Одна из самых стыдливо замалчиваемых страниц в истории русской церкви – это ее деятельное участие в сожжении еретиков, иноверцев и разного рода религиозных вольнодумцев. Именно церковные деятели инициировали подобные процессы в XIII – XV в.в., подстрекая гражданские власти к жестоким казням, пока эта практика не стала привычной и не закрепилась в законодательстве.
Эта тема заслуживает отдельной заметки. Сегодня же мне хотелось бы коснуться лишь одного эпизода из истории русской инквизиции. 15 июля 1738 года в Санкт-Петербурге был публично сожжён 37-летний отставной капитан-поручик Александр Возницын, обвиненный в отречении от православия и переходе в иудаизм. Вместе с ним сгорел и его «совратитель» - 75-летний еврейский купец Борух Лейбов.
Случай был не единственным, но громким. Жгли «богохульников» на кострах при Анне Иоановне не так уж и редко: в 1730 г. казнили 19-летнего солдата Филиппа Сизимина и дворового Ивана Столяра, в 1736 – чиновника Якова Ярова, занимавшегося знахарством и обвиненного в ереси и колдовстве, а в 1738 – перешедшего обратно в мусульманство крещеного татарина Тойгильда Жулякова, двух женщин (выплюнувших на Литургии Святые Дары), протопопа Ивана Феодосьева («за богохульство») и еще трех человек.
Однако дворяне за «религиозные преступления» на костер все же не попадали. Тем более, потомки столь древней дворянской фамилии, как Возницыны. Так что шуму казнь наделала немало. Впрочем, газета «Санкт-Петербургские ведомости» (которую читали не только в России, но и за границей) о ней не упомянула.
Что толкнуло отставного капитан-поручика Александра Возницына сменить веру, до конца непонятно. Со слов жены, написавшей на него донос, его принято представлять человеком не вполне нормальным (ну, или, как минимум, эксцентричным). И в самом деле, человек он был явно необычный.
Добровольно отказался от блестящей карьеры морского офицера и вместо этого притворился больным, чтобы получить возможность сидеть в имении и читать книги. Не препятствовал сестре объявить его сумасшедшим и отобрать на этом основании почти все имущество и крепостных. Умолял принять его в иудаизм, чтобы фактически стать изгоем и погибнуть.
«Мы, христиане, должны ниспровергать и сожигать еврейские божницы, отнимать синагоги и обращать их в церкви, изгонять [иудеев] из городов, убивать мечом, топить в реках», - писал ректор Киевского духовного коллегиума Иоанникий Галятовский еще за полстолетия до этого.
«Жидов, как мужеска, так и женска пола, которые обретаются на Украине и в других Российских городах, тех всех выслать вон из России за рубеж немедленно, и впредь их ни под какими образы в Россию не впускать» - повелевала своим Указом императрица Екатерина I в 1727 г.
И пусть такие призывы и указы не всегда исполнялись буквально, решиться на добровольный переход в иудейскую веру в то время мог только самоубийца. Или человек, действительно, искренне уверовавший в Бога Израиля.
Предки Александра Артемьевича Возницына были опорой трона русских царей, начиная с великого князя Ивана III. Самый известный из них, Прокофий Богданович Возницын (дядя Александра) был при Алексее Михайловиче и Петре Великом начальником посольского приказа и видным дипломатом. Благодаря ему после утверждения турецким султаном Бахчисарайского мирного договора под власть России перешла левобережная Украина и Киев.
Отец, Артемий Богданович, возглавлял Разрядный приказ (военное министерство). Тетка вышла замуж за контр-адмирала Ивана Синявина.
Самого Александра с детства стали продвигать по военной линии: в 13 лет (благодаря ходатайству дяди-адмирала) записали в Морскую академию, в 16 – определили на флот гардемарином, а в 21 – произвели в мичманы. В 27 лет он был переведен в престижный Кавалергардский корпус, капитаном которого была сама императрица Екатерина I. Таким же капитаном в 29 лет стал и Александр Возницын.
После расформирования корпуса его вернули во флот капитан-лейтенантом. Однако всего через два года после этого ему удалось уйти в отставку.
Судя по всему, сам Александр не желал быть ни военным, ни чиновником. Его интересы были далеки и от морского дела, и от карьерной лестницы. С детства он увлекся чтением. Его учитель, печатник Московской типографии Михаил Петров, не только обучил его грамоте, но и привил интерес к древнееврейскому языку и культуре этого народа. Основы иврита (наряду с немецким, латынью, математикой, историей и географией) мальчик изучал и в школе Густава Габе в Немецкой слободе, куда был отдан в 7 лет.
В Морской академии Александр особо не отличился. На лекциях ловил мух, зато сдружился с профессором математики, англиканином Андреем Фарварсоном – брал книги в его библиотеке и вел с ним какие-то возвышенные беседы (вероятно, религиозные).
Все попытки «сделать ему карьеру» он тихо саботировал, возможно, не имея сил открыто сопротивляться давлению родных. Показателен в этом смысле случай, который положил конец его военной службе. В 1733 г. адмирал Синявин выхлопотал ему пост второго капитана пакетбота «Наталия». Александр тут же посадил судно на мель и был уволен «за незнанием действительно морского искусства».
Просто уйти в отставку в то время было невозможно. Александр все-равно числился военным, и чтобы освободиться от службы, ему пришлось притвориться больным. Два года длились бесчисленные медицинские комиссии, каждая из которых норовила дать ему лишь временный отпуск «для поправки здоровья».
В конце концов он уже просто начал притворяться сумасшедшим: во время визитов проверяющих одевался в крестьянскую одежду и валялся в «людской избе» на печи, задирая кверху ноги, обутые в лапти.
Ему настолько осточертела служба, что он даже не стал возражать, когда сводная сестра под предлогом его «безумия» отобрала у него почти все его имущество (имения в Белявском, Вологодском, Дмитровском, Кашинском, Московском и Рузском уездах - 180 гектар пашни и 960 крепостных), оставив лишь одну деревеньку и несколько десятков душ (отобрала бы и последнее, да деревенька была получена в приданное от родителей жены).
С женой у Александра тоже не ладилось: после провала его карьеры их отношения резко испортились, так что он еще в 1733 г. подал на развод в духовную дикастерию (церковный суд). А все остальные события (симуляция болезни, потеря имущества) только усугубляли их конфликт.
Так или иначе, но в октябре 1735 г. Александру удалось одержать главную победу в своей жизни – Сенат освободил его от обязанности служить государству и отпустил восвояси («от дел отставлен и отпущен в дом во все»).
Представившуюся возможность он использовал для того, чтобы отправиться в паломническую поездку в Анзерский скит Соловецкого монастыря. Поездка эта была предпринята им неспроста. Он явно находился в каком-то духовном поиске. Возможно там, вдали от столицы и казенного православия, пытался найти какую-то основу для своей веры.
Сам Соловецкий монастырь еще недавно был символом свободы: полвека назад здесь был центр сопротивления Никоновским реформам, а вместе с ними – и диктату государства, которое стремилось подмять под себя не только тела, но и души людей.
В момент приезда Александра монастырь переживал не лучшие времена, но все же здесь был Анзерский скит, основанный преподобным Иовом, который умер всего за 15 лет до этого.
Скорее всего, Александру не удалось найти то, чего он искал. На позднейших допросах сопровождавший его слуга под пытками показал, что барин «святым иконам нигде не молился, поклоны не клал и крестного знамени на себе не изображал», слугу учил молиться «единому Богу» и как-то, вспылив, сорвал с шеи слуги крест и бросил в печь.
Что из этого было правдой, а что родилось под клещами палача, сказать сейчас трудно. До момента доноса жены и начала следствия ни в каких религиозных буйствах отставной капитан-поручик замечен не был и сведения о его кощунственных выходках мы можем почерпнуть только из текста доноса и показаний крепостных, которые были взяты под пытками.
С уверенностью можно утверждать только одно: истовым православным Александр из Соловецкого монастыря не вернулся.
Как-то в июле 1736 г. (через несколько месяцев после возвращения с Соловков) он отправил своего слугу в Немецкую слободу, отыскать там «книжного человека, евреина Глебова» и пригласить его в гости к отставному капитану. Так завязалась дружба этих двух столь непохожих друг на друга людей - родовитого русского дворянина Александра Возницына и потомственного «жидовина» Боруха Лейбова. Дружба, которая спустя два года привела их обоих на костер.
Борух Лейбов родился в польском местечке Дубровны, неподалеку от Смоленска. В религиозной еврейской среде он был человеком весьма уважаемым. И дело вовсе не в том, что он успешно занимался бизнесом и вел крупные торговые дела в Москве и Петербурге, сотрудничая с известным и весьма влиятельным при дворе финансистом Леви Липманом (доверенным лицом Бирона и императрицы Анны Иоановны).
Уважали Боруха за великолепное знание Торы, Талмуда и Махзора (годового круга праздничных молитв). Он вел пасхальный седер (ритуальную трапезу), как наилучший знаток религиозных обрядов, и исполнял обязанности «резника» (совершал ритуальный убой скота по правилам кашрута), для чего в общине всегда избирался самый порядочный и богобоязненный человек.
Иная репутация была у Боруха Лейбова в государственных органах. Доносы на него писали, начиная еще с 1722 г. (в основном, менее удачливые конкуренты, а также духовные лица – священник с диаконом).
В Синоде сохранился донос от 1722 г., где двое смоленских мещан пишут, что со времени присоединения в 1654 г. Смоленского края к России «жидовская поганая вера искоренена была без остатка», однако вице-губернатор князь Василий Гагарин самовольно допустил вновь евреев в кабацкие и таможенные откупа. И теперь они совращают «в жидовство христиан», заставляют их работать в воскресенье и праздники, «отвращая от Церкви Божьей». Продают мертвечину, оскверняя православный народ. А откупщик Борух Лейбов вообще построил в селе Зверовичи «жидовскую школу» (синагогу) прямо рядом с церковью Николая Чудотворца. А когда настоятель отец Авраам попытался этому препятствовать, Борух его «бил смертно и голову испроломил и, оковав, держал в железах», так что священник заболел и умер.
Следствие Синода показало, что смерть священника могла быть вызвана пристрастием к спиртному, так что прямую вину Боруха Лейбова не выявили. Тем не менее члены Синода потребовали наказать и его, и вице-губернатора, а также изгнать «из оной Смоленской провинции всех тамо обретающихся жидов за границы Российские», чтобы «никогда бы в тех странах, где православных жительство имеется, никакого пристанища и жительства им не было».
Из всех требований духовных лиц Сенат исполнил только одно: синагогу снесли, а священные книги сожгли. За Лейбова заступился лично генерал-рекетмейстер (высший чиновник империи, принимавший наиболее важные жалобы и передававший их императору). Он взял обвиняемого на поруки.
В том же году священник Никита Васильев и диакон Григорий Никифоров отправили в Синод новый донос на Лейбова. О том, что Борух с женой кололи иголками служившую у них крестьянку Матрену Емельянову и пытались сцедить из нее кровь для совершения своих «жидовских обрядов». Однако и этот донос окончился ничем.
Вот с этим «неблагонадежным» евреем и начал встречаться отставной капитан. Беседы они вели о Священном Писании. Спорили о дате сотворения мира, о том, какое летоисчисление в этом смысле более точное (иудейское или христианское). Сличали тексты Библии и Торы, находя расхождения. Сошлись два книжника, души не чаявшие в своем увлечении.
Пытался ли Борух обратить Александра в свою веру? Весьма сомнительно. Как утверждают историки и богословы, евреям вообще не свойственен прозелитизм. Их взгляд на миссионерство выражен в формуле раввина Соломона Лурия (1510 – 1573):
«Пусть племя Израиля продолжает жить и занимать свое собственное место среди других народов в дни нашего изгнания, и пусть чужие, те, кто не из нашего народа, не присоединяются к нам».
Во время гиюра (процесса принятия иудаизма) новообращенному рассказывали о гонениях, о печальном состоянии «народа Израиля», о бесчисленных правилах иудейского закона, ограничениях в пище и образе жизни и задавали прямой вопрос: зачем ему все это нужно? Не удивительно, что за весь XVIII век известно всего три достоверных случая перехода в иудаизм (не считая дела Возницына). И все они закончились костром.
В какой-то момент диспуты друзей превратились в монологи. Александр не столько спорил с Борухом, сколько внимательно слушал. Именно мудрость и глубокая эрудиция Лейбова, скорее всего, и вызвали у отставного капитана желание сменить веру. А Борух лишь недостаточно активно этому возражал.
В декабре 1736 г. Александр сообщил домашним, что едет в Смоленск к искусному лекарю, который поможет ему излечиться от недуга. А сам отправился в польское местечко Дубровна, где поселился в доме родственников своего наставника и друга. Там и была совершена брит мила (обрезание).
Несмотря на все усилия, сохранить случившееся в тайне не удалось.
Жена Возницына, Елена Ивановна, опасавшаяся остаться без денег в случае развода (если церковный суд все-таки его утвердит), подала в канцелярию Московского Синодального правления обширный донос на мужа. Поскольку сама она была женщиной малограмотной, а донос составлен весьма искусно, руку к этому явно приложил кто-то еще.
В бумаге сообщалось, что Возницын креста не носит, праздники и посты не соблюдает, но хранит «жидовской шабас». Также приказал сломать в имении часовню, а иконы утопил в Москва-реке. А главное: после возвращения из поездки жене удалось подглядеть на его «тайном уде» следы повреждения.
Сам Александр, впрочем, тоже был не слишком осторожен и как-то вступил со своим бывшим духовником, священником московского Благовещенского собора в откровенную беседу, рассказав, что «знает, как Бог нарицается различными именами еврейскими, да еще знает, как похвалы его Бога по-еврейски хвалят и величают».
Оба преступника были схвачены и отправлены в столицу. Вместе с отставным капитаном и еврейским купцом посадили трех свидетелей по их делу – двух слуг Возницына и деревенского старосту. Еще пятнадцать человек были допрошены лично начальником Канцелярии тайных розыскных дел (крестьяне из имения Возницына, кучеры карет, на которых ехали Борух и Александр, владельцы постоялых дворов, где они останавливались).
Под пытками от капитана и крестьян были получены все нужные показания. Борух сознался только в том, что сличал с Возницыным тексты Библии и Торы и беседовал о Боге. Впрочем, для Лейбова придворному финансисту Липману удалось добиться послабления: пытать 75-летнего старика не стали.
Юстиц-коллегия, которая все же пыталась добиться разрешения на это, получила от императрицы повеление - дело закончить и обвиняемых без дальнейшего расследования сжечь, согласно 24 статье 22-й главы «Соборного уложения:
«За такие их богопротивные вины, без дальнего продолжения, по силе Государственных прав, обоих казнить смертью и сжечь, чтоб другие смотря на то невежды и богопротивники, от Христианского закона отступать не могли и в свои законы превращать не дерзали».
Публичное сожжение состоялось на Адмиралтейском острове, близ нового Гостиного двора. Говорят, что отставной капитан держался с большим достоинством и даже находил силы ободрять своего наставника и друга.
Остатки имущества Возницына («100 душ с землями и с прочими принадлежностями») получила его вдова («в награждение за правый донос»). Слуг, давших под пыткой показания на хозяина, поначалу тоже хотели наградить, дав вольную, но потом передумали, оставив во владении счастливой вдовы, Елены Ивановны.
