Глава 5: Искусство впаривания и искусство уйти
"Жизнь, в итоге, оказалась самым крутым продажником. Она впарила мне год в "Евросети" по цене моей души, а потом предложила обменять его на два года в армии. И я, к своему удивлению, согласился – ведь это был уникальный антидепрессант".
© Акция ограниченного действия
Прошло почти два года. Целых два года моей жизни, измеренные не в днях и неделях, а в проданных телефонах, оформленных кредитах и килограммах втюханных чехлов, стекол и зарядок. За год с небольшим я, вчерашний интроверт, стал старшим продавцом на точке. Я стал гуру, виртуозом, настоящим джедаем желтых залов.
Мое тело и разум выработали условные рефлексы, от которых бы заплакал Павлов. Я мог одновременно консультировать трех клиентов, принимая платеж у четвертого и краем глаза присматривая за новым стажером, который с тоскливым ужасом вглядывался в витрину, пытаясь отличить Samsung от Sony Ericsson. Мой мозг превратился в идеальный каталог: я знал наизусть не только мегапиксели и гигагерцы, но и проценты с продаж по каждой модели, все текущие акции и то, какую именно ложь можно безболезненно рассказать про каждый аппарат.
Я научился продавать все что угодно. Нет, не так. Я научился продавать радость. Сомневающемуся подростку я продавал уверенность в его крутости. Взрослому дядьке – иллюзию технологического превосходства над коллегами по офису. Пенсионерке – простоту и надежность, которых так не хватало в этом сложном мире. Я стал психотерапевтом у витрины, шаманом потребительского культа, который за двадцать минут диагностировал боль клиента и предлагал ему волшебную таблетку в пластиковом корпусе.
Как только я понимал, что у человека есть деньги, во мне просыпался мой внутренний меркантильный гений, и товар становился лишь поводом. Я мог превратить фаната Nokia, годами ждавшего новую модель, в ее яростного противника. "Да ну, этот Nokia! – с искренним неподдельным возмущением восклицал я. – Смотрите, какой тонкий корпус у этого Samsung! И камера на два мегапикселя лучше!". Я не говорил им, что проценты с продаж Nokia были нулевыми, а с Samsung – весьма внушительными. Это было священное знание "Желтой Веры", не предназначенное для их ушей.
Мог ли я продать телефон? Это было слишком скучно. Я продавал комплект. Телефон – это лишь ядро системы. Ему нужна защита – вот вам противоударный чехол и самое надежное защитное стекло, какое только есть в наличии. Этому стеклу нужна гарантия замены – вот вам услуга "Замени стекло один раз бесплатно", ее же надо оформить. А как же память? Встроенной вечно не хватает – вот вам карта памяти на 4 гигабайта, мы сразу установим и проверим. Есть машина? Зарядка в прикуриватель. И так далее до самого донышка кошелька клиента. В итоге чек спокойно мог в два, а то и в три раза превышать стоимость самого аппарата. Клиент уходил счастливый, обласканный, уверенный, что о нем "всесторонне позаботились". А я с холодным безразличием в душе выставлял очередную галочку в плане продаж аксессуаров.
Я достиг вершин мастерства. Меня ставили в пример. Ко мне направляли учиться стажеров.
Но был ли я счастлив? О, нет. Внутри меня зияла черная, бездонная пропасть. Я был глубоко, отчаянно несчастлив. Каждый утренний подъем был маленькой смертью. Каждый выход на работу – актом насилия над собой. Деньги, которые я так страстно желал, превратились в бумагу, цифры на банковской карте, которые я почти не тратил, потому что некогда и не на что, кроме как на еду и ту же самую желтую сорочку.
Я начал искренне, пламенно ненавидеть людей. Их тупые вопросы, их наивную веру в рекламу, их жадность, их глупость. Я ненавидел их за то, что они верили мне. За то, что они были такими доверчивыми. Я презирал их за то, что они покупали эту иллюзию счастья, которую я так искусно им продавал. Я стал тем, кого сам бы ненавидел всем сердцем, окажись я по другую сторону витрины.
Я зарабатывал очень неплохие деньги, но каждый день все мое естество, каждая клеточка моего тела, противилась необходимости идти на эту работу и впаривать, впаривать, впаривать. Я продавал радость, но сам не чувствовал ничего, кроме горькой пустоты и острого, щемящего чувства самоотвращения. Я стал мастером своего дела и пленником собственного успеха.
Ощущение того, что я заживо погребен в этом саркофаге из стеклянных витрин, желтых ценников и вонючего пластика новых телефонов, стало моей второй кожей. Деньги, некогда манившие сладким ароматом свободы, теперь пахли потом отчаяния и тоской униформы. Я понял простую и страшную истину: я стал рабом собственной зарплаты. Золотые наручники, щедро позолоченные процентами с продаж, болтались на моих запястьях, звеня при каждом движении.
Мне нужно было бежать. Соскочить. Вырваться. Это было уже не желание, а физиологическая потребность, сродни потребности в глотке свежего воздуха после долгого удушья.
Я начал свои попытки побега с наивной верой в то, что мир ждал меня, такого опытного и обстрелянного. Каждый вечер, придя домой, я заваливался на диван, разворачивал новый журнал с вакансиями и искал, искал, искал. Я тщательно составлял резюме, где старательно затушевывал свой главный грех – "Евросеть" – и выпячивал диплом инженера и ту самую злополучную научную статью. Я рассылал его во все стороны, как бутылочную почту тонущий мореплаватель.
Ответы приходили быстро. Однотипные, вежливые, ледяные. "Спасибо за ваш интерес... К сожалению, ваш опыт не совсем соответствует..." Иногда – звонки. Сначала надежда зажигала внутри маленькую свечку. Голос в трубке вежливо интересовался:
– Я вижу в вашем резюме опыт в продажах. А почему вы хотите уйти из сферы продаж? У вас же такой отличный результат!
Я пытался что-то лепетать про развитие, про желание реализовать инженерный потенциал, про тягу к чему-то более фундаментальному. На другом конце провода воцарялась короткая, недоуменная пауза, после которой следовало: "Мы вам перезвоним". Не перезванивали.
Рынок видел во мне только одно – продажника. Успешного, эффективного, отточенного как бритва. Меня звали только туда, где нужно было впаривать. Страховать, брать кредиты, продавать программное обеспечение или турпутевки. Меня хотели видеть бойцом на передовой, а моя душа уже представляла собой выжженное поле после боя.
Тогда я решил попробовать изменить тактику. Не убегать с поля боя, а подняться в штаб. Я пошел к руководителю направления с идеей перевестись на административную должность – стать администратором. Я робко намекнул, что мой опыт и знания могли бы принести больше пользы в управлении.
Он выслушал меня, скептически покручивая в руках самый дорогой телефон последней модели.
– Ты же умный парень, – сказал он, не глядя на меня. – Ты – наш лучший стрелок. Зачем тебе это? Зарплата у администратора – оклад, скромный такой. А ты на процентах в разы больше имеешь. И потом... – он наконец посмотрел на меня, и в его взгляде я прочитал все. – Твоя точка на отшибе, у авторынка. Кто на нее пойдет? Никто из опытных. Ты там незаменим.
Незаменим. Это слово прозвучало как приговор. Я был незаменимым винтиком в механизме, который я ненавидел. Винтиком, который должен был вечно крутиться на своем месте, с каждым днем все сильнее стираясь, пока не сотрется окончательно или не сломается, выброшенный на свалку как отработанный материал.
Мысль о возвращении в науку, та самая, что я так опрометчиво отринