Дане было почти два, когда грянул гром средь ясного неба.
Алексей ворвался в дом родителей Ольги — бледный, с дрожащими руками, не в силах выговорить толком.
— Её нигде нет! — выдохнул он, едва переступив порог.
Варвара Михайловна вздрогнула, отложила вязание:
— Кого нет?
— Ольги. Утром проснулись с Данькой, а её нигде нет. Ни вещей, ни записки…
Мать Ольги нахмурилась, попыталась успокоить:
— Ну ушла, наверное, к кому‑нибудь из подруг. Ты чего так испугался?
Алексей покачал головой, сжал кулаки:
— Вы не понимаете… Нет её. Совсем нет. Как будто испарилась.
Варвара Михайловна побледнела — недоброе предчувствие тяжёлым комком опустилось в груди. Она медленно опустилась на скамейку, сжала пальцами край платья.
— Что ты сделал с ней? — голос прозвучал тише, но в нём звенело обвинение.
— Ничего… — Алексей растерянно развёл руками. — Правда, ничего.
— Где же она? Говори! — Варвара Михайловна вскинула глаза, в них — тревога и гнев.
— Я всех уже обошёл, всех ее подруг. Не было её у них. Вещи не все дома, сумки её нет… — он запнулся, сглотнул. — Кто‑то видел, как она села в рейсовый автобус. С этим… с Костей.
— Это командировочный, что ли? — Варвара Михайловна схватилась за сердце. — Тот, что у нас комнату снимал?
— Это командировочный, что ли?
— Да… — Алексей сжал кулаки, желваки ходили ходуном. — Паршивка. Я её точно прибью когда‑нибудь.
В этот момент Данька, до того тихо сидевший у отца на руках, вдруг разревелся — будто почувствовал, как внутри Алексея всё клокочет. Его нервное напряжение передалось малышу, и теперь детский плач резанул по истерзанным нервам.
— Дай его мне, — Варвара Михайловна протянула руки.
Алексей без слов передал сына. Движения были резкие, неловкие — видно, что мысли его где‑то далеко, там, где сейчас Ольга.
— Присмотрите за ним. Я попробую ещё что‑то выяснить.
Не дожидаясь ответа, он развернулся и выбежал за дверь.
Варвара Михайловна прижала плачущего Даньку к груди, покачала, зашептала что‑то успокаивающее. А в голове крутилась одна мысль: «Ну как же так… Опять всё рушится».
Алексей метался по посёлку — спрашивал у всех, кто мог что‑то видеть. Но никто ничего толком не знал. Лишь шептались украдкой, переглядывались, качали головами. И постепенно сложился один‑единственный слух: Ольга закрутила роман с заезжим командировочным и сбежала от мужа вместе с ним.
Так Алексей оказался предан и растоптан. Всё, что он выстраивал — пусть неровно, с ошибками, но всё же пытался, — рассыпалось в один день.
А Данька остался в доме бабушки.
Алексей за ним не вернулся. Просто продолжил жить один в их доме — ходил на работу, возвращался, ел, спал. Ни звонков, ни визитов, ни попыток договориться.
Между бабушкой и отцом Даньки не было никаких официальных договорённостей. Только молчаливое принятие ситуации: малыш будет расти здесь, под присмотром той, кто сможет дать ему тепло и заботу.
И в этом молчании, в этой негласной сделке, было больше боли, чем в любых криках и упрёках.