.
— Это разные ситуации.
— Расскажи мне, чем они разные.
— Катя…
— Нет, правда. Я хочу понять. Объясни мне, почему именно я должна отдавать свою зарплату твоей матери, а не ты свою, не твой отец своё пособие, не твоя сестра своё пособие по безработице. Почему я?
Андрей молчал долго. Потом поднял взгляд.
— Потому что она так решила.
Катя кивнула медленно.
— Понятно, — сказала она. — Значит, так.
Она взяла со стола телефон, посмотрела на экран и положила обратно.
— Я не буду отдавать твоей матери свою зарплату. Ни всю, ни половину, ни часть. Ни сейчас, ни потом.
— Катя…
— Дай договорить. Если хочешь помочь матери финансово — пожалуйста. Это твоё право. Из своего дохода, сколько считаешь нужным. Я не буду возражать и не буду спрашивать. Но это будут твои деньги, а не мои. Мои деньги — мои.
— Ты понимаешь, что она обидится?
— Она уже обиделась. Она в истерике — ты сам сказал. Это случилось ещё до того, как я ответила. Так что мой отказ ничего не изменит.
— Она думала, что ты согласишься.
— Почему?
Андрей снова замолчал. Катя смотрела на него и понимала, что вот сейчас он скажет что-то важное. Что-то, что, возможно, и есть настоящий ответ на всё это.
— Она думала... что ты не посмеешь сказать нет.
Тишина в кухне стала другой — плотной, неудобной.
— Не посмею, — повторила Катя.
— Ты же знаешь, какой у неё характер. Она умеет давить. Она умеет так сделать, что человек чувствует себя виноватым.
— Я знаю. Я три года это наблюдаю.
— Вот именно. Ты знаешь. Поэтому она и рассчитывала, что ты…
— Что я прогнусь.
— Я не это хотел сказать.
— Но именно это имел в виду.
Андрей встал, подошёл к окну. За стеклом был поздний февральский вечер — тёмный, снежный, с оранжевыми пятнами фонарей.
— Катя, я не хочу быть между вами.
— Ты уже между нами. Ты пришёл домой и передал мне её ультиматум. Ты уже выбрал сторону — просто делаешь вид, что нет.
— Это не ультиматум.
— «Каждый месяц ты должна отдавать ей свою зарплату». Андрей, как это ещё называется?
Он обернулся. Посмотрел на неё с тем выражением, которое она давно расшифровала: он злился — на мать, на ситуацию, на себя — но злость искала выход, и проще всего было направить её на Катю.
— Ты могла бы поговорить с ней сама. Объяснить. По-человечески.
— Я пыталась говорить с ней по-человечески три года. Результат — она в истерике из-за того, что я не отдаю ей зарплату.
— Ты слишком категорична.
— Нет. Я просто наконец говорю то, что думаю, вместо того чтобы улыбаться и сглаживать. Мне надоело сглаживать.
Андрей вернулся к столу, сел. Долго смотрел на скатерть.
— Что мне ей сказать?
— Правду. Что я не буду этого делать.
— Она позвонит опять. Она будет давить.
— Пусть давит. На тебя. Ты её сын. Это твоя задача — выстраивать границы со своей матерью. Не моя.
— Легко говорить.
— Андрей. — Катя подошла ближе, остановилась напротив него. — Я понимаю, что с ней сложно. Я понимаю, что ты вырос в этом и привык. Что для тебя её истерики — это нормальный способ общения, потому что он всегда работал. Но я в это не вхожу. Я не часть этой системы.
— Ты моя жена.
— Именно. Жена. Не источник дохода для твоей матери.
Он долго молчал.
— Ты её ненавидишь, — сказал он наконец.
— Нет. Я устала от неё. Это другое.
— Для неё это одно и то же.
— Вот это, — сказала Катя, — и есть проблема. Она считает, что если человек не делает всё, что она хочет, — значит, ненавидит. Это не нормально. И ты это знаешь. Просто не хочешь признавать.
Андрей поднялся, снова прошёлся по кухне. Остановился у холодильника, посмотрел на магниты, которые они привозили из каждой поездки — Прага, Казань, Сочи, Питер. Три года совместной жизни в этих маленьких сувенирах.
— Мы поехали к ней на прошлой неделе, — сказал он тихо. — Она опять заговорила про квартиру. Что вложила деньги, что теперь по сути это её квартира, что она имеет право знать, как тратятся деньги в семье.
— Я слышала этот разговор.
— Ты ушла на кухню.
— Потому что знала — если останусь, скажу то, о чём потом пожалею. Или не пожалею, но будет хуже.
— Катя, она просто боится. Ей шестьдесят три. Она боится быть ненужной. Боится, что мы живём своей жизнью и она нам безразлична.
— Андрей, я понимаю это. Правда. Мне её не жалко — в смысле, мне не безразлично её одиночество. Но это не решается тем, что я отдаю ей зарплату. Это вообще не про деньги.
