В семейном чате «Родные мои» всегда было тихо. Обычно мама скидывала рецепты, тётя Зина присылала открытки с котиками, а сестра Лена изредка выкладывала фото из ресторанов, подписывая их: «Отдыхаем с любимым, всем добра». Я читала эти сообщения молча, иногда ставила лайки. Но в тот вечер чат ожил.
Мама написала:
– Девочки и мальчики, есть разговор. Леночке скоро сорок лет. Мы решили не дарить ерунду, а скинуться на шубу. Она норку присмотрела, очень красивую. С вас по пятнадцать тысяч. Лена не какая-нибудь, ей дешёвки дарить неприлично.
Я перечитала сообщение два раза. Пятнадцать тысяч. У нас с Серёжей сейчас каждая копейка на счету. Мы снимаем однокомнатную квартиру в спальном районе, копим на ипотеку. Я работаю медсестрой в городской больнице, зарплата тридцать две тысячи. Серёжа водителем на маршрутке, получает чуть больше, но работа нервная, смены по двенадцать часов. Мы уже три месяца откладываем на первый взнос, даже в кино не ходим, только работа-дом, работа-дом.
В чате понеслись ответы. Тётя Зина: «Ой, какая прелесть, конечно скинемся! Леночка заслужила». Дядя Коля: «Пятнаха? Ну, для Ленки не жалко, она молодец». Двоюродная сестра Света, студентка: «Мам, у меня денег нет…» Тётя Зина тут же ответила: «Займи у подружек, Лена же не чужая».
Я смотрела на экран и чувствовала, как сердце начинает колотиться быстрее. Пальцы замерли над клавиатурой. Я знала, что если сейчас ничего не скажу, потом будет стыдно перед Серёжей. Он и так каждый месяц спрашивает: «Может, тебе новую куртку купить? Ходишь в старой». А я отмахиваюсь: «До зимы ещё доживём».
Я написала:
– Мам, простите, мы с Серёжей сейчас не можем. У нас финансовые трудности, копим на квартиру. Давайте я просто от всей души цветы и открытку подпишу.
На несколько минут в чате повисла тишина. Такая тяжёлая, что я слышала, как стучит собственное сердце. Потом мама прислала личное сообщение: «Ты что, с ума сошла? Напиши всем, что пошутила». Я ответила: «Мама, я серьёзно. У нас правда нет таких денег». Вместо ответа через минуту раздался телефонный звонок.
Мама говорила громко, почти кричала:
– Ты позоришь меня перед родственниками! Лена – успешная женщина, а ты выглядишь как нищая завистница. Люди уже все перевели: и дядя Коля, и тётя Таня, даже Светка студентка заняла у подруг. Одна ты как бельмо на глазу.
– Мам, при чём тут зависть? У Ленки муж олигарх, а я с палаты ночью приползаю за тридцать тысяч. Я ей в рот не заглядываю.
– Не смей так говорить! Лена не для себя просит, она в этом году столько для семьи сделала! Она нам телевизор новый привезла, плазменный. А ты? Только берёшь и берёшь. Мы тебя вырастили, выучили, а ты последний рубль для родной сестры жалеешь.
– Мама, какой рубль? У меня этих рублей вообще нет. Мы с Серёжей до зарплаты доедаем макароны.
– Не ври мне. Просто ты жадная. Всегда была жадной. Помню, в школе Ленке конфету не дала, хотя у тебя две было. Такая и выросла. Сердце у тебя каменное.
Я почувствовала, как к горлу подкатывает ком. Хотелось бросить трубку, но я сдерживалась, чтобы не разреветься при маме.
– Мам, я не жадная. Просто мы реально не можем. Давай я ей подарок какой-нибудь другой куплю, руками сделаю. Я вышиваю красиво, помнишь?
– Вышивку? Ты хочешь Ленке, у которой дом полная чаша, какую-то самодельную тряпочку подарить? Ты совсем страх потеряла. Ладно, делай как знаешь. Только потом не обижайся, если тебя на юбилее не поймут.
Она бросила трубку. Я сидела на кухне и смотрела в одну точку. Серёжа вышел из комнаты, увидел моё лицо, подошёл, обнял.
– Опять мама?
– Опять.
– Из-за денег?
– Из-за Ленкиного юбилея. С них по пятнадцать тысяч требуют. На шубу.
Серёжа вздохнул. Он ничего не сказал, только погладил меня по голове. Мы оба знали, что эти пятнадцать тысяч – наш ипотечный взнос за три месяца. Если мы их отдадим, про квартиру можно забыть.
Через полчаса я заглянула в чат. Там было новое сообщение от Лены. Она написала для всех, но я почему-то сразу поняла, что это мне:
– Девочки, спасибо вам огромное! Ценю каждого и каждую. А кто не смог – тот не захотел. Насильно мил не будешь. Всем мира и добра.
Я закрыла чат и долго сидела в темноте. Серёжа уже лёг спать, завтра ему в шесть утра на смену. А я всё смотрела в окно на огни соседних домов и думала: почему родная сестра, у которой всё есть, не может просто порадоваться, что у меня есть семья и мы стараемся выжить? Почему мама на стороне Лены, хотя Лена и без шубы проживёт, а мы без этих денег просто не вылезем из долгов?
Ответа не было. Только тихо пиликнул телефон: оповещение о новом сообщении в общем чате. Я не стала смотреть. Я знала, что там ничего хорошего.
В субботу утром позвонила мама. Голос был ледяной, как в тот раз, когда я в девятом классе пришла домой позже одиннадцати.
– Катя, сегодня в шесть вечера жду вас с Серёжей у нас. Придут свои, посидим, поговорим по-семейному. Лена будет, тётя Зина, дядя Коля. Надо решить один вопрос.
– Какой вопрос, мам?
– Придёте – узнаете. И пожалуйста, без опозданий. Лена людей из-за вас задерживать не будет.
Она отключилась, не дожидаясь ответа. Я посмотрела на Серёжу. Он допивал утренний кофе, уже в форме, перед сменой.
– Что там?
– Семейный совет. Сегодня в шесть. У мамы.
Серёжа усмехнулся:
– Суд над нами, значит.
– Похоже на то.
– Поедем?
– Придётся. Если не поедем, они нас точно со свету сживут. Будут говорить, что мы зазнались, от семьи прячемся.
Серёжа вздохнул, поставил кружку в раковину.
– Ладно. Я отпрошусь пораньше. К шести успеем.
Весь день я ходила сама не своя. На работе то и дело ошибалась, пересчитывала капельницы, сестра из соседней палаты спросила, не заболела ли. Я отмахивалась, мол, всё нормально. Но внутри всё дрожало. Я знала, что просто так они не успокоятся. Им нужно, чтобы я признала свою вину, попросила прощения и всё-таки отдала деньги. Но отдавать было нечего.
Мы приехали ровно в шесть. Мама открыла дверь, окинула нас быстрым взглядом – меня в стареньком пальто, Серёжу в рабочей куртке – и ничего не сказала, только посторонилась.
В зале уже накрыли стол. Стояла бутылка коньяка, тарелки с нарезкой, соленья, горячее – видно, мама постаралась. За столом сидели тётя Зина, дядя Коля и Светка, их дочь. Светка сразу отвела глаза, уткнулась в телефон. Дядя Коля, грузный мужчина в спортивных штанах, кивнул:
– О, явились. Проходите, садитесь. Чего в дверях стоять?
Тётя Зина поджала губы, но промолчала. Мама указала нам на два свободных стула в углу, подальше от центра. Как будто мы прокажённые.
– Лена скоро будет, – сказала мама, садясь во главе стола. – У неё дела, задерживается. Подождём.
Мы ждали почти час. Я сидела, сцепив руки под столом, Серёжа молчал, разглядывая скатерть. Тётя Зина с дядей Колей переговаривались вполголоса, иногда поглядывая на нас. Светка листала ленту, изредка хихикала. Мама то вставала, то садилась, подогревала ужин, снова ставила остывать.
Наконец в прихожей хлопнула дверь, и в комнату вошла Лена. Она была в длинном бежевом пальто, волосы уложены, макияж идеальный. От неё пахло дорогими духами. Лена сняла пальто, протянула маме, чмокнула её в щёку.
– Простите, задержалась, у Паши были переговоры, пришлось встречать партнёров. Всё, я ваша.
Она села во главе стола, на мамино место, будто так и надо. Мама даже не возражала, только засуетилась, наливая Лене чай. Лена оглядела стол, улыбнулась:
– Как красиво, мамуль. Ты как всегда.
Потом перевела взгляд на нас. Улыбка стала чуть тоньше.
– Привет, Катюш. Привет, Серёж. Рада, что вы пришли.
Я кивнула. Серёжа буркнул: «Здравствуй».
Некоторое время все ели молча. Тётя Зина нахваливала салат, дядя Коля наливал себе коньяк. Я почти не притрагивалась к еде – кусок в горло не лез. Серёжа тоже жевал через силу.
Потом мама отставила чашку и прокашлялась.
– Ну что, давайте к делу. Мы тут собрались, потому что в семье не всё гладко. Леночкин юбилей на носу, а некоторые… – она посмотрела на меня, – решили, что могут пренебречь родственными чувствами.
Тётя Зина подхватила:
– Это точно, Галя. Я как узнала, что Катька отказалась, прямо ахнула. Ну как так можно? Сестра же!
Дядя Коля крякнул, отставил рюмку:
– Я вообще не понимаю, в чём проблема. Ленка для нас столько сделала. Кому помочь, кому деньгами подсобить – всегда пожалуйста. А тут последний рубль пожалели.
– Дядя Коля, – начала я, – у нас нет пятнадцати тысяч. Мы с Серёжей на ипотеку копим, сами еле концы с концами сводим.
– Ой, не надо мне про ипотеку, – отмахнулся он. – Все копят. Мы с тёткой тоже не миллионеры, а нашли же. И Светка нашла.
Светка подняла голову от телефона, виновато посмотрела на меня:
– Я у подруги заняла, Кать. Отдавать потом полгода буду. Но Лена же заслужила, правда?
– Света, ты студентка, тебе вообще нельзя в долги залезать, – сказала я. – А Лена… Лена может себе позволить купить шубу сама.
Лена вздохнула, поднесла чашку к губам, отпила глоток и поставила обратно. Движения у неё были плавные, уверенные.
– Катюш, ты знаешь, я никогда ни у кого ничего не просила. Это мама предложила скинуться. Мне, если честно, эта шуба не особо и нужна. У меня их три. Но мама сказала, что для семьи это важно, чтобы мы были вместе. А ты…
– А я жадная, – закончила я.
– Я не говорила такого, – Лена поджала губы. – Но если ты сама понимаешь…
– Лена, хватит, – вмешался Серёжа. – Мы реально не можем. У меня зарплата серая, у Кати копейки. Мы снимаем квартиру, едим макароны. Какая ипотека, если мы сейчас пятнашку отдадим?
Дядя Коля стукнул кулаком по столу:
– А ты вообще молчи! Разговор не с тобой. Ты в нашу семью через Катьку влез, так сиди и не рыпайся. Без тебя разберёмся.
– Коля, – мама подняла руку, – не надо так. Серёжа, мы понимаем, вам трудно. Но семья – это святое. Неужели для сестры нельзя поступиться?
– Мы поступаемся каждый день, – тихо сказала я. – Мы не ходим в кино, не покупаем новую одежду, я уже три года в одном пальто хожу. И ради чего? Чтобы Ленка надела четвёртую шубу?
– Ах вот оно что! – тётя Зина всплеснула руками. – Зависть, Галь, чистая зависть. Я же говорила. Катька всегда Ленке завидовала, ещё с детства.
– Я не завидую, – голос у меня дрогнул. – Я просто хочу, чтобы меня услышали. У нас нет денег. Совсем. Если мы отдадим эти пятнадцать тысяч, нам просто нечем будет платить за квартиру в следующем месяце.
– Ну и живите пока с нами, – мама махнула рукой. – Место в твоей комнате есть. Перекантуетесь как-нибудь. Не чужие же.
– С вами? – я не поверила своим ушам. – Мам, ты серьёзно? Чтобы мы каждый день слушали, какие мы неудачники?
– А кто виноват, что вы неудачники? – дядя Коля хмыкнул. – Ленка вон с Пашей вон как живут. Потому что ума хватило за правильного мужа выйти. А ты кого выбрала? Водилу маршрутки.
Серёжа побелел. Я сжала его руку под столом, чувствуя, как он напрягся.
– Дядя Коля, не смейте так про Серёжу, – выдохнула я.
– А что такое? Правда глаза колет? – он налил себе ещё коньяка. – Работает человек, ничего плохого не делает, – вступилась было тётя Зина, но дядя Коля перебил: – Работает, да только на копейки. А туда же, на семейном совете голос подаёт.
– Коля, успокойся, – мама попыталась сгладить, но без особого успеха. – Давайте не ссориться. Мы же хотели по-хорошему.
– По-хорошему, – Лена снова заговорила, и все замолчали. – Катюш, я тебя очень прошу. Сделай это для меня. Для мамы. Ну неудобно же перед родственниками. Все скинулись, а ты нет. Что люди подумают? Что мы не дружные? Что я сестру родную не уважаю?
– А ты уважаешь? – вырвалось у меня. – Ты хоть раз спросила, как мы живём? Ты знаешь, что мы уже полгода мясо не покупаем, потому что дорого? Ты приезжаешь на своей машине, хвастаешься шубами, а я даже в кафе позволить себе кофе не могу.
Лена поджала губы, посмотрела на маму.
– Мам, ну вот видишь? Я пытаюсь по-человечески, а она на меня с обвинениями. Кать, я не виновата, что у меня муж хорошо зарабатывает. Я тоже работаю, между прочим. И вообще, я тебе всегда помочь готова. Хочешь, я тебе свои старые вещи отдам? У меня есть сумка, почти новая, могу привезти.
– Не надо мне твоих старых вещей, – я встала. – Я не нищенка. Я просто хочу, чтобы меня оставили в покое.
– Сядь, – мама повысила голос. – Не позорься. Мы тебе добра желаем, а ты выставляешь себя жертвой.
Я села, потому что ноги не держали. Серёжа обнял меня за плечи. Тётя Зина вздохнула:
– Эх, Катька, Катька. А мы тебя с дядей Колей на ноги ставили, помогали, чем могли. И вот благодарность.
– Спасибо вам, тётя Зина, – тихо сказала я. – Я помню. Но это не значит, что я должна теперь всю жизнь расплачиваться.
– Никто не просит расплачиваться, – мама поджала губы. – Просто прояви уважение к сестре. Она старше, она пример для тебя.
Лена откинулась на спинку стула, поправила волосы. Она выглядела так, будто её всё это забавляет. Будто мы тут спектакль разыгрываем, а она зритель в первом ряду.
– Знаешь, Кать, – сказала она медленно, – мне тебя даже жалко. Ты всю жизнь злишься на весь мир, а могла бы просто радоваться за других. Ну нет денег – не надо. Я же не заставляю. Просто… обидно, что ты не захотела быть со всеми.
– Я захотела, Лена. Но у меня нет физической возможности.
– Ну как знаешь, – она пожала плечами. – Я тебя не неволю. Но маме, конечно, теперь краснеть перед роднёй.
Мама вздохнула, прижала руку к сердцу:
– Ох, детки, детки. Как же вас помирить? Ладно, Катя, иди пока в свою комнату, посиди, успокойся. А мы тут с Леной поговорим. Может, вместе что придумаем.
Я поднялась. Серёжа тоже встал, но я покачала головой:
– Посиди тут. Я быстро.
Мне хотелось уйти от этих осуждающих взглядов, от тяжёлого воздуха, пропитанного коньяком и злостью. Я вышла в коридор и толкнула дверь в свою старую комнату. Здесь ничего не изменилось с тех пор, как я съехала. Всё те же обои в цветочек, старый диван, письменный стол. Только теперь на кровати лежали коробки с маминым барахлом, а на столе громоздились стопки старых газет.
Я села на край дивана, обхватила голову руками. Слёзы душили, но я не позволяла им вылиться наружу. Не здесь. Не сейчас. В зале слышались голоса – мама, тётя Зина, Лена. Они говорили приглушённо, но иногда долетали обрывки: «…всегда такой была…», «…Серёжка её не тянет…», «…надо было строже с детства…».
Я встала и подошла к окну. За стеклом уже стемнело, во дворе горел одинокий фонарь. Взгляд упал на старый платяной шкаф в углу. Огромный, дубовый, ещё от бабушки. Раньше там висели наши с Леной школьные формы, мамины платья. Сейчас дверцы были приоткрыты, изнутри торчали какие-то свёртки.
Сама не знаю зачем, я подошла к шкафу и заглянула внутрь. Верхняя полка была забита старым постельным бельём, пододеяльниками с вышивкой. Ниже висели мамины куртки, которые она уже не носила, но выбросить жалела. Ещё ниже – стопки журналов «Здоровье» и «Работница».
Я уже хотела закрыть дверцу, как вдруг заметила на самой верхней антресоли краешек пластиковой папки. Папка была синяя, с резинками, такие раньше использовали для документов. Я встала на цыпочки, но достать не смогла. Пришлось пододвинуть табуретку.
Когда я сняла папку, руки почему-то дрожали. Я села на диван, положила её на колени и открыла. Внутри лежали пожелтевшие бумаги, какие-то справки, квитанции. И среди них – плотный лист с гербовой печатью. Договор купли-продажи квартиры.
Я пробежала глазами первые строчки: «Продавец: Петровский Сергей Иванович… Покупатель: Петровская Екатерина Сергеевна…». Моя фамилия. Моё имя. Я моргнула, думая, что ошиблась. Нет, всё верно. Покупатель – я. Дата – пять лет назад.
Пять лет назад я жила в общежитии при больнице, работала медсестрой первый год. Никакой квартиры я не покупала. Мы с родителями тогда вообще почти не общались – я обиделась, что они не пришли на моё вручение диплома. Откуда взяться договору?
Я перевернула страницу. Внизу стояла подпись. Не моя. Почерк был похож, но я точно знаю, как подписываюсь я. Там было выведено «Петровская Е.С.» с завитушкой, но моя подпись проще, без росчерка. И дата… В тот день я была на смене, это я помню точно, потому что тогда первый раз дежурила одна.
В папке нашлась ещё одна бумага – расписка, написанная от руки маминым почерком: «Я, Петровская Галина Петровна, обязуюсь не продавать квартиру без согласия дочери Екатерины Сергеевны. Подпись». И дата – та же, что на договоре.
Я сидела, не в силах пошевелиться. Голоса в зале стали громче – кажется, дядя Коля снова наливал. А я смотрела на бумаги и пыталась понять, что всё это значит. Почему я стала собственницей квартиры, в которой сейчас пьют чай мои родственники? И почему мама хранила эти документы в старом шкафу, а не сказала мне ни слова?
За дверью раздались шаги, и я быстро сунула папку обратно на антресоль. Сердце колотилось так, что, казалось, его слышно во всём доме. Я спрыгнула с табуретки, одёрнула кофту и вышла в коридор. Навстречу шла Лена.
– Ты чего тут прячешься? – спросила она, приподняв бровь. – Мы уже расходимся. Мама сказала, что подумает, как тебе помочь. А ты пока… думай о своём поведении.
Я смотрела на неё и видела только одно: её самодовольное лицо, дорогую блузку, идеальный маникюр. И вдруг мне стало всё равно, что она скажет.
– Я пойду, – сказала я. – Серёжа, поехали.
Он вышел из зала, мы оделись и ушли, не прощаясь. Всю дорогу домой я молчала. А ночью, когда Серёжа уснул, я долго лежала с открытыми глазами и думала о синей папке в старом шкафу.
Всю ночь я не спала. Лежала на спине, смотрела в потолок и видела перед глазами синюю папку с документами. Договор купли-продажи. Моя фамилия в графе покупатель. Дата пятилетней давности. И мамина расписка, написанная от руки.
Серёжа спал рядом, иногда вздыхал во сне, поворачивался на другой бок. Я завидовала ему. Он хотя бы на несколько часов мог забыть о том, что случилось. А я всё прокручивала в голове события вечера: осуждающие взгляды родственников, Ленино снисходительное лицо, дяди Колины пьяные выкрики. И эти бумаги. Самые страшные и непонятные из всего.
Под утро я задремала, но сон был тревожный, рваный. Мне снилось, что я стою в той самой квартире, где прошло моё детство, а вокруг ходят чужие люди, переставляют мебель, и никто не обращает на меня внимания. Я кричу: это моя квартира! Но они только смеются и показывают пальцами.
Проснулась я от того, что Серёжа тряс меня за плечо.
– Катя, вставай. Ты кричала во сне.
Я села на кровати, прижала ладони к лицу. Сердце колотилось где-то в горле.
– Кошмар приснился.
– Какой?
Я посмотрела на него и поняла, что пора рассказывать. Нельзя держать это в себе.
– Серёжа, я вчера в маминой комнате кое-что нашла. В старом шкафу, на антресоли.
Он нахмурился:
– Что нашла?
– Документы. На квартиру. Договор купли-продажи, где покупатель я. Понимаешь? Я, пять лет назад. Но я никакую квартиру не покупала.
Серёжа сел рядом, взял меня за руку:
– Погоди, не тараторь. Какие документы? Ты точно не перепутала?
Я вскочила с кровати, заметалась по комнате:
– Ничего я не перепутала. Там мои паспортные данные, дата, печать. И мамина расписка, что она не продаст квартиру без моего согласия. Ты понимаешь, что это значит? Что я собственник той трёшки, где сейчас мама живёт и где нас вчера унижали?
Серёжа молчал, переваривая информацию. Потом медленно спросил:
– А ты точно уверена, что не подписывала ничего? Может, забыла? Всякое бывает.
– Серёжа, пять лет назад я работала в больнице, жила в общежитии, с родителями почти не общалась. Я даже домой приезжала раз в полгода. Как я могла подписать договор купли-продажи? И потом, там подпись не моя. Я свою подпись знаю.
Он потёр лицо ладонями:
– Ладно. Допустим. Но тогда как это могло случиться? Квартира же не иголка, её так просто на другого человека не перепишут.
– Вот и я хочу понять. Мне надо туда вернуться и забрать эти документы. Показать юристу.
– К маме? – Серёжа покачал головой. – Она же не пустит. Особенно после вчерашнего.
– Придётся придумать что-то. Или пока они не хватятся.
Я заметалась по комнате, потом остановилась:
– Слушай, а если она не знает, что я их нашла? Папка лежала глубоко, заваленная тряпками. Может, она думает, что документы в безопасности. Я могла бы прийти, пока мамы нет дома.
– А ты знаешь, когда её нет?
– По средам она ходит на рынок. Утром. Часов до двенадцати.
Серёжа посмотрел на часы:
– Сегодня среда.
Я замерла. Сердце снова забилось часто-часто.
– Ты прав. Сегодня среда. Если я поеду сейчас, успею до её возвращения.
– Я с тобой.
– Нет, тебе на смену. Я сама. Быстро схожу, заберу папку и уйду. Мама даже не узнает.
– Кать, это опасно. Вдруг она вернётся раньше?
– Не вернётся. Она всегда ходит на рынок часа на три, любит там ходить, разглядывать, с продавцами разговаривать.
Серёжа недоверчиво покачал головой, но спорить не стал. Только сказал:
– Звони мне каждые полчаса. Если что – сразу уходи.
Я быстро оделась, накинула пальто и выскочила на улицу. Ехать надо было через весь город. В маршрутке я сидела, прижавшись лбом к холодному стеклу, и думала. Если я права, если я действительно собственник той квартиры, то все эти годы мама и Лена жили в моей квартире. Пользовались ею, распоряжались, а я даже не знала. И вчера они меня унижали, называли жадной, хотя сами… Сами кто?
От этих мыслей становилось дурно. Я никогда не думала о маме плохо. Она вырастила нас, кормила, одевала. Да, всегда больше любила Лену, это было заметно. Лена – старшая, Лена – умница, Лена – красавица. А я так, серая мышь. Но чтобы обманывать? Чтобы скрывать такое?
Я вышла на своей остановке и почти бегом направилась к маминому дому. Старая пятиэтажка, знакомая до каждой трещины на асфальте. Я поднялась на третий этаж, достала ключи. У меня оставались ключи от родительской квартиры, мама не просила их вернуть. Я сунула ключ в замочную скважину, повернула. Дверь открылась.
В квартире было тихо. Пахло вчерашним застольем – коньяком, салатами, мамиными духами. Я на цыпочках прошла в свою бывшую комнату. Шкаф стоял на месте, дверца была приоткрыта, как я и оставила вчера.
Я пододвинула табуретку, залезла на антресоль. Руки дрожали, когда я шарила по полке, раздвигая старые одеяла и подушки. Папки не было.
Я перерыла всё, скинула на пол стопки белья, обшарила каждый угол. Папка исчезла.
Сердце ухнуло вниз. Я спрыгнула с табуретки и застыла, пытаясь сообразить. Не могла же она сама испариться. Значит, кто-то её забрал. Мама? Лена? Но откуда они могли узнать? Я вчера вела себя тихо, никто не видел, как я лазила в шкаф. Или видели?
В прихожей скрипнула дверь. Я вздрогнула, прижалась к стене. Шаги. Кто-то вошёл в квартиру. Я выглянула из комнаты и увидела маму. Она стояла в прихожей, снимала сапоги, и не заметила меня. В руках у неё была знакомая синяя папка.
– Мама, – сказала я, выходя из комнаты.
Она вздрогнула, выронила папку, документы рассыпались по полу. Мы смотрели друг на друга несколько секунд. Потом мама наклонилась, торопливо собрала бумаги и прижала их к груди.
– Ты что здесь делаешь? – голос у неё был чужим, испуганным.
– Я за папкой пришла, – ответила я. – За той самой, что ты сейчас держишь.
– Это не твоё дело, – мама попятилась к двери. – Это мои документы.
– Нет, мама. Это документы на квартиру, где собственник я. Я вчера их нашла и прочитала. И теперь хочу знать, что всё это значит.
Мама побледнела, потом покраснела. Она открыла рот, закрыла, снова открыла. Таким я её никогда не видела. Всегда уверенная, командная, а тут растерянная, как ребёнок, которого поймали на вранье.
– Откуда… откуда ты знаешь про квартиру?
– Я прочитала договор. Там всё написано. И твоя расписка, что ты не продашь без моего согласия. Объясни мне, мама. Я должна понять.
Мама молчала, смотрела в пол. Потом вдруг выпрямилась, и в глазах появился знакомый жёсткий блеск:
– А что объяснять? Жили как-то без тебя и дальше проживём. Квартира наша, мы её заработали. А бумаги… бумаги ничего не значат.
– Ничего не значат? Мама, по закону это моя квартира. Я могу прийти и потребовать, чтобы вы съехали.
– Не посмеешь, – она побледнела ещё сильнее. – Я мать тебе.
– А ты мне мать? Мать, которая обманывает родную дочь? Которая позволяет другим унижать её, называть жадной, когда сама живёт в её квартире?
– Мы не живём в твоей квартире! – почти выкрикнула мама. – Мы там всю жизнь живём! Это наш дом!
– По документам – мой. И ты это знала. Поэтому и расписку написала. Боялась, что я узнаю и выгоню вас?
Мама сжала губы, отвернулась. Я подошла ближе:
– Рассказывай, как это вышло. Я не уйду, пока не узнаю правду.
Она молчала долго, минут пять. Я стояла и ждала. Наконец мама заговорила, тихо, почти шёпотом:
– Тогда, пять лет назад, завод, где отец работал, давал квартиры молодым семьям. По программе. У нас уже была эта трёшка, но нам сказали, что если мы её оформим на кого-то из детей, то можем получить дополнительную площадь или субсидию. Мы с отцом посоветовались и решили оформить на тебя. Ты тогда с нами не жила, от нас отделилась, вроде как своя семья. Для программы это подходило.
– И что дальше?
– Дальше ничего. Программа закрылась, денег нам не дали. Так и осталось. А квартиру обратно переоформить – это налоги, волокита. Мы и забыли уже. А бумаги я спрятала, чтобы не потерялись.
– А почему не сказала мне?
– А зачем? Ты бы сразу что-то требовать начала. Или продала бы. А нам жить где?
– Мама, я бы не продала. Я вообще ничего не знала. Но почему ты скрывала столько лет?
Мама вздохнула, провела рукой по лицу:
– Не знаю, Катя. Думала, так проще. Ты далеко, живёшь своей жизнью, нам не мешаешь. А Лена рядом, помогает. Вот и… не хотелось всё перетряхивать.
– А вчера? Вчера вы меня унижали, требовали деньги на шубу для Лены, которая и так купается в роскоши. И ты молчала о том, что я, по сути, хозяйка этой квартиры.
– Не хозяйка ты, – мама снова повысила голос. – Квартира наша, мы её покупали, ремонт делали. А бумага – это просто формальность.
– Нет, мама. Это не формальность. Это закон. И я имею право знать.
Я протянула руку:
– Отдай документы.
Мама сжала папку крепче:
– Не отдам.
– Тогда я вызову полицию и скажу, что ты украла мои документы.
– Ты не посмеешь.
– Посмею. Ты сама меня научила, что за свои права надо бороться. Помнишь? В школе, когда меня обижали, ты говорила: не давай себя в обиду. Вот я и не даю.
Мы стояли друг напротив друга, и я видела, как в маминых глазах мешаются страх, злость и что-то ещё, похожее на уважение. Она протянула папку:
– Забирай. Но знай: если ты сделаешь что-то с квартирой, я тебя прокляну.
Я взяла папку, прижала к себе. Внутри всё дрожало, но я старалась держаться спокойно.
– Я ничего не сделаю. Пока. Но сначала схожу к юристу и узнаю, что мне теперь делать. И если выяснится, что вы меня обманывали всё это время, разговор будет другой.
Я повернулась и пошла к выходу. На пороге остановилась, обернулась:
– И ещё, мама. Скажи Лене, чтобы не смела больше называть меня жадной. Потому что жадные – это вы. Живёте в моей квартире и ещё деньги с меня требуете.
Я вышла и захлопнула дверь. На лестничной площадке меня трясло так, что пришлось прислониться к стене. Я достала телефон, набрала Серёжу:
– Я забрала документы. Всё подтвердилось. Квартира моя.
В трубке повисло молчание, потом Серёжин голос:
– Ты как? Цела?
– Цела. Но мне надо к юристу. Прямо сейчас.
– Я с тобой. Возьму отгул. Диктуй адрес, встречаемся у метро.
Через час мы сидели в маленьком кабинете на первом этаже старого здания. Юрист, женщина лет пятидесяти с усталыми глазами и строгим пучком на затылке, перебирала документы, которые я принесла. Она смотрела договор, расписку, паспортные данные, печати.
– Ну что ж, голубушка, – сказала она наконец, – поздравляю. Вы собственник трёхкомнатной квартиры. Единоличный.
Я сглотнула:
– А как такое возможно? Я же не подписывала.
Юрист пожала плечами:
– Подпись могли поставить и без вас. Сейчас, конечно, это сложнее, но пять лет назад регистраторы работали не так строго. Если будете доказывать через графологическую экспертизу – это уголовное дело. Но для начала вам и не нужно. Формально квартира ваша. И те, кто там живёт, не имеют никаких прав, если только не прописаны и не имеют доли. А они имеют?
– Мама прописана. Лена нет, она у мужа живёт.
– Значит, у мамы есть право проживания. Но не право собственности. Распоряжаться квартирой можете только вы. Продать, подарить, обменять. Хоть завтра.
Я посмотрела на Серёжу. Он сидел бледный, сжимая мою руку.
– И что мне теперь делать? – спросила я.
– Для начала решить, хотите ли вы поднимать шум. Можете оставить всё как есть, никто не узнает. Можете потребовать от родственников официального признания ваших прав. Можете выселить, если захотите. Но это уже война. Суды, нервы, деньги. Вам решать.
– А если я ничего не буду делать? Просто скажу им, что знаю?
– Скажете – и они будут знать, что вы знаете. Это может изменить отношение. Но юридически ничего не изменится, пока вы не оформите документы на себя или не переоформите обратно на мать. Для этого нужно ваше личное присутствие и подпись.
Я кивнула, забирая документы:
– Спасибо. Я подумаю.
Мы вышли на улицу. Вечерело, зажглись фонари. Серёжа обнял меня:
– Ну что, собственница, домой?
Я посмотрела на папку в своих руках. Теперь я знала правду. И эта правда жгла руки.
После визита к юристу мы с Серёжей долго сидели на кухне. Я перебирала документы, перечитывала каждую строчку, словно надеялась найти в них какой-то подвох. Но всё было верно. Моя фамилия, мои паспортные данные, печать регистрационной палаты. Квартира на улице Ленина, дом 15, квартира 38, где прошло моё детство, где сейчас живут мама и по выходным собираются родственники, принадлежала мне.
– И что ты думаешь делать? – спросил Серёжа, наливая мне чай.
Я пожала плечами:
– Не знаю. Голова кругом идёт. С одной стороны, это моё законное право. С другой… мама же. Как я её выгоню?
– А кто говорит выгонять? Может, просто поговорить по-человечески? Объяснить, что ты знаешь, и пусть они знают, что ты знаешь. Может, хоть извинятся за всё.
– Ты думаешь, они извинятся? – я горько усмехнулась. – Ты видел их в субботу? Ленка смотрела на меня как на пустое место. Дядя Коля орал. Мама даже не заступилась. Нет, Серёжа, извинений я не дождусь.
– Тогда чего ты хочешь?
Я задумалась. Чего я хочу? Справедливости? Чтобы они признали, что были неправы? Чтобы Лена перестала смотреть свысока? Чтобы мама наконец увидела во мне не вечную должницу, а такую же дочь?
– Я хочу, чтобы они уважали меня, – сказала я тихо. – Хотя бы чуть-чуть.
– Уважение силой не завоюешь, – вздохнул Серёжа. – Но можно заставить прислушаться.
Мы замолчали. За окном стемнело, в соседних домах зажглись окна. Где-то там люди ужинают, смотрят телевизор, смеются. А у нас на кухне висела тяжёлая тишина.
– Знаешь, – сказала я вдруг, – юрист сказала, что я могу подарить квартиру или продать. А могу и ничего не делать. Просто жить с этим знанием.
– И как тебе с ним живётся?
– Странно. Я всё время думаю: а если бы я не полезла в тот шкаф, так бы и не узнала? Так бы и жила, считая себя жадной и плохой?
– Но ведь узнала. Значит, судьба.
– Может быть.
Ночью я опять не спала. Лежала и представляла, как прихожу к маме, сажусь напротив и говорю: мама, квартира моя. Что ты на это скажешь? И мама, наверное, снова начнёт кричать, обвинять, что я хочу её на старости лет на улицу выгнать. А Лена приедет и будет закатывать глаза: опять Катя скандалит.
Я представила Лену. Её лицо, когда она узнает, что трёшка, где мы выросли, принадлежит мне. Интересно, она хоть на минуту задумается, как я всё это время жила? Или опять найдёт способ вывернуться?
Утром я пошла на работу. В больнице было привычно: запах лекарств, стоны пациентов, вечно уставшие коллеги. Я раздавала таблетки, ставила уколы, записывала показания, а мысли всё время возвращались к документам. На обеденном перерыве я достала телефон и набрала номер юриста. Та ответила не сразу, голос был занятой:
– Слушаю.
– Это Петровская Екатерина, я была у вас вчера. Хочу спросить: если я решу оформить квартиру на маму обратно, это сложно?
– Не сложно, но затратно. Нужно будет платить госпошлину, возможно, налог, если признают дарение. А почему вы хотите?
– Не знаю. Думаю. Просто мама там живёт, это её дом.
– Понимаю. Но вы не торопитесь. Для начала дайте себе время всё обдумать. Такие решения сгоряча не принимают.
– Спасибо.
Я отключилась. Серёжа был прав: просто так я маму не выгоню. Но и оставлять всё как есть нельзя. Они должны знать, что я знаю. Должны понять, что больше не могут мной помыкать.
Через два дня позвонила мама. Я смотрела на экран и не решалась ответить. Сердце колотилось где-то в горле. Но я взяла трубку.
– Катя, – голос мамы был непривычно тихим, – ты не приедешь сегодня? Надо поговорить.
– О чём?
– О квартире. Я тут думала… может, зря я тогда так. Приезжай, посидим, поговорим спокойно.
Я растерялась. Мама никогда не предлагала поговорить спокойно. Обычно она ставила условия и требовала подчинения.
– Ладно, – сказала я. – Вечером приеду.
Серёжа отпросился с работы пораньше и поехал со мной. Мы вошли в знакомый подъезд, поднялись на третий этаж. Дверь была открыта, словно мама ждала.
В прихожей пахло пирогами. Мама стояла у плиты, повернулась, вытерла руки о фартук. Вид у неё был усталый, под глазами тени.
– Проходите, садитесь. Я пирожков напекла, с капустой, ты же любила.
Я села за стол. Серёжа пристроился рядом. Мама поставила перед нами тарелку с румяными пирожками, села напротив.
– Катя, я всё думала эти дни, – начала она. – Тяжело мне. Ты на меня злишься, я понимаю. Но пойми и ты: я боялась. Боялась, что ты придешь и скажешь: это моё, уходите. А мы с отцом всю жизнь в эту квартиру вложили. Ремонты, мебель… Как бы я одна на старости лет?
– Мам, я никогда не говорила, что выгоню тебя.
– Не говорила, но мало ли. Всякое бывает. Ленка вон говорит, что ты злопамятная, можешь и отомстить.
– Ленка? – я подняла бровь. – А Ленка тут при чём? Это не её квартира.
– Она переживает. Мы же семья.
– Семья, – повторила я. – А где была семья, когда вы меня жадной называли? Где была семья, когда дядя Коля на Серёжу орал?
Мама отвела глаза:
– Перебрал Коля, бывает. Не держи зла.
– Я не держу, мам. Но и забывать не собираюсь.
Она вздохнула, помешала ложкой в сахарнице.
– Чего ты хочешь, Катя?
Я посмотрела на Серёжу. Он чуть заметно кивнул, подбадривая.
– Я хочу, чтобы вы знали: квартира по документам моя. И я имею право распоряжаться ею как хочу. Но я не собираюсь тебя выгонять. Ты моя мать. Однако с этого момента всё будет по-другому.
– Как по-другому?
– Во-первых, ты перестанешь требовать от меня денег на Ленкины прихоти. Во-вторых, когда мы приходим в гости, я не хочу слышать оскорблений. И Серёжу тоже не смейте трогать. В-третьих, если кто-то из родственников снова начнёт меня унижать, я напомню им, кто в этом доме хозяин.
Мама побледнела:
– Ты хочешь, чтобы я перед ними отчитывалась? Сказала, что квартира твоя?
– Не хочешь – не говори. Но если опять начнётся, я сама скажу. И тогда уже не обижайся.
Она молчала долго. Потом кивнула:
– Хорошо. Я поняла. А на юбилей Ленкин ты придёшь?
– Приду, – сказала я. – Обязательно приду.
Мама удивлённо посмотрела на меня:
– Придёшь? После всего?
– Да. Я хочу поздравить сестру. И сделать ей подарок.
– Какой?
– Сюрприз, – улыбнулась я. – Ты не переживай, всё будет хорошо.
Мы попили чай, поговорили о пустяках. Мама всё время поглядывала на меня с тревогой, но больше не возвращалась к разговору о квартире. Когда мы уходили, она сказала:
– Кать, ты только не делай глупостей. Лена всё-таки сестра.
– Я помню, мам.
На улице Серёжа спросил:
– Ты действительно пойдёшь?
– Пойду.
– И что скажешь?
– Ещё не знаю. Но молчать не буду.
До юбилея оставалось три дня. Я ходила на работу, занималась делами, а в голове прокручивала разные варианты. Можно было просто не ходить. Можно было прийти и сделать вид, что ничего не случилось. Можно было устроить скандал. Но ни один вариант меня не устраивал.
Я хотела, чтобы они поняли. Чтобы не просто извинились, а осознали, как со мной поступали. Чтобы Лена хоть раз в жизни почувствовала себя не королевой, а обычным человеком.
В день рождения Лены я проснулась рано. Долго выбирала одежду. Надела простое платье, никаких украшений. Серёжа тоже приоделся – чистые джинсы, рубашка.
– Ты как? – спросил он.
– Нормально. А ты?
– Волнуюсь.
– Я тоже.
Мы вышли из дома. По дороге я зашла в цветочный и купила большой букет роз. Дорогих, красных. Пусть видят, что я не нищая. Пусть Лена знает: я могу позволить себе цветы, просто не могу позволить скидываться на шубу, когда у меня ипотека.
Загородный дом Лены я видела только на фотографиях. Вживую он оказался ещё больше: двухэтажный особняк с колоннами, ухоженный газон, дорогие машины у ворот. Мы припарковались неподалёку и пошли к входу.
У дверей стояла тётя Зина. Увидев нас, она удивлённо подняла брови:
– О, Катька пришла. А мы уж думали, ты загордилась.
– Здравствуйте, тётя Зина, – сказала я спокойно. – Поздравить сестру пришла.
Она хмыкнула, но пропустила. Внутри играла музыка, пахло жареным мясом и дорогими духами. Гостей было человек тридцать. Лена в шикарном алом платье стояла в центре зала, принимала поздравления. Рядом крутился её муж Паша – высокий, холёный, с дорогими часами на руке.
Увидев нас, Лена на секунду замерла, но быстро взяла себя в руки.
– Катюша! – пропела она, подходя. – Пришла всё-таки. А я боялась, что обидишься. Цветы? Какие красивые! Поставь пока в вазу, потом полюбуюсь.
Она взяла букет, сунула подошедшей женщине в фартуке и снова повернулась к гостям. Меня она уже не замечала.
Мы с Серёжей отошли в угол. Я смотрела, как Лена порхает от одного гостя к другому, как все вокруг улыбаются, обнимаются, говорят тосты. Дядя Коля уже был навеселе, громко рассказывал анекдоты. Светка крутилась возле молодых людей. Мама сидела в сторонке, скромно поправляла скатерть.
Через час начались официальные поздравления. Лена встала у микрофона, поблагодарила всех за подарки, за внимание. Потом сказала:
– Отдельное спасибо моей сестре Кате. Она хоть и жадина, но пришла. Наверное, надеется, что я ей кусок торта заверну.
Несколько человек засмеялись. Я почувствовала, как Серёжа сжал мою руку. Лена улыбалась, явно довольная своей шуткой.
Я выдохнула, подождала, пока стихнут смешки, и шагнула вперёд.
– Лена, можно я тоже скажу?
Она удивлённо подняла бровь, но кивнула:
– Конечно, Катюш, давай.
Я подошла к микрофону. В зале стало тихо. Все смотрели на меня.
– Спасибо, Лена, за тёплый приём, – начала я. – Я тоже хочу сделать тебе подарок. Не совсем обычный. Я долго думала и решила… переоформить на тебя дарственную на часть нашего семейного имущества.
По залу пронёсся шепоток. Лена нахмурилась:
– Что? Какую дарственную?
– Помнишь нашу трёшку в центре, где мама живёт? Которую мы все считали маминой? Так вот, я её собственник. И я хочу, Лена, чтобы ты владела ею наравне со мной. По документам. Завтра к нотариусу?
Наступила мёртвая тишина. Лена побелела. Мама вскочила с места:
– Катя, замолчи! Не слушайте её, она врёт! Это наша квартира!
Я спокойно достала из сумки папку, которую носила с собой несколько дней. Вынула договор купли-продажи и выписку из Росреестра, которую заказала вчера.
– Вот выписка, мам. Свежая. Заказывала сегодня утром. Собственник – Петровская Екатерина Сергеевна. Я могу подарить её кому угодно. Хоть Лене, хоть дяде Коле, хоть вон той собачке. А могу и не дарить. Могу вообще продать.
Я обвела взглядом родственников. Тётя Зина прижимала руки к груди, дядя Коля забыл про рюмку, Светка вытаращила глаза. Лена стояла, открыв рот. Паша, её муж, медленно подошёл к нам.
– Дай посмотреть, – сказал он, протягивая руку.
Я отдала ему выписку. Он внимательно изучил, потом посмотрел на Лену:
– Это что за новости? Ты знала?
– Нет, Паш, клянусь, не знала! – залепетала Лена. – Это Катька всё выдумала, наверное, подделала…
– Не подделала, – оборвал он. – Печать настоящая. Так, Екатерина, что вы хотите?
Я улыбнулась:
– Я ничего не хочу. Просто пришла поздравить сестру. И сделать ей предложение. Лена, ты так хотела, чтобы я участвовала в семейных сборах. Вот я и участвую. Хочешь полквартиры?
Лена смотрела на меня с ужасом. Она прекрасно понимала: если я подарю ей долю, квартира перестанет быть только маминой. Мама уже старая, а Лена со своим Пашей смогут распоряжаться этой долей. Или не смогут, если я поставлю условия.
– Ты… ты серьёзно? – прошептала она.
– Вполне. Завтра можем поехать к нотариусу. Или послезавтра. Как тебе удобно.
Паша смотрел на меня с интересом:
– А что взамен?
– Ничего. Это подарок. Но если ты, Лена, считаешь меня жадной, можешь отказаться. Я тогда просто продам квартиру кому-нибудь другому. И мама будет жить… ну, не знаю, может, с тобой?
Мама ахнула и схватилась за сердце. Тётя Зина бросилась к ней с валерьянкой. Лена побелела ещё сильнее:
– Ты не посмеешь продать!
– Посмею. Квартира моя. Я уже взрослая девочка, сама решаю.
Паша усмехнулся:
– Хорошо сыграно, Екатерина. Что вы на самом деле хотите?
Я посмотрела ему в глаза:
– Я хочу, чтобы меня уважали. И чтобы больше никогда не называли жадной. Особенно те, кто живёт в моей квартире и даже не знает об этом.
В зале повисла тишина. Слышно было, как тикают часы на стене. Лена стояла ни жива ни мертва. Мама всхлипывала в углу. А я чувствовала, как с души падает камень. Наконец-то я сказала всё, что хотела.
После моего заявления в зале повисла мёртвая тишина. Лена стояла белая как мел, Паша рассматривал выписку с таким видом, будто прикидывал, сколько теперь стоят его семейные активы. Мама всхлипывала в углу, тётя Зина суетилась вокруг неё с валерьянкой, а дядя Коля наконец-то заткнулся и только хлопал глазами.
Я забрала у Паши документы, аккуратно сложила их в папку и повернулась к Серёже:
– Поехали домой.
Мы пошли к выходу. Гости расступались перед нами, как перед прокажёнными. Кто-то шептался, кто-то отводил глаза. Лена вдруг опомнилась и бросилась за мной:
– Катя, постой! Катя, ну ты чего? Мы же поговорить можем!
Я остановилась уже на крыльце. Ночь была тёплая, пахло цветами и шашлыками.
– О чём нам говорить, Лена?
– Ну как же… квартира… мама… Ты не можешь вот так просто взять и всё разрушить.
– Разрушить? – я повернулась к ней. – А что я разрушаю? Правду? То, что вы пятнадцать лет скрывали?
– Мы не скрывали, мы… не знали, как сказать.
– Пять лет, Лена. Пять лет ты приезжала в эту квартиру, пила там чай, чувствовала себя хозяйкой. И ни разу не подумала спросить у мамы, на ком она оформлена. А если бы спросила, может, и не называла бы меня жадной.
Она закусила губу:
– Я погорячилась. Извини.
– Извини? – я усмехнулась. – Ты при всех назвала меня жадиной, и теперь думаешь, что одного «извини» достаточно?
– А что ты хочешь? Чтобы я на колени встала?
– Нет, Лена. Я хочу, чтобы ты поняла: больше вы мной не попомкаете. Ни ты, ни мама, ни тётя Зина с дядей Колей. Квартира моя, и я сама решу, что с ней делать.
Я села в машину, Серёжа завёл двигатель. Лена осталась стоять на крыльце, красивая, в алом платье, и смотрела нам вслед.
Всю дорогу домой мы молчали. Серёжа только раз спросил:
– Ты как?
– Нормально. Устала.
– Ты молодец. Я горжусь тобой.
Я сжала его руку. С ним было спокойно.
Дома я рухнула на кровать и провалилась в сон без сновидений. Проснулась от того, что телефон разрывался. На часах было одиннадцать утра, а в мессенджере – сорок семь непрочитанных сообщений. Я открыла семейный чат.
Там было всё: отчаянные призывы мамы одуматься, гневные посты дяди Коли («Я так и знал, что эта выдра нас выживет»), истеричные голосовые от тёти Зины и молчаливое присутствие Лены, которая ничего не писала, но, судя по тому, что была онлайн, внимательно следила за происходящим.
Я пролистала сообщения, не отвечая. Потом позвонила мама. Я сбросила. Она позвонила снова. Я опять сбросила. Тогда пришло сообщение: «Катя, возьми трубку, я твоя мать. Мы должны поговорить».
Я набрала:
– Слушаю.
– Катя, ты что творишь? – голос у мамы был не то чтобы злой, скорее растерянный. – Ты понимаешь, что ты сделала? При всех, при гостях… Люди теперь обсуждать будут.
– Пусть обсуждают. Мне не стыдно.
– А мне стыдно! Я мать, а ты меня опозорила!
– Я опозорила? – я даже рассмеялась. – Мама, это ты меня пятнадцать тысяч с меня требовала на шубу для Лены, хотя знала, что квартира моя. Это ты позволяла дяде Коле орать на моего мужа. Это ты молчала, когда Лена называла меня жадной. Кто кого опозорил?
Мама замолчала. Потом всхлипнула:
– Ты не понимаешь… Я боялась. Думала, если ты узнаешь, то выгонишь нас. Мы с отцом всю жизнь в эту квартиру вложили.
– Я не собираюсь вас выгонять. Но и делать вид, что ничего не случилось, не буду.
– Чего ты хочешь?
– Я уже говорила. Пусть все, кто меня унижал, извинятся. Публично. В том же чате, где вы меня жадиной называли.
– Катя, ну зачем публично? Мы дома соберёмся, поговорим…
– Нет, мама. Я хочу, чтобы все видели. Чтобы больше ни у кого не было иллюзий.
Она тяжело вздохнула:
– Я поговорю с ними.
– Поговори. А я пока подумаю, что делать с квартирой.
Я отключилась. Серёжа принёс кофе, сел рядом:
– Давление?
– Давят. Но я выдержу.
День тянулся медленно. Я ходила по квартире, пыталась читать, но мысли всё время возвращались к одному. Часа в три раздался звонок в дверь. На пороге стояла тётя Зина с большим пакетом.
– Катенька, здравствуй, – сказала она заискивающе. – Я тут пирожков принесла, домашних. Можно войти?
Я посторонилась. Тётя Зина прошла на кухню, выложила на стол пакет, присела на табуретку. Вид у неё был смущённый, глаза бегали.
– Ты это… не сердись на меня, Кать. Я погорячилась тогда. С кем не бывает.
– Погорячились, – повторила я. – Тётя Зина, вы меня жадной называли. При всех. Сказали, что я последний рубль для сестры жалею.
– Ну, мало ли что с языка сорвалось. Ты же знаешь, я вспыльчивая.
– Знаю. Но обидно было.
Она вздохнула, заёрзала:
– Ладно, извини. Чего тебе ещё?
– Мне ничего. Просто извинений мало. Я хочу, чтобы вы поняли: так со мной нельзя.
– Поняли, поняли. Мы всё поняли. Так ты квартиру-то не продашь?
– А вы боитесь?
– Ну как же… Мы же там прописаны. Дядя Коля, я, Светка.
– Вы прописаны, но собственник я. И если я продам квартиру, новые хозяева могут вас выписать.
Тётя Зина побледнела:
– Катя, ты что? Мы же родня!
– А какая вы мне родня, тётя Зина? Вы меня унижали, смеялись надо мной. Почему я должна вас жалеть?
Она вскочила:
– Да как ты смеешь! Я тебя с пелёнок нянчила, кормила, одевала! А ты теперь…
– А что теперь? Я просто защищаю себя. Имею право.
Она схватила пакет с пирожками, хотела что-то сказать, но только махнула рукой и выскочила за дверь.
Серёжа вышел из комнаты:
– Ушла?
– Ушла.
– Тяжело?
– Не то слово. Но надо.
Вечером позвонила Лена. Голос у неё был тихий, без обычной уверенности:
– Кать, можно приехать? Поговорить спокойно.
– Зачем?
– Хочу извиниться. По-человечески.
Я подумала и согласилась. Через час она стояла на пороге нашей съёмной однушки. Без макияжа, в простых джинсах и свитере, с бутылкой хорошего вина. Совсем не похожа на ту королеву, что была на юбилее.
Мы сели на кухне. Лена огляделась:
– Скромно у вас.
– Мы не жалуемся.
Она вздохнула, открутила вино, разлила по кружкам:
– Кать, я дура. Прости.
– Ты уже извинялась.
– Я серьёзно. Не за шубу даже. За всё. За то, что смотрела на тебя свысока. За то, что не замечала, как ты живёшь. Я привыкла, что у меня всё хорошо, и думала, что у всех так.
– Не у всех.
– Теперь вижу. Паша мне вчера всё объяснил. Сказал, что если я сейчас с тобой не помирюсь, он со мной разведётся.
Я подняла бровь:
– Серьёзно?
– Серьёзно. Он не хочет проблем с недвижимостью. Говорит, ты теперь можешь такие иски подать, что мы без всего останемся.
– Я не собираюсь подавать иски.
– Знаю. Но он перестраховывается. Короче, Кать, я пришла не потому, что Паша заставил. Я правда поняла, что была свиньёй. Извини.
Она посмотрела на меня, и в глазах у неё действительно было что-то похожее на искренность. Я отпила вина.
– Ладно, Лена. Я принимаю извинения. Но с условием.
– С каким?
– Ты напишешь в общий чат, что была неправа. И что извиняешься. И пусть другие тоже напишут.
Она поморщилась:
– Прямо при всех?
– Да. Чтобы все видели. И чтобы больше ни у кого не было соблазна меня унижать.
Она помолчала, потом кивнула:
– Хорошо. Я напишу. А мама?
– Мама уже обещала.
– А дядя Коля?
– Дядя Коля пусть сам решает. Если не захочет – его право. Но тогда и я буду решать, оставлять ли его в квартире.
Лена вздохнула:
– Жёстко ты.
– Жизнь научила.
Мы допили вино, поговорили о всякой ерунде. Лена рассказала про Пашины командировки, про дочку, которая учится в Англии. Я слушала и удивлялась: мы такие разные, а говорим на одном языке. Когда она уходила, обняла меня:
– Спасибо, Кать. Ты хорошая.
– Знаю.
На следующий день в семейном чате появилось сообщение от Лены: «Дорогие родственники, я хочу публично извиниться перед Катей за свои слова на юбилее. Я была неправа, назвав её жадной. Катя замечательная сестра, и я её очень люблю. Прости меня, Катюш».
Следом мама написала: «И я извиняюсь, дочка. Прости мать глупую».
Потом тётя Зина: «Катенька, прости и меня. Я погорячилась».
Дядя Коля молчал долго. Часа через три пришло: «Ладно, Кать, бывает. Извини».
Светка отписалась смайликом и подписью: «Я вообще ни при чём, но если что, сорри».
Я сидела и смотрела на экран. На душе было странно: и легко, и горько одновременно. Серёжа подошёл, обнял:
– Получилось?
– Получилось.
– Теперь легче?
– Не знаю. Наверное.
Я отложила телефон и долго сидела молча. Потом встала, достала папку с документами и набрала номер юриста.
– Алло, это снова Петровская. Я решила. Буду оформлять квартиру обратно на маму. Но с одним условием: они подпишут бумагу, что не имеют ко мне претензий. И что в случае чего я могу там жить, если захочу.
– Разумно, – сказала юрист. – Когда приедете?
– Завтра. После работы.
Я положила трубку. Серёжа улыбнулся:
– Ты добрая.
– Нет, я справедливая. Мама там живёт, это её дом. А они пусть знают, что я могла бы, но не стала. Может, хоть уважать научатся.
Вечером мы сидели на кухне, пили чай с теми самыми пирожками, что приносила тётя Зина. Серёжа спросил:
– А на юбилей к Лене теперь будешь ходить?
– Буду, – сказала я. – Но теперь уже на равных.
– Думаешь, получится?
– Посмотрим. По крайней мере, они знают, что я не просто серая мышка.
За окном темнело, в соседних домах зажигались огни. Я думала о том, как изменилась моя жизнь за эту неделю. Ещё недавно я была жадной сестрой, которую все осуждали. А теперь – собственница квартиры, с которой все носятся. Странно устроен мир.
Но главное – я поняла одну вещь: нельзя позволять себя унижать. Даже родственникам. Даже маме. Потому что если ты сам себя не уважаешь, кто же тебя уважать будет?
Я посмотрела на Серёжу, на его усталое, но родное лицо, и улыбнулась:
– Знаешь, а мне теперь спокойно. Как будто груз с плеч свалился.
– Это потому что ты правду сказала, – ответил он. – Правда всегда легче.
Мы помолчали. Потом я встала, подошла к окну. Где-то там, в центре, в старой трёшке, сидит мама и переживает. Лена, наверное, с Пашей обсуждают, как теперь быть. Дядя Коля, скорее всего, уже наливает себе сто грамм для храбрости. А у нас тут тихо, спокойно, и пахнет пирожками.
Завтра новый день. И я знаю, что справлюсь.
На следующее утро я проснулась с твёрдым решением. Серёжа уже ушёл на смену, оставил на столе записку: «Я с тобой, что бы ты ни решила. Люблю». Я улыбнулась, прижала бумажку к груди и набрала номер юриста.
– Алло, это снова Петровская. Я хочу назначить встречу. Для оформления дарственной на маму.
– Хорошо, – голос юриста был деловым, но в нём чувствовалось одобрение. – Приезжайте сегодня к трём. И захватите паспорт мамы, если сможете.
– Смогу.
Я позвонила маме. Она ответила после первого гудка, словно ждала.
– Катя? Что-то случилось?
– Мам, ты можешь сегодня взять паспорт и встретиться со мной у нотариуса? Я оформляю квартиру обратно на тебя.
В трубке повисла тишина. Я слышала только мамино дыхание.
– Катя… ты серьёзно?
– Серьёзно. Но с одним условием.
– С каким?
– Ты подпишешь бумагу, что я и Серёжа имеем право жить в этой квартире, если нам понадобится. И что никаких претензий ко мне у тебя нет.
– Катенька, да я что, зверь что ли? Конечно, подпишу! – голос у мамы дрожал. – Ты только не передумай. Я сейчас же соберусь.
– В три часа, улица Советская, дом десять, офис двадцать три. Не опаздывай.
– Не опоздаю, дочка. Спасибо тебе.
Я положила трубку и долго смотрела в окно. За стеклом моросил мелкий дождь, по асфальту бежали ручьи. Город жил своей обычной жизнью, а у меня внутри всё переворачивалось. Я отдавала квартиру. Ту самую, которая по закону принадлежала мне. Ту, где меня унижали, где надо мной смеялись. Но это был дом мамы. И я не могла поступить иначе.
В три часа мы встретились у нотариуса. Мама пришла за полчаса, стояла у входа, прижимая к себе сумку с документами. Увидев меня, она шагнула навстречу, но остановилась, не решаясь обнять.
– Здравствуй, дочка.
– Здравствуй, мам.
Мы вошли в кабинет. Нотариус – пожилая женщина в очках – внимательно изучила документы, кивнула:
– Всё в порядке. Екатерина, вы подтверждаете, что дарите квартиру своей матери?
– Подтверждаю.
– Галина Петровна, вы согласны принять дар?
– Да, – мама сглотнула. – Конечно, да.
Мы подписали бумаги. Нотариус поставила печати, протянула нам по экземпляру.
– Поздравляю. Теперь квартира ваша, Галина Петровна.
Мама взяла документы дрожащими руками, посмотрела на меня. Глаза у неё были влажные.
– Катя… я даже не знаю, что сказать. Спасибо.
– Не надо слов, мам. Просто помни, что я могла поступить иначе. Но не поступила.
– Я запомню, – она кивнула. – На всю жизнь запомню.
Мы вышли на улицу. Дождь кончился, выглянуло солнце. Мама взяла меня под руку:
– Пойдём домой? Я пирожков напекла, ты же любишь.
– Пойдём.
В родительской квартире пахло свежей выпечкой и чистотой. Мама суетилась на кухне, накрывала на стол. Я сидела в зале и смотрела на знакомые стены. Вот здесь висели наши школьные фотографии, тут стоял диван, на котором мы с Ленкой прыгали в детстве. Всё родное, до каждой царапины на паркете.
В дверь позвонили. Мама пошла открывать и вернулась с Леной. Сестра была без макияжа, в джинсах и свитере, в руках держала торт.
– Привет, – сказала она неуверенно. – Узнала, что вы тут, решила зайти. Не прогонишь?
– Заходи, – я кивнула. – Садись к столу.
Мы сидели втроём, пили чай с пирожками и тортом. Говорили о пустяках: о погоде, о новых фильмах, о Лениной дочке, которая учится в Англии. Никто не вспоминал о скандале, о шубе, о квартире. Но в воздухе висело что-то важное, что мы все чувствовали, но не решались произнести вслух.
Лена вдруг отставила чашку:
– Кать, я хочу кое-что сказать. Ты не обязана мне верить, но я правда изменилась за эту неделю. Столько всего переосмыслила.
– Что именно? – спросила я.
– Ну… я всегда считала, что всё само собой разумеется. Что у меня есть муж, деньги, квартира – и так будет всегда. А ты показала, что нет. Что всё может рухнуть в один момент. И что люди важнее вещей.
Мама согласно кивнула:
– И я, дочка, тоже много думала. Как же мы все перед тобой виноваты. Я перед тобой виновата. Столько лет молчала, боялась.
– Боялась чего? – спросила я.
– Что ты потребуешь квартиру. Что выгонишь нас. А ты… ты простила. И ещё и подарила обратно. Я такого не заслужила.
– Мам, хватит, – я взяла её за руку. – Ты моя мать. Как я могу тебя выгнать?
Лена вздохнула:
– А я бы, наверное, смогла. Если честно. Раньше – точно смогла бы. Сейчас не знаю.
– Ты изменишься, – сказала я. – Главное, что ты это понимаешь.
Мы ещё долго сидели, болтали, смеялись. Потом позвонил Серёжа, спросил, как дела. Я сказала, что всё хорошо, что мы у мамы. Он обрадовался:
– Ну и правильно. Мир в семье – это главное.
Вечером я попрощалась и пошла к остановке. Лена вызвалась подвезти:
– Садись, Кать, я на машине.
Мы ехали по вечернему городу, смотрели на огни витрин. Лена вдруг сказала:
– Знаешь, я тебе завидую.
– Чему?
– Ты честная. Ты всегда знаешь, чего хочешь. И идёшь до конца. А я всю жизнь плыву по течению. Паша сказал – вышла за Пашу. Дочка родилась – родила. Работа есть – работаю. А сама… сама я где?
– Ты себя найдёшь, – ответила я. – Главное, чтобы захотела.
– Наверное.
Она остановилась у нашего дома. Я вышла, обернулась:
– Спасибо, Лен.
– Это тебе спасибо. За всё.
Дома меня ждал Серёжа с ужином. Он приготовил макароны по-флотски – моё любимое блюдо. Мы ели и разговаривали. Я рассказала ему про сегодняшний день, про маму, про Лену. Он слушал и улыбался.
– Я горжусь тобой, – сказал он. – Ты смогла их простить.
– Не сразу. Но смогла. Знаешь, когда я увидела мамины глаза у нотариуса, я поняла: она правда боится. Не за квартиру даже, а за меня. За то, что потеряет дочь.
– А Лена?
– Лена… она другая. Но она тоже сестра. И если она хочет измениться, почему бы не дать ей шанс?
Мы помолчали. Потом Серёжа спросил:
– А теперь что? Жизнь дальше пойдёт?
– Пойдёт. Ипотека, работа, планы. Теперь у нас есть ещё одна комната, если что. Мама сказала, мы всегда можем прийти.
– Хорошо, – он кивнул. – Спокойно.
Ночью я долго не могла уснуть. Лежала и думала о том, как странно всё обернулось. Если бы я тогда не отказалась скидываться на шубу, ничего бы не было. Я бы так и осталась жадной сестрой, которую все осуждают. А теперь… теперь у меня есть правда. И есть семья. Пусть неидеальная, пусть со скандалами и обидами, но семья.
На следующий день в семейном чате появилось новое сообщение. Тётя Зина писала: «Девочки, а давайте в субботу соберёмся у Гали? Давно не виделись. Я голубцов наделаю».
Я смотрела на экран и ждала, что скажут другие. Мама ответила первой: «Приходите, конечно. Катя с Серёжей тоже будут?» И все замолчали, словно ждали моего ответа.
Я набрала: «Будем. Во сколько приходить?»
Чат ожил. Тётя Зина прислала смайлик, дядя Коля написал: «Ну, молодёжь, ждите, я с анекдотами приду». Лена поставила сердечко. Светка отреагировала смеющимся смайликом.
Я отложила телефон и посмотрела на Серёжу:
– В субботу к маме. Голубцы будут.
– Поедем, – улыбнулся он. – Голубцы я люблю.
– И я люблю. Тётя Зина вкусно готовит.
– А скандалы будут?
– Не знаю. Но теперь я не боюсь.
В субботу мы приехали к маме. В квартире пахло голубцами, пирожками и ещё чем-то домашним, уютным. За столом собрались все: мама, тётя Зина, дядя Коля, Лена с Пашей, Светка, мы с Серёжей. Дядя Коля рассказывал анекдоты, тётя Зина хвалила свои голубцы, Лена показывала фото дочки из Англии. Паша молчал, но иногда поглядывал на меня с любопытством.
Я сидела и слушала этот шум, этот смех, эти родные голоса, и думала: как же хорошо, что всё закончилось именно так. Что я не сломалась, не озлобилась, не стала мстить. Что я смогла простить.
Мама подсела ко мне, тихо спросила:
– Ты не жалеешь, дочка? Что квартиру отдала?
– Нет, мам. Не жалею. Это твой дом.
– А ты приходи, когда хочешь. Твоя комната всегда за тобой.
– Спасибо.
Она обняла меня, и я почувствовала, как пахнет от неё тем же, что в детстве – мамиными духами и пирогами. И стало тепло.
Лена подняла бокал:
– Давайте выпьем за семью. За то, что мы есть друг у друга. И за Катю. За то, что она у нас есть.
Все подняли бокалы. Я смотрела на них и улыбалась. В голове пронеслось: а ведь если бы не тот отказ, не те пятнадцать тысяч, ничего бы этого не было. Ни правды, ни примирения, ни этого вечера. Иногда, чтобы всё исправить, нужно сначала всё разрушить.
Я чокнулась с Серёжей, с мамой, с Леной. И подумала: жизнь налаживается. Пусть не сразу, пусть через боль и слёзы, но налаживается.
За окном темнело, в комнате горел свет, пахло голубцами, и все смеялись. А я сидела и знала: теперь всё будет по-другому. Потому что правда всегда побеждает. Даже если для этого нужно заглянуть в старый шкаф.