Жизнь в деревне текла по дедовским часам: медленно, сытно и звонко. Дарья и не заметила, как расцвела здесь. Еще год назад, в городе, она была бледной тенью с вечной усталостью в глазах, а теперь кожа налилась загаром, волосы выгорели на солнце до спелого льна, а в груди поселился покой. Главным чудом был Гришка — их трёхлетний ураган, который носился по двору за курами и засыпал под стрекот сверчков.
Александр уезжал в областной центр вахтами — на стройку, на заработки. Возвращался уставшим, но довольным, привозил гостинцы и шумно чмокал жену в пахнущую сдобой щеку.
— Ну, как вы тут? — спрашивал он, стаскивая пропотевшие ботинки.
— Живем, — улыбалась Дарья. — Гришка лук на грядке повыдергал, думал, чеснок. Ругаться будешь?
— Дурак что ли? Новый посадим.
Их дом, доставшийся от дальней родни, стоял на отшибе, у самого леса. Хозяева — те, что раньше здесь жили — давно перебрались в город, оставив избу догнивать. А год назад объявилась наследница. И вот она стояла сейчас на пороге.
Дарья сразу ее не признала. Высокая, городская, с крашеными в жгучий черный цвет волосами, собранными в тугой пучок. Глаза цепкие, как репьи.
— Здравствуйте. Я — Алина. Дочь вашего... бывшего хозяина этого дома, — она скользнула взглядом по Дарье, по Гришке, что возился в песке, и вошла без приглашения. — А отец где?
— Так Саша в городе, на заработках, — растерянно ответила Дарья, вытирая руки о фартук. — А вы по какому вопросу?
— Не по вашему, — отрезала Алина, усаживаясь на лавку. — С ним поговорить надо.
Вернувшийся через два дня Александр сразу сник, увидев машину у калитки. Он знал эту историю. Знал, что старый хозяин бросил дочь с женой, когда та была совсем малышкой, уехал искать счастья, да так и не искал. Алина выросла без отца. И теперь нашла, где он жил, и заодно — кто живет в его доме.
Разговор был коротким и громким.
— Ты знал?! — кричала Алина, тыча пальцем в грудь Александра. — Знал, что у него здесь хата осталась, и молчал?! Пригрелся на готовеньком?!
— Алина, дом продан был лет десять назад, через третьи руки. Я тут ни при чем, — пытался урезонить её Саша.
— Ты ни при чем? А он где? — голос её сорвался на визг. — Он со мной в детстве не жил, не растил, алкаш проклятый! Я его искала, думала, может, образумлю, а его след простыл! А вы тут... икру мечете, счастливые такие!
Дарья стояла в дверях, прижимая к себе проснувшегося Гришу. Ей было жутко от этой чужой, холодной злобы.
— Девушка, мы вам сочувствуем, правда, — тихо сказала она. — Но мы тут люди случайные. Мы этот дом купили.
— Купили? — Алина резко обернулась к ней. В ее глазах плескалась такая боль, что она не находила выхода иначе, как через агрессию. — А мне плевать! Вы тут живете, а я, значит, безотцовщиной росла? Вы тут счастливы, а я? Я каждый день видела, как у подруг отцы есть, а у меня — нет! А он, значит, здесь прохлаждался?
— Он здесь не жил, — устало повторил Александр. — Он вообще, говорят, в другом городе осел.
— Врешь! — выкрикнула Алина. — Вы с ним заодно! Я вам эту жизнь счастливую испорчу!
Она ушла, хлопнув дверью так, что с косяка посыпалась труха. В доме повисла тишина, нарушаемая только всхлипами Гришки.
С этого дня жизнь превратилась в кошмар наяву.
Алина появлялась каждые выходные. То ночью кинет камень в окно — стекло вдребезги, Гришка просыпается с криком. То на машине подъедет к огороду и сигналит полчаса, пока Дарья не выбежит с лопатой. То заявление в полицию напишет, что они самозахватчики и дом у нее украли. Участковые приезжали, разбирались, вздыхали, уезжали — бумаги все чистые были, но осадок оставался.
— Саша, я больше не могу, — Дарья плакала на кухне, прямая спина ее, еще недавно такая статная, сгорбилась. — Она же ненормальная! Гришка боится спать, дергается от каждого шороха.
Александр сидел, сжимая виски. Он чувствовал себя виноватым без вины. Вина отца, которого он даже не знал, тяжелым камнем легла на его плечи.
— Даша, я поговорю с ней еще раз. По-человечески.
Но по-человечески не получалось.
Алина сидела в своей машине на въезде в деревню, курила и смотрела на их дом волком.
Саша подошел, постучал в стекло.
— Алин, слушай... Чего ты добиваешься? Денег? Мы небогатые, но поможем, чем сможем.
Она опустила стекло, выпустила струю дыма ему в лицо. Глаза у неё были красные, опухшие.
— Денег? — усмехнулась она горько. — Дурак ты, Саша. Мне не деньги нужны. Мне нужно, чтобы хоть кто-то ответил за то, что у меня детства не было. А вы тут... такие правильные, чистые. Ребеночка родили, любовь у вас. А я одна. И отец сдох где-то в канаве, я даже не попрощалась.
— Но я-то тут при чем? — взмолился Саша.
— А ты его кровь, — она посмотрела на него в упор. — Значит, и ты ответишь.
Она завела мотор и уехала, оставив его стоять в пыли.
А на следующую ночь в деревне случился пожар. Загорелся старый сарай на задах их участка. Хорошо, соседи заметили вовремя, сбежались с ведрами, отстояли дом. Но Гришка надышался дымом, и Дарья с ним полночи просидела в больнице.
Следователь, пожилой уставший мужчина, разводил руками:
— Прямых доказательств нет. Следы? Да тут полдеревни потопталось. Но отработаем. Если она, докажем.
Дарья, сидя на больничной койке рядом со спящим сыном, смотрела в одну точку. Александр стоял в дверях, виноватый и злой.
— Даш, я ее убью, — глухо сказал он.
— Ты никого не убьешь, — устало ответила она. — Ты будешь жить. Мы уедем отсюда, Саша. Продадим все к чертям собачьим. Нам эта деревня не нужна, если тут такая цена за счастье.
Он подошел, обнял её за плечи. За тонкой стенкой палаты кашлял Гришка, а за окном уже занимался серый, больничный рассвет. И было в этом рассвете что-то безысходное, как у человека, который раз за разом пытается выплыть, но его топит чужая, не отпускающая боль, что не имеет к нему никакого отношения.