— А про что?
— Про контроль. Она хочет контролировать нашу жизнь. Пока она держит нас финансово — мы зависимы. Пока я отдаю ей деньги — она может считать, что руководит семьёй. Вот и всё.
Андрей смотрел на неё. Потом медленно кивнул.
— Я знаю, — сказал он тихо.
— Что?
— Я знаю, что ты права. — Он провёл рукой по лицу. — Я знаю, что она перегибает. Я знаю, что это ненормально. Я просто... не знаю, как с ней разговаривать. Я всю жизнь не знал.
Катя помолчала.
— Это честно, — сказала она наконец.
— Она умеет сделать так, что я чувствую себя виноватым. Всегда. С детства. Чтобы ни случилось — виноват я. Или должен что-то исправить. Или кого-то убедить. Вот и сегодня — она плакала, говорила, что мы её бросили, что она всё отдала нам, а мы... И я поехал домой с этим. Поехал говорить тебе.
— То есть ты пришёл не потому, что сам считаешь, что я должна отдавать ей зарплату?
Долгая пауза.
— Нет, — сказал он. — Нет, я так не считаю. Это... это дикость. Я понимаю.
— Тогда зачем пришёл с этим?
— Потому что не знал, что ей ответить. Легче было передать тебе, а потом сказать ей, что говорил с тобой. Что пытался. Что ты против. Что ничего не вышло.
Катя смотрела на него долго.
— Ты хотел использовать меня как щит.
— Да. — Он опустил взгляд. — Это трусость. Я знаю.
— По крайней мере, ты это признаёшь.
— Катя, я не умею с ней. Я никогда не умел. Отец тоже не умел — он просто замолкал и уходил в гараж. Я пытаюсь иначе, но у меня не выходит.
— Андрей. — Катя снова подошла к плите, включила конфорку, взяла ложку. Движения были спокойными, обдуманными. — Я не прошу тебя порвать с матерью. Я не прошу тебя выбирать. Но я прошу тебя выстроить границу. Одну. Чёткую. Что наши финансы — наше дело. Что моя зарплата — моя. Что ты любишь её и готов помогать — в разумных пределах, из своего кармана. Но что вот это — невозможно.
— Она не примет.
— Она примет, если ты не будешь отступать.
— Она будет плакать.
— Пусть плачет. Слёзы не аргумент.
— Для меня — аргумент. Всегда был.
— Я знаю. — Катя говорила мягко, без упрёка. — Именно поэтому она и плачет. Потому что это работает. И будет работать, пока ты позволяешь.
Андрей долго сидел молча. Борщ снова начал закипать — Катя убавила огонь, накрыла крышкой.
— Что мне ей сказать? — спросил он наконец. — Конкретно. Слово в слово.
— Скажи: «Мама, Катя не будет отдавать тебе зарплату. Это не обсуждается. Если хочешь, я буду помогать тебе сам, иногда, по возможности. Но контролировать нашу семью ты не будешь».
— Она скажет, что я изменился. Что ты меня изменила.
— Ты изменился. Ты вырос. Это нормально.
— Она так не считает.
— Андрей, — сказала Катя спокойно. — Твоей матери не нравятся изменения в тебе. Но ты живёшь свою жизнь, не её. Это не предательство.
Он встал. Снял пиджак, повесил на спинку стула. Расстегнул верхнюю пуговицу рубашки. Стал чуть менее напряжённым — будто что-то отпустило.
— Позвони ей сегодня, — сказала Катя.
— Сейчас?
— Да, прямо сейчас. Пока сам понимаешь, что это было неправильно. Завтра она позвонит сама, снова заплачет, и ты снова не будешь знать, что сказать.
— А если она не захочет разговаривать?
— Тогда не захочет. Это её выбор.
Андрей кивнул. Не уверенно, но кивнул.
— Ужин через десять минут, — сказала Катя. — Помой руки.
Он улыбнулся — немного, едва заметно. Та улыбка, которую она знала лучше других.
— Катя.
— Что?
— Я не должен был приходить с этим так. Без предупреждения. Как ультиматум.
— Нет, не должен.
— Прости.
Она посмотрела на него. Кивнула.
— Иди мой руки.
Он вышел из кухни. Катя помешала борщ, убавила огонь и выдохнула.
В коридоре послышался звук воды — он мыл руки. Потом тихие шаги. Потом звук набираемого номера.
— Мама, — услышала она его голос из комнаты. — Мне нужно тебе кое-что сказать. Да, важное. Нет, подожди. Послушай меня.
Катя накрыла кастрюлю крышкой и стала нарезать хлеб.
За окном продолжался февраль — тёмный, холодный, с редким снегом. Обычный вечер. Обычная кухня. И разговор, который, возможно, давно уже нужно было случиться.
Она не слушала, что он говорит. Просто слышала тон — ровный, без привычного виноватого заискивания. Чуть напряжённый, но твёрдый.
Этого пока было достаточно.