Так уж вышло, что лежала я в онкологии ровно двадцать дней. Лежала в самом прямом смысле — после операции мне нельзя было вставать, и даже на спину поворачиваться разрешали только с помощью медсестры. Палата у меня была отдельная, маленькая, похожая на келью: узкая койка, тумбочка, высокое окно с решёткой снаружи и белый потолок, в который я и смотрела часами.
Отдельную палату мне дали не по блату, а потому что так легче не соприкасаться со страданиями других людей. Врач так прямо и сказала: «Вам сейчас свои силы беречь нужно, а в общих палатах знаете как бывает? Там когда из онкологии выходят, то идут в основном не на поправку, а на доживание». Я тогда ещё подумала: до чего страшно и точно сказано. У кого орган важный вырезали, у кого три курса химиотерапии впереди с неясными перспективами, у кого метастазы в костях — а это уже неизлечимо, как ни пыжься. И если из онкологии на своих ногах выходят, это называется «ещё повезло». А если не повезло, и рак оказался неоперабельным или был прооперирован на слишком поздней стадии, люди умирают прямо на глазах у других в соседних палатах.
Я этого боялась больше всего. Не смерти даже, а того, как она приходит. Поэтому когда меня закрыли в одиночной палате, я вздохнула с облегчением.
Но тишина оказалась обманчивой.
Стены в этой больнице были такими тонкими, что я могла слышать, как в соседней палате кашляет соседка, как скрипит её кровать, когда она ворочается. Сначала меня это раздражало. Потом, когда боль после операции стала утихать, а обезболивающее делало своё дело, я начала прислушиваться.
На третью ночь, когда за окном уже совсем стемнело, я проснулась от голоса. Говорил мужчина, негромко, но отчётливо — казалось, он сидит прямо у меня за изголовьем. Я сначала испугалась, подумала, что бред начался, температура поднялась. Но прислушалась — нет, голос шёл из-за стены.
— Ты выздоравливай давай поскорей, — говорил мужчина, и в голосе его было столько тепла, что мне захотелось улыбнуться. — А то кто ещё мне подскажет, как лучше ограду для огурчиков поставить! Я на участке уже лилии высадил, белые, твои любимые. Скоро фото тебе принесу, они уже расцвели почти. Бутоны здоровенные, а раскроются тогда, когда ты ко мне приедешь.
Он замолчал, будто слушал ответ, которого я не слышала. Потом заговорил снова:
— И в твоей комнате я кровать уже так поставил, чтобы тебе через окошко наш сад было хорошо видно. Я там птичкам домики на деревьях повесил, чтобы они тебя развлекали, когда телевизор надоест смотреть. Они тебе такое «в мире животных» покажут!
Я лежала и слушала, боясь дышать, чтобы не спугнуть этот голос. Говорил он долго, рассказывал про соседей, про то, как обстоят дела на даче, про какую-то ласку, что живёт в дупле старой сосны и всё бегает по чердаку. А ещё про клубнику — выросла ли она сладкой в этом году.
Я не знала, кто эта женщина за стеной, но в тот момент я ей позавидовала. По-хорошему, по-белому, той тихой завистью, когда понимаешь, что есть на свете такое счастье, до которого тебе самой, может быть, никогда не дотянуться. Её муж — а я почему-то сразу решила, что это муж, — говорил с ней так, будто они не в больничной палате, а у себя дома, на кухне, за вечерним чаем.
Утром я спросила у медсестры, кто лежит за стеной.
— Татьяна, — ответила она, поправляя капельницу. — Лет шестидесяти пяти. Хорошая женщина, спокойная. К ней муж приходит, водителем автобуса работает. Уедет на сутки, а как возвращается — сразу сюда.
Я кивнула и закрыла глаза. Мне почему-то стало легче от того, что у этой невидимой Татьяны есть такой муж. Будто его любовь тонкой ниточкой проходила сквозь стену и согревала и меня тоже.
Днём я дремала после уколов, а вечером снова проснулась от голосов. На этот раз говорил кто-то другой — моложе, голос звучал выше и бойчее. И слова были другие, но такие же тёплые.
— У меня там всё растёт, — говорил молодой голос. — И свекла, и кабачки, и, не поверишь, так много вишни уродилось в этом году! А Мариванну помнишь? Так она приходит, на лавочку садится и вяжет свои носочки длинными спицами. Тебя всё время вспоминает.
Пауза. Я замерла, пытаясь представить, кому принадлежит этот голос.
— Жду я тебя у себя, в общем, — продолжал он. — Я твою комнату обустроил, занавесочки ажурные повесил, как ты любишь. И скучаю я без тебя сильно, мам.
Мама. Значит, сын. У Татьяны есть ещё и сын. И он тоже зовёт её к себе, тоже ждёт, тоже приготовил комнату с ажурными занавесочками.
Я лежала и думала о том, как же это, наверное, хорошо, когда тебя так любят. Когда двое самых родных мужчин наперебой зовут к себе, когда каждый хочет заботиться, когда для тебя и лилии высаживают, и вишнёвый компот варят.
Сын рассказывал долго. Про то, как сварил и уже закатал в банки вишнёвый компот специально для неё, про какую-то детскую лошадку со всадником на спине, которую она подарила ему в детстве и в которую они вместе играли. Лошадка, сказал он, цела и невредима и теперь ждёт Татьяну в её комнате.
Я слушала и чувствовала, как на глаза наворачиваются слёзы. Не от боли, нет. От чего-то другого, светлого и горького одновременно.
Потом голоса стихли. Я слышала, как скрипнула дверь, как зашаркали шаги по коридору. Татьяна осталась одна. И я почему-то подумала: интересно, к кому же она поедет, когда выпишется? К мужу, в дом с садом и лилиями, или к сыну, в комнату с ажурными занавесочками и вишнёвым компотом?
Наверное, такие мысли могли прийти в голову только от скуки и долгого лежания. Но они пришли. И я даже начала мысленно составлять списки: плюсы жизни с мужем — дача, сад, птички на деревьях, ласка на чердаке. Плюсы жизни с сыном — вишня, компот, соседка Мариванна с вязанием, старая игрушечная лошадка.
Глупо, конечно. Но в больнице, когда ты привязан к койке капельницами и запретом вставать, мысли становятся странными. Они текут медленно, как густой мёд, и застревают в голове надолго.
Я закрыла глаза и уже сквозь сон подумала: как же им повезло друг с другом. Интересно, а каким был их сын в детстве, раз они оба так хотят забрать маму к себе? И какая она, эта Татьяна, если её так любят?
Ответа я не знала. Стена была тонкой, но не настолько, чтобы я могла увидеть лицо той, чью жизнь по голосам собирала, как мозаику.
Ночью мне снова кололи обезболивающее, и я провалилась в глубокий сон без сновидений. А утром, проснувшись, первым делом прислушалась к стене. Там было тихо. Но я знала, что вечером снова придут голоса. Мужской и молодой. Муж и сын. Два берега одной реки, между которыми текла жизнь Татьяны.
И я ждала вечера. Потому что их разговоры стали для меня тем единственным тёплым лучом в этой белой больничной палате, где пахло лекарствами и страхом.
Прошло несколько дней. Я уже сбилась со счёта, сколько именно, потому что время в больнице течёт иначе: оно не движется, а застывает тяжёлым киселем между уколами обезболивающего и обходами врачей. Но я точно знала, когда наступает вечер. Вечером приходили голоса.
Я научилась различать их шаги ещё в коридоре. Шаги мужа были тяжёлыми, неторопливыми, будто он нёс на плечах невидимую ношу. Он всегда приходил после смены, пахло от него через щели в двери уличным воздухом и ещё чем-то родным, домашним, отчего у меня самого щемило сердце. Шаги сына были быстрыми, лёгкими, почти бегущими. Он появлялся обычно днём, в будни, и я почему-то решила, что у него работа со свободным графиком или он сам себе хозяин.
И каждый из них звал Татьяну к себе.
В тот день, про который я хочу рассказать, первым пришёл муж. Я узнала его голос сразу — низкий, чуть хрипловатый, с той особенной теплотой, которая бывает только у людей, проживших вместе много лет.
— Ты не представляешь, что у нас в саду делается, — говорил он. — Я вчера вечером вышел, сел на лавочку, и такая тишина вокруг, только сверчки стрекочут. А потом глядь — а по забору ласка бежит, та самая, из дупла. Я думал, она зимой замёрзла, нет, живая, шустрая такая. Пробежала по забору, на крышу сарая прыгнула и сидит, смотрит на меня. Будто спрашивает: где, мол, хозяйка?
Пауза. Татьяна что-то ответила, но так тихо, что я не разобрала ни слова. За все эти дни я ни разу не слышала её голоса. Только мужской и молодой.
— Лилии, — продолжал муж. — Я ж тебе говорил, белые посадил. Они уже раскрылись. Такие крупные, пушистые, знаешь, как невесты стоят. Я срезать не стал, пусть цветут. Ты приедешь — сама увидишь. Я их специально вдоль дорожки посадил, чтобы ты из окна смотрела и радовалась.
Я лежала и представляла этот сад. Белые лилии вдоль дорожки, деревянный дом с резными наличниками, старая сосна с дуплом, где живёт ласка. И кровать у окна, с которого всё это видно. Какое же это, наверное, счастье — иметь дом, куда тебя так ждут.
— А клубника, — вдруг спохватился муж, и в голосе его послышались виноватые нотки. — Ты спрашивала, сладкая ли. Я попробовал, знаешь, не очень. Дождей мало было, наверное. Но ты не переживай, я уже поливать начал каждый день. К твоему приезду поспеет новая, вот увидишь.
Он замолчал. Молчала и Татьяна. Тишина за стеной была такой густой, что мне казалось, я слышу, как бьются их сердца. Потом муж заговорил снова, но уже тише, доверительнее:
— Я без тебя как без рук, Тань. Вчера суп варил, так солить забыл. И посолил уже в тарелке, а оно не то, совсем не то. И огуречную рассаду чуть не залил, хорошо сосед подсказал. Ты уж поправляйся скорее, а?
Я отвернулась к стене и закусила губу. Глупо плакать из-за чужих разговоров, глупо и стыдно. Но слёзы сами катились по подушке, и я не могла их остановить. Наверное, это лекарства так действовали, или слабость после операции. А может, просто внутри накопилось столько своего, невысказанного, что чужая любовь пробила эту плотину.
Муж ушёл через час. Я слышала, как он попрощался, как долго ещё стоял в коридоре, будто не решался уйти. Потом тяжёлые шаги затихли вдалеке.
Я задремала. А проснулась от быстрых, лёгких шагов. Сын.
— Мам, ты спишь? — спросил он тихо, и в голосе его послышалась та же бережность, что и у мужа, только молодая, нетерпеливая.
Татьяна ответила. Снова неслышно для меня.
— Я тут тебе гостинцев принёс, — зашуршал он пакетами. — Компот вишнёвый, помнишь, ты меня в детстве учила варить? Я по твоему рецепту сделал. Сначала боялся, что переварю, а потом вспомнил, как ты говорила: «Как только пенка пошла — выключай». Всё правильно сделал. И банки красивые купил, с цветочками. Ты такие любишь.
Я улыбнулась в темноте. Какая же она счастливая, эта невидимая Татьяна.
— А я тебе комнату совсем закончил, — продолжал сын. — Занавесочки повесил, ажурные, как ты хотела. Помнишь, мы в детстве в магазине смотрели, ты всё вздыхала: «Вот бы такие на кухню». А я запомнил. Нашёл, представляешь? Ездил специально в город, искал. И лошадку твою на полку поставил. Ту самую, деревянную, со всадником. Я её каждый день пыль протираю. Сидит на полке, смотрит на меня и будто ждёт, когда мы вместе играть будем.
Голос его дрогнул, совсем чуть-чуть. Или мне показалось?
— Мариванна заходит каждый день, — заговорил он бодрее. — Спрашивает про тебя. Я говорю: скоро мама приедет, поправится немножко и приедет. Она обрадовалась, говорит, носочки тебе новые связала, шерстяные, чтобы ноги не мёрзли. Представляешь, лето на дворе, а она про носочки.
Сын рассмеялся, и смех у него был лёгкий, солнечный.
— А на участке у меня вишни в этом году — море. Я уже тридцать банок закатал, и ещё осталось. Ты приедешь, будешь пить чай с вишнёвым вареньем. Я даже пирог испеку, как ты меня учила. С косточками, рассыпчатый. Помнишь?
Я слушала и думала о том, что у каждого из них свой мир. У мужа — сад, лилии, ласка на чердаке. У сына — вишнёвый компот, ажурные занавесочки, деревянная лошадка. И в центре обоих миров — она, Татьяна. Женщина, которую я ни разу не видела, но уже полюбила всей душой.
Сын ушёл быстро, ему, видимо, нужно было куда-то торопиться. Я слышала, как он чмокнул мать в щёку, как пообещал прийти завтра. И снова стало тихо.
А ночью я не спала. Лежала и смотрела в потолок, на котором играли тени от проезжающих за окном машин. И думала: к кому же она поедет?
Я понимала, что это не моё дело, что глупо лежать и гадать о чужой жизни. Но остановиться не могла. Я мысленно взвешивала всё, что слышала за эти дни.
Муж. С ним целая жизнь, общее прошлое, дача, которую они вместе строили, наверное. Лилии, которые он посадил, потому что она любит белые. Ласка на чердаке, про которую они знают вдвоём. Это корни, это глубина, это надёжность.
Сын. Он так старается, так хочет, чтобы мама жила с ним. Занавесочки по её вкусу, игрушечная лошадка из детства, компот по её рецепту. Это забота, это благодарность, это продолжение.
Я представила, как Татьяна лежит там, за стеной, и слушает их. И наверное, тоже думает, тоже выбирает. Или не выбирает? Может, она уже решила, но молчит, потому что боится обидеть кого-то из них?
За стеной было тихо. Татьяна, видимо, спала. Или тоже лежала и смотрела в свой потолок.
К утру я придумала для себя игру. Я буду угадывать, кто придёт сегодня. Если муж — значит, она поедет к мужу. Если сын — значит, к сыну.
Глупо, конечно. По-детски глупо. Но в больнице, когда ты прикован к койке и мир сузился до размеров палаты, любые игры хороши, лишь бы не сойти с ума от тоски и страха.
Утром пришла медсестра, сделала укол, померила давление. Я спросила про Татьяну.
— Всё нормально, — ответила она. — Крепится ваша соседка. Муж сегодня придёт, наверное. У него выходной.
Я кивнула. Значит, муж. Значит, сегодня буду слушать про лилии и ласку.
Но медсестра ошиблась. Или у мужа сменились планы, или случилось что-то ещё. Вечером я услышала быстрые, лёгкие шаги.
— Мам, это я, — сказал сын. — Пришёл пораньше, пока отца нет. Хотел с тобой поговорить.
Я насторожилась. Голос у него был какой-то другой — не такой бодрый, как всегда.
— Ты не думай, что я настаиваю, — заговорил он после паузы. — Я просто хочу, чтобы ты знала: у меня тебе будет хорошо. Я всё сделаю, всё, что скажешь. И лекарства куплю, и врачей найду, и сиделку, если нужно. Только не отказывайся сразу, ладно? Подумай.
Снова тишина. Потом он заговорил опять, и в голосе его послышались слёзы:
— Я без тебя не могу, мам. Совсем. Дом пустой, хоть волком вой. Прихожу с работы, а там темно, и никого. И не с кем словом перемолвиться. Я так соскучился по тебе, по твоим пирогам, по тому, как ты мне в детстве сказки читала. Помнишь? У тебя голос такой тихий был, я под него всегда засыпал.
Я зажмурилась. В горле стоял ком.
— Ты не думай, я не из-за себя, — добавил он быстро. — Я из-за тебя. Тебе нужен уход, нужна забота. А я буду заботиться, честное слово. Лучше, чем отец. Он на работе сутками, а я рядом буду. Всегда.
Я вдруг поймала себя на мысли, что болею за сына. Хотя ещё вчера, кажется, была на стороне мужа. И мне стало стыдно. Нельзя выбирать в чужой семье, нельзя делить чужую любовь на правильную и неправильную.
Сын ушёл быстро, почти убежал. Я слышала, как хлопнула дверь в конце коридора.
А через час пришли тяжёлые шаги. Муж.
— Тань, — позвал он тихо. — Ты не спишь?
Тишина.
— Я тут подумал, — заговорил он медленно. — Ты не переживай. Если захочешь к сыну поехать — я пойму. Он молодой, ему мать нужна. И комнату он для тебя оборудовал, старался. Я видел, как он занавесочки выбирал, всё советовался со мной, какие тебе больше понравятся. Он тебя очень любит.
Я замерла. Значит, они знают друг о друге. Значит, они общаются, советуются. Значит, нет тут никакого соперничества, а есть только общая любовь.
— А я подожду, — добавил муж. — Я сколько угодно подожду. Ты сперва у него поживи, если захочешь. А потом, может, и ко мне нагрянешь. Я всегда рад. Мне без разницы, где ты будешь, главное, чтобы ты была.
Он говорил ещё долго. Про то, что привёз завтра новые фотографии сада, про то, что лилии уже почти отцвели, но он на их место посадит гладиолусы, потому что она любит гладиолусы. Про то, что ласка опять бегает по чердаку и он никак не может закрыть ту дыру, потому что жалко её, пусть живёт.
Я слушала и понимала, что не могу выбрать. Потому что нельзя выбрать между двумя такими разными и такими одинаковыми в своей любви мужчинами. И наверное, Татьяна тоже не может.
А может, она и не выбирает. Может, счастье как раз в том, что есть куда поехать. Есть двое, которые ждут. Есть два дома, где для неё всё готово.
За стеной вдруг раздался тихий смех. Впервые за все дни я услышала голос Татьяны. Слабый, чуть надтреснутый, но такой родной, что у меня снова защипало в глазах.
Она сказала всего несколько слов, я не разобрала каких. Но муж ответил:
— Правда? Ну и хорошо. Значит, договорились.
О чём они договорились? К кому она решила ехать? Или решила никуда не ехать, а остаться? Я терялась в догадках.
Ночью я долго не могла уснуть. Ворочалась, слушала тишину за стеной и думала. О том, как устроена жизнь. О том, что даже здесь, в этом страшном месте, где пахнет смертью, есть место такой любви. О том, что, наверное, именно ради таких вечеров и стоит жить.
Под утро я задремала. И мне приснилась Татьяна. Она сидела на лавочке в цветущем саду, рядом с ней стояли двое — мужчина и молодой парень. Они о чём-то говорили и смеялись. А над ними, на ветке старой сосны, сидела ласка и смотрела на них чёрными бусинками глаз.
Проснулась я оттого, что за окном ярко светило солнце. За стеной было тихо. Слишком тихо.
Я прислушалась. Никаких звуков. Ни скрипа кровати, ни покашливания, ничего.
— Татьяна? — прошептала я одними губами. — Вы там?
Ответа не было.
Я успокоила себя тем, что она, наверное, спит. Или её увезли на процедуры. Но на душе стало тревожно.
Вечером никто не пришёл. Ни тяжёлых шагов, ни лёгких. Только тишина за стеной — плотная, ватная, пустая.
Я позвала медсестру.
— А ваша соседка, — сказала она, померив мне давление. — Перевели её сегодня в другую палату. Поближе к посту, чтобы удобнее ухаживать.
Я выдохнула с облегчением. Жива. Просто перевели.
— А муж? Сын? — спросила я. — Они знают?
— Знают, конечно, — медсестра пожала плечами. — Сын сегодня приходил, долго с ней сидел. А муж завтра обещал быть.
Я кивнула и откинулась на подушку. Всё хорошо. Просто её перевели.
Но ночью я долго не могла уснуть. Прислушивалась к стене, за которой теперь было пусто. И чувствовала себя так, будто потеряла что-то очень важное. Будто вместе с голосами Татьяниных мужчин из моей жизни ушло что-то тёплое и светлое, что согревало меня все эти дни.
Наверное, это и есть жизнь. Люди приходят и уходят. Даже те, кого ты никогда не видел.
После того как Татьяну перевели в другую палату, в моей жизни образовалась пустота. Я и не думала, что так привыкну к чужим голосам за стеной, к этим вечерним разговорам, которые стали для меня чем-то вроде лекарства — может быть, даже более важного, чем уколы и капельницы.
Три дня я почти ничего не слышала. Только иногда, когда медсестры открывали двери, доносились далёкие звуки: чей-то кашель, звон посуды, обрывки фраз. Но это было совсем не то. Это были просто звуки больницы, такие же безликие и холодные, как кафельный пол в коридоре.
Я лежала и думала о Татьяне. Как она там? Приходят ли к ней муж и сын? Рассказывают ли про лилии и вишнёвый компот? Или теперь, в другой палате, у неё новые соседи, которые невольно подслушивают их разговоры?
На четвёртый день утром пришёл врач. Посмотрел мою карту, посветил фонариком в глаза, пощупал живот.
— Поправляетесь, — сказал он довольно. — Завтра начнём потихоньку вставать. Сначала пять минут, потом десять. К концу недели, думаю, сможете до туалета сами ходить.
Я обрадовалась. Не столько возможности ходить, сколько тому, что скоро выберусь из этой палаты, увижу коридор, может быть, даже выйду на улицу. За двадцать дней я совсем отвыкла от мира за окном.
Весь следующий день я ждала вечера, когда разрешат встать. Нетерпение было таким сильным, что я даже задремать не могла после обеда. Лежала и смотрела, как солнце медленно ползёт по стене, как тень от решётки на окне становится длиннее и длиннее.
Ужин принесли рано. Я съела жидкую кашу, выпила чай и снова уставилась в окно. За ним уже смеркалось.
— Ну что, — сказала вечерняя медсестра, заходя ко мне около девяти. — Врач велел попробовать. Вставайте.
Она помогла мне сесть на кровати. Голова закружилась, стены поплыли перед глазами. Я посидела минуту, потом опустила ноги на пол. Холодный кафель обжёг пятки.
— Осторожно, — медсестра придержала меня под локоть. — Не торопитесь.
Я встала. Ноги дрожали, подкашивались, будто чужие. Я сделала шаг, второй, третий. Дошла до двери, развернулась и доковыляла обратно до кровати. Села, тяжело дыша.
— Молодец, — похвалила медсестра. — Завтра ещё попробуем. А сейчас спите.
Она ушла. А я лежала и чувствовала, как по телу разливается приятная усталость. Я сделала это. Я встала.
Ночью спала крепко, без снов. Проснулась оттого, что за окном уже серело — начинался рассвет. Часы показывали начало шестого.
Я полежала немного, прислушиваясь к себе. Голова не кружилась, сил было больше, чем вчера. И вдруг мне отчаянно захотелось выйти в коридор. Просто посмотреть, просто пройтись, просто увидеть что-то кроме этих четырёх стен.
Я медленно села. Подождала. Встала. Ноги держали лучше, чем вчера. Я сделала шаг, потом другой. Дошла до двери и осторожно толкнула её.
Коридор встретил меня полумраком и тишиной. Горели только дежурные лампы под потолком, бросая жёлтые круги на линолеум. Справа тянулись двери палат, слева было окно во всю стену. За ним только начинало светать, небо было серо-розовым, с редкими облаками.
Я сделала несколько шагов по коридору, держась рукой за стену. Было странно идти после стольких дней лежания, каждый шаг отдавался во всём теле. Но я шла, потому что хотела дойти до окна, посмотреть на улицу, на настоящее небо, а не на его кусок за решёткой.
Я прошла уже половину коридора, когда увидела его.
Мужчина сидел на скамейке у двери одной из палат. Голова его была опущена, плечи вздрагивали. Он плакал. Плакал беззвучно, по-мужски сдержанно, но я сразу поняла — это не просто слёзы, это горе, которое невозможно удержать.
Я замерла. Мне стало неловко, будто я подсмотрела что-то очень личное, что не предназначалось для чужих глаз. Я хотела развернуться и уйти обратно, но в этот момент дверь рядом с мужчиной открылась, и вышла медсестра.
— А вы чего встали? — зашипела она на меня, подходя ближе. — Вам же нельзя! Врач говорил только вечером пробовать!
— Я просто до окна хотела, — прошептала я, кивая в сторону рассвета.
— Умерла Татьяна сегодня ночью, — перебила меня медсестра, понижая голос и кивая на мужчину. — А ты иди, иди обратно в свою палату, зачем тебе лишние расстройства. У самой давление подскочит.
Она взяла меня под локоть и попыталась развернуть обратно. Но я высвободилась. Не знаю, откуда взялись силы. Наверное, от того, что имя, которое она произнесла, ударило меня током.
Татьяна. Та самая Татьяна. Моя соседка за стеной.
Я подошла к мужчине. Он сидел, сгорбившись, и даже не поднял головы, когда моя тень упала на него. Руки его, крупные, с натруженными пальцами, лежали на коленях и мелко дрожали.
Я села рядом. Скамейка была холодной, но я не чувствовала этого.
— Мои соболезнования, — сказала я тихо. Голос прозвучал хрипло, я давно не говорила с живыми людьми. — Татьяна... она чудесный человек. Я за стеной жила, слышала, как вы с ней разговаривали. Про сад, про лилии, про ласку на чердаке. Это так трогательно...
Мужчина медленно поднял голову. Лицо у него было опухшим от слёз, глаза красные, но я всё равно узнала этот взгляд — добрый, усталый, тот самый, что я представляла, слушая его голос по ночам.
— Спасибо, — сказал он тихо. — Она... она хорошая была. Самая лучшая.
Я помолчала, не зная, что ещё сказать. Слова соболезнования всегда кажутся пустыми, какими бы искренними они ни были. Потом меня осенило.
— А ваш сын? — спросила я. — Он когда придёт вас поддержать? Вы не должны быть один в такой момент. Пусть он приедет, побудет с вами.
Мужчина посмотрел на меня странно. Очень странно. В его взгляде мелькнуло сначала удивление, потом боль, а потом что-то похожее на обиду. Или даже злость. Но скорее не злость, а отчаяние — глубокое, беспросветное, от которого нет лекарств.
— Сын?.. — переспросил он, и голос его дрогнул. — Сын?
Он смотрел на меня так, будто я сказала что-то немыслимое, что-то, что переворачивает весь мир.
— Его нет уже десять лет, — выдохнул он. — Разбился в аварии.
Я не сразу поняла смысл этих слов. Они вошли в меня медленно, как холодная вода, которая сначала касается ступней, потом поднимается выше, выше, пока не добирается до самого сердца.
— Как... — прошептала я. — Но я же слышала... каждую ночь... он приходил, говорил с ней... про вишнёвый компот, про занавесочки, про лошадку со всадником...
Я замолчала. Потому что увидела его лицо. Оно стало белым, как больничная простыня.
— Вы слышали? — спросил он тихо. — Вы правда слышали?
Я кивнула, не в силах говорить.
Мужчина закрыл лицо руками. Плечи его затряслись сильнее. Я сидела рядом и не знала, что делать. Мир вокруг меня рассыпался на куски, как старое зеркало, по которому ударили молотком.
— Она тоже слышала, — вдруг сказал он сквозь слёзы. — Говорила мне, что Серёжа приходит. Каждый вечер приходит, разговаривает с ней, зовёт к себе. Я думал, это лекарства, думал, бред, думал, температура... А она улыбалась и говорила: «Серёжа за мной приглядывает, ты не переживай». Я врачам говорил, просил успокоительное поменять, думал, галлюцинации...
Он поднял на меня глаза.
— А вы, значит, тоже слышали. Значит, правда приходил.
Мы сидели молча. За окном разгорался рассвет, розовый становился золотым, облака засветились изнутри. Где-то в палате заплакал ребёнок, зазвенела посуда, начался новый больничный день.
— Я пойду, — сказала я, вставая. Ноги не слушались, но я должна была уйти. Должна была переварить то, что услышала.
Мужчина кивнул, не глядя на меня.
Я пошла обратно в свою палату. Каждый шаг давался с трудом, будто я несла на плечах тяжёлый груз. Дошла, открыла дверь, легла на кровать. Уставилась в белый потолок.
Сын, который приходил к Татьяне каждый вечер. Сын, который рассказывал про вишнёвый компот и ажурные занавесочки. Сын, который умер десять лет назад.
Я слышала его голос. Я слышала, как он дышит, как переставляет стул, как шуршит пакетами с гостинцами. Я слышала, как он говорит «мам» — с такой любовью, с такой нежностью, что у меня сердце заходилось.
Это не могло быть галлюцинацией. Не могло быть сном или бредом. Это было слишком реально, слишком подробно, слишком живо.
Я лежала и перебирала в памяти каждую фразу, каждую интонацию. Вишнёвый компот. Занавесочки ажурные. Деревянная лошадка со всадником. Соседка Мариванна с вязанием. И этот голос — молодой, звонкий, полный жизни.
А потом я вспомнила. Вспомнила, что Татьяна никогда не отвечала ему вслух. Вернее, отвечала, но так тихо, что я не слышала. А мужу она отвечала — я сама слышала тот смех, те несколько слов перед тем, как её перевели.
Может, она потому и говорила с сыном шёпотом, чтобы я не услышала чего-то важного? Или потому, что это был разговор двоих, в который никто не должен вмешиваться?
Я закрыла глаза. Мысли путались, накатывали одна на другую. Мне вдруг стало страшно. Не за себя — за неё. За Татьяну, которая всё это время знала, что её сын приходит с того света. И не боялась. Наоборот — ждала, слушала, улыбалась.
Может, поэтому она так долго не могла выбрать между мужем и сыном? Потому что выбор был не между двумя домами, а между двумя мирами?
Я вспомнила последний разговор, который слышала. Муж говорил: «Я подожду. Ты сперва у него поживи, если захочешь». И она засмеялась и сказала что-то тихо. И муж ответил: «Ну и хорошо. Значит, договорились».
О чём они договорились? Может, она сказала ему, что сын уже ждёт? Что она решила ехать не на дачу с лилиями, а туда, где ажурные занавесочки и вишнёвый компот?
Я не знала. И уже никогда не узнаю.
В коридоре послышались шаги, голоса. Жизнь продолжалась. Для кого-то она только начиналась, для кого-то заканчивалась, а для кого-то, как для Серёжи, уже давно шла где-то там, за тонкой стеной, которую мы не видим.
Я повернулась на бок и заплакала. Впервые за всё время в больнице. Не от боли, не от страха, не от жалости к себе. От того, что мир оказался сложнее и чудеснее, чем я думала. От того, что любовь оказалась сильнее смерти. Настолько сильнее, что может пробить любые стены — даже те, что между жизнью и тем, что за ней.
Днём ко мне зашла медсестра. Спросила, как самочувствие. Я сказала, что нормально. Она помолчала, потом добавила:
— А мужа той Татьяны сегодня сын встречал. Представляете, говорят, сын приехал, хотя она говорила, что он далеко живёт. Молодой такой, красивый. Вместе они ушли.
Я села на кровати.
— Сын? — переспросила я. — Вы видели сына?
— Ну да, — медсестра пожала плечами. — Я сама не видела, мне дежурная рассказала. Сказала, парень лет тридцати, очень на мать похож. Обнял отца и повёл к машине.
Я откинулась на подушку. Медсестра ушла, а я лежала и смотрела в потолок. И улыбалась.
Значит, пришёл. Значит, встретил.
Теперь я точно знала: Татьяна не одна. Сын за ней пришёл, как и обещал. И они пошли туда, где вишнёвый компот и ажурные занавесочки, где деревянная лошадка ждёт на полке, где можно сидеть на лавочке и слушать, как соседка Мариванна вяжет свои носочки длинными спицами.
А муж остался здесь. Но он не один — у него есть сын. Живой сын, который приехал и обнял его. И может быть, теперь они будут вместе вспоминать Татьяну. И лилии в саду. И ласку, которая всё ещё бегает по чердаку.
За окном светило солнце. Обычный больничный день. А у меня внутри было светло, как в тот рассвет, когда я впервые вышла в коридор.
После того утра я долго не могла прийти в себя. Лежала и смотрела в одну точку на потолке, где трещина в штукатурке складывалась в причудливый рисунок, похожий на птицу с расправленными крыльями. Мысли в голове путались, натыкались друг на друга, как слепые котята.
Сын Татьяны приходил к ней каждый вечер. Я слышала его голос, его шаги, его дыхание. Я знала про вишнёвый компот и ажурные занавесочки, про деревянную лошадку со всадником и соседку Мариванну. Я могла бы узнать этот голос из тысячи — молодой, звонкий, чуть торопливый, с той особенной интонацией, с какой любящие сыновья разговаривают с матерями.
А его не было десять лет.
Я закрывала глаза и снова прокручивала в памяти каждый вечер, каждый разговор. И чем больше я вспоминала, тем яснее понимала: ничего странного в этих разговорах не было. Ничего такого, что выдавало бы присутствие потустороннего. Обычные бытовые разговоры. Обычная сыновняя забота.
Кроме одного.
Я никогда не слышала, как сын входит в палату. Только шаги в коридоре — быстрые, лёгкие, почти бегущие. А потом сразу голос: «Мам, ты спишь?» Ни звука открываемой двери, ни скрипа, ни приветствия медсестёр в коридоре. Просто шаги — и голос уже внутри.
Я думала, что это из-за тонких стен. Что дверь открывается беззвучно. Что медсёстры привыкли и не обращают внимания.
Теперь я не была уверена ни в чём.
За окном давно уже был день. Солнце стояло высоко, в палате стало жарко и душно. Я попросила медсестру открыть форточку, но она сказала, что нельзя — сквозняки.
— А что там с мужем Татьяны? — спросила я, когда она померила мне давление. — Ну, тот, что утром в коридоре сидел?
— Уехал, — медсестра пожала плечами. — Сын за ним приехал, забрал. Сказали, похороны завтра.
— А вы... вы точно видели сына? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — Как он выглядел?
— Да я ж говорю, не видела. Мне Надя с поста рассказывала. Она сказала, парень молодой, красивый, на мать очень похож. Волосы тёмные, глаза светлые. Приехал на машине, отца под руку взял и повёл.
Я кивнула. Медсестра ушла, а я снова уставилась в потолок.
Волосы тёмные, глаза светлые. Татьяну я никогда не видела, но почему-то представляла её именно такой — тёмноволосой, светлоглазой. И сына, чей голос я слышала, тоже представляла таким. Значит, дежурная Надя описала его именно так, как я себе воображала. Или я воображала его именно таким, каким его описали?
Голова пошла кругом.
К вечеру я снова встала. Врач разрешил ходить понемногу, и я решила, что больше не буду лежать пластом. Мне нужно было двигаться, нужно было чем-то занять себя, чтобы не сойти с ума от этих мыслей.
Я вышла в коридор. Там было пусто — время ужина, все по палатам. Я медленно пошла вдоль дверей, считая шаги. Десять, двадцать, тридцать. Остановилась у палаты, где вчера сидел муж Татьяны.
Дверь была приоткрыта. Внутри горел свет, слышался голос санитарки, которая, видимо, перестилала постель.
Я заглянула.
Палата была точно такой же, как моя, только чуть больше. Две койки, две тумбочки, окно с решёткой. Одна койка стояла пустая, без матраса. На второй сидела пожилая женщина и смотрела телевизор, прикрученный к стене.
— Извините, — сказала я. — А здесь лежала Татьяна?
Женщина повернулась ко мне. Лицо у неё было усталое, глаза запавшие, но взгляд живой, любопытный.
— Лежала, — ответила она. — А вы кто?
— Я за стеной, — я махнула рукой в сторону своей палаты. — Слышала, как к ней приходили. Муж, сын... Соболезную.
— Спасибо, — женщина вздохнула. — Хорошая женщина была. Тихая, спокойная. Мы с ней только два дня тут и пролежали вместе, перевели меня к ней, а она всё про сына говорила.
У меня ёкнуло сердце.
— Про сына? — переспросила я как можно равнодушнее. — А что про сына?
— Да всё ждала его, — женщина покачала головой. — Говорит, он обещал прийти. А он всё не шёл и не шёл. Я уж думала, может, занят, может, далеко живёт. А она только улыбалась и говорила: «Придёт, обязательно придёт. Он всегда приходит».
Я слушала, затаив дыхание.
— А муж? — спросила я. — Муж приходил?
— Муж каждый день, — женщина кивнула. — Душевный такой мужчина, заботливый. Всё про сад ей рассказывал, про цветы. Я даже завидовала, честно говоря. У меня муж давно умер, а тут такая любовь. А вчера вечером она вдруг оживилась, говорит: «Сегодня сын придёт, я знаю». Я не спала уже, смотрела телевизор тихонько. И правда, слышу — шаги в коридоре. Быстрые такие, лёгкие. Дверь открылась, и она говорит: «Зашёл, сынок, зашёл». А я никого не вижу.
Женщина замолчала и посмотрела на меня внимательно.
— Вы, наверное, подумаете, старая, мол, глупая, мерещится. Но я не глупая, я всё понимаю. Лекарства у неё были сильные, может, бред. Только она не бредила, она разговаривала нормально. Спросила про компот, про лошадку какую-то. И смеялась. Тихо так, счастливо. А потом говорит: «Я скоро уйду, ты не переживай. Сын за мной пришёл».
У меня по спине пробежал холодок.
— А вы... вы слышали второй голос? — спросила я шёпотом.
— Нет, — женщина покачала головой. — Только её. Она говорила, а потом молчала, будто слушала. И кивала. Я сначала думала, может, по телефону говорит, а телефона у неё не было, муж забрал, чтоб не волновалась. Я даже испугалась немного, хотела медсестру позвать. А потом смотрю — она лежит и улыбается. Так спокойно, так хорошо. Ну я и не стала. Думаю, пусть, если ей так легче.
Мы помолчали. За стеной в телевизоре кто-то бодро рассказывал про погоду на завтра.
— Ночью она умерла, — тихо сказала женщина. — Я проснулась от тишины. Знаете, бывает такая тишина, когда человек перестаёт дышать. Я сразу поняла. Нажала кнопку вызова. Пришли врачи, забрали. А я лежала и думала: успел сын попрощаться или нет?
— Успел, — сказала я уверенно. — Успел.
Женщина посмотрела на меня с благодарностью. Я пожелала ей спокойной ночи и вышла в коридор.
Идти обратно в палату не хотелось. Я дошла до окна в торце коридора и остановилась, глядя на вечерний город. Зажглись фонари, по улице ехали машины, где-то вдалеке мигала разноцветными огнями карусель — наверное, в парке аттракционов. Обычная жизнь. Обычный вечер.
А в моей голове никак не укладывалось то, что я узнала.
Татьяна ждала сына. Она знала, что он придёт. И он пришёл — невидимый для соседки по палате, но слышимый для меня. Или для меня он тоже был невидим? Я ведь только слышала его голос, но ни разу не видела.
Может, это были просто галлюцинации? Может, у меня от лекарств поехала крыша, и я слышала то, чего не было? Но соседка Татьяны подтвердила: Татьяна разговаривала с кем-то в тот вечер. Разговаривала про компот и про лошадку. Значит, не только я слышала.
Или мы обе сошли с ума?
Я вернулась в палату, легла и долго лежала с открытыми глазами. За стеной теперь было тихо. Новая соседка, наверное, спала или смотрела телевизор без звука.
А я думала о Серёже. О том, каково это — умереть в двадцать с небольшим, в расцвете сил. О том, каково это — потерять сына и десять лет жить с этой потерей. И о том, каково это — снова услышать его голос, когда ты сама стоишь на пороге смерти.
Наверное, это и есть чудо. Не то, о котором пишут в книгах и показывают в фильмах, с ангелами и трубами. А тихое, почти незаметное чудо, когда любовь оказывается сильнее законов природы. Когда мёртвый сын приходит к умирающей матери, чтобы забрать её с собой. Не в страшный тёмный коридор, а туда, где вишнёвый компот и ажурные занавесочки. Туда, где его комната ждёт её уже десять лет.
Я вдруг поняла, почему Татьяна так долго не могла выбрать между мужем и сыном. Потому что она выбирала не между двумя домами. Она выбирала между желанием жить дальше — ради мужа, ради лилий в саду, ради ласки на чердаке — и желанием уйти туда, где её ждал сын.
И в конце концов она выбрала сына. Или он выбрал её.
А может, ей и не пришлось выбирать. Может, они договорились — муж и сын. Помните тот последний разговор, который я слышала? Муж сказал: «Ты сперва у него поживи, если захочешь». И она засмеялась и ответила что-то. Может, она сказала: «Хорошо, я поживу у него, а ты подождёшь. Мы ещё встретимся».
Муж остался. У него есть сад, лилии, ласка на чердаке. И есть сын — живой сын, который приехал и забрал его с собой. Не на тот свет, а в эту жизнь, где можно вместе горевать и вместе вспоминать.
Я закрыла глаза и вдруг отчётливо, будто это происходило прямо сейчас, услышала голос Серёжи:
— Мам, я за тобой.
И тихий смех Татьяны в ответ.
Я не знаю, было это на самом деле или только в моём воображении. Но в ту минуту мне стало тепло и спокойно, как не было за все двадцать дней в больнице.
Утром пришёл врач и сказал, что послезавтра меня выписывают. Я кивнула и улыбнулась. Домой. К своим. К жизни.
Перед выпиской я зашла попрощаться с той женщиной, что лежала в палате Татьяны. Мы поговорили немного, и она вдруг сказала:
— А знаете, я ведь тоже слышала. Не голос, а шаги. В ту ночь, перед тем как она умерла. Шаги в коридоре — быстрые, лёгкие, будто молодой человек бежит. Я ещё подумала: кто это в такое время? А потом они стихли у нашей двери. И Татьяна заулыбалась во сне.
Я взяла её за руку и пожала.
— Значит, не показалось, — сказала я.
— Значит, не показалось, — согласилась она.
Я вышла из больницы солнечным утром. На улице пахло осенью — прелыми листьями, дымом, последними тёплыми днями. Я села на скамейку у входа и долго сидела, подставляя лицо солнцу.
Мимо проходили люди, спешили по своим делам. Женщина с сумками, мужчина с собакой, молодая мама с коляской. Обычная жизнь. Обычный день.
И только я знала, что мир устроен сложнее, чем кажется. Что между жизнью и тем, что за ней, нет глухой стены. Есть только тонкая перегородка, которую любовь может пробить в любой момент.
Я встала и пошла к остановке. Меня ждали дома. А Татьяна уже была там, где её ждали больше всего.
С тех пор прошло пять лет. Целых пять лет, а мне иногда кажется, что всё это случилось только вчера. Я до сих пор помню тот рассвет, тот холодный кафель под босыми ногами и мужчину, который сидел на скамейке и плакал.
Я поправилась. Врачи сказали, что это чудо, но я знаю другое: мне просто повезло. Или, может быть, те двадцать дней в больнице, те разговоры за стеной дали мне что-то большее, чем просто лекарства. Они дали мне веру. Не в Бога даже, а в то, что любовь действительно сильнее смерти.
После выписки я долго не могла вернуться к обычной жизни. Всё казалось мелким, неважным, суетливым. Я смотрела на людей в метро, на спешащих по делам прохожих, на соседей, которые ругались из-за парковки, и думала: если бы вы знали, если бы вы только знали, как всё на самом деле устроено. За той тонкой стеной, которую мы не видим, есть что-то большее. И туда можно уйти не в пустоту, а к тем, кто ждёт.
Я часто вспоминала Татьяну. Представляла её лицо — хотя так и не увидела ни одной фотографии. Но в моём воображении она была красивой, светлоглазой, с тёплой улыбкой и тихим голосом. Таким, каким он донёсся до меня в ту ночь, когда она засмеялась в ответ на слова мужа.
Иногда я думала о том, чтобы найти их. Мужа Татьяны, её сына — живого сына, который приехал и забрал отца с собой. Но всякий раз останавливала себя. Зачем? Что я скажу? Что слышала голос мёртвого Серёжи? Что он приходил к матери каждую ночь и звал её к себе? Они подумают, что я сумасшедшая. Или, что ещё хуже, разбередили бы старую рану.
Поэтому я оставила всё как есть. Просто хранила эту историю в себе, как драгоценность, как доказательство того, что мир не ограничивается тем, что мы видим и можем потрогать.
Год назад я купила небольшую дачу. Не потому, что хотела заниматься огородом, а потому что вдруг отчаянно захотелось своего сада, своей земли, своего кусочка природы. Наверное, это разговоры мужа Татьяны про лилии и ласку так на меня подействовали. Я сажала цветы, наблюдала, как они растут, и чувствовала какую-то удивительную связь с той женщиной, которую никогда не видела.
А в этом году я посадила лилии. Белые, как она любила.
Странно, наверное. Живу чужой жизнью, чужими воспоминаниями. Но мне почему-то кажется, что Татьяна не возражала бы. Наоборот, ей было бы приятно, что кто-то помнит.
Неделю назад я приехала на дачу вечером. День выдался тяжёлый, на работе накопилось много дел, голова гудела от усталости. Я вышла в сад, села на лавочку и просто сидела, слушая тишину.
Было уже темно, только свет из окон падал на дорожку. Где-то в траве стрекотали сверчки, с соседнего участка доносился запах дыма — там топили баню. Обычный летний вечер. Обычная дачная тишина.
И вдруг я услышала.
Сначала мне показалось, что это ветер. Но ветра не было. Тогда я подумала, что это соседи разговаривают — голоса доносились откуда-то издалека, приглушённые расстоянием.
Но потом я прислушалась и узнала их.
Голос мужчины. Низкий, чуть хрипловатый, с той особенной теплотой, которая бывает только у людей, проживших вместе много лет.
— Я тебе новые лилии посадил, — говорил он. — Розовые. Помнишь, ты в том году хотела? Всё искала, нигде не было. А я нашёл. Теперь у тебя и белые, и розовые будут.
И второй голос. Молодой, звонкий, чуть торопливый.
— А я компот сварил. Вишнёвый, по твоему рецепту. И лошадку на полку поставил, ту самую. Помнишь, как мы с ней играли?
Я замерла. Сердце забилось где-то в горле, дыхание перехватило.
— Спасибо, сынок, — ответил тихий женский голос. Слабый, чуть надтреснутый, но такой родной. Тот самый голос, который я слышала только раз — в ночь перед тем, как Татьяну перевели в другую палату. — И ты спасибо, родной.
Я не оборачивалась. Я сидела, не двигаясь, боясь спугнуть этот миг. Голоса звучали совсем рядом, будто за моей спиной, но я знала — если обернусь, никого не увижу.
— Ну что, пойдём домой? — спросил мужской голос. — Вечер уже, прохладно становится.
— Пойдём, — ответила Татьяна.
Шаги. Тяжёлые и лёгкие. И тихий женский смех.
Потом всё стихло.
Я долго сидела на лавочке, глядя в темноту. Плакала и улыбалась одновременно. Потому что поняла: они вместе. Все трое. Муж, сын и Татьяна. Теперь они там, где не нужно выбирать, где можно и лилии выращивать, и вишнёвый компот варить. Где есть и сад, и комната с ажурными занавесочками. Где ласка по-прежнему бегает по чердаку, а на полке стоит деревянная лошадка со всадником.
Они просто переехали. Туда, где всем хорошо.
Я встала и пошла в дом. На душе было светло и спокойно, как не было давно. История, которая мучила меня пять лет, наконец обрела конец. Счастливый конец.
Перед сном я вышла на крыльцо покурить. Смотрела на звёзды, которых в городе не видно, и думала о том, что где-то там, за тонкой стеной между мирами, сейчас пьют чай с вишнёвым вареньем и разговаривают о чём-то своём, домашнем.
А потом я увидела её.
Ласка. Маленький рыжеватый зверёк сидел на заборе и смотрел на меня чёрными бусинками глаз. Посидел, пошевелил усами, спрыгнул и побежал по забору дальше, в темноту.
— Передавай привет, — сказала я вслух. — Скажи, что у меня всё хорошо.
Ласка не обернулась. Но мне показалось, что оттуда, из темноты, донёсся тихий женский смех.
Утром я проснулась от яркого солнца. За окном пели птицы, пахло цветами, и жизнь была прекрасна. Я сварила кофе, вышла в сад и долго сидела, глядя на белые лилии.
И вдруг меня осенило.
Ведь я так и не узнала, был ли тот сын, которого видела дежурная медсестра, настоящим или тоже... оттуда. Но теперь это было неважно. Важно было другое: любовь оказалась сильнее. Настолько сильнее, что смогла соединить их всех — живых и ушедших.
Может быть, тот молодой человек, что приехал за мужем Татьяны, был просто дальним родственником. А может быть, это был Серёжа, который на один день вернулся, чтобы забрать отца с собой. Я никогда не узнаю ответа.
Да и не нужно.
Через неделю я уехала с дачи в город. Зашла в цветочный магазин и купила большой букет белых лилий. Поставила их в вазу на подоконник и долго смотрела, как солнце играет в лепестках.
— Спасибо вам, Татьяна, — сказала я тихо. — За всё спасибо.
За окном шумел город, спешили люди, текла обычная жизнь. А я стояла и улыбалась. Потому что знала: где-то там, за тонкой стеной, которую мы не видим, есть сад. И в этом саду цветут белые лилии. И пахнет вишнёвым компотом. И ласка бегает по чердаку.
И все, кого мы любим, рано или поздно встречаются там.
Даже если нам кажется, что мы их потеряли.
Я закрыла глаза и прислушалась. В комнате было тихо. Только ветер чуть шевелил занавески на окне.
Но мне почудилось, что сквозь этот ветер, сквозь шум города, сквозь все стены и расстояния доносится чей-то тихий разговор. Мужской голос говорит про лилии, а молодой — про вишнёвый компот. И женщина смеётся — тихо, счастливо, как умеют смеяться только те, кого любят.
Я открыла глаза и посмотрела на пустую стену напротив.
— Здравствуйте, — сказала я. — Я так рада, что вы есть.
И мне показалось, что в ответ кто-то чуть слышно прошептал:
— И ты здравствуй. Мы здесь. Мы всегда здесь. За тонкой стеной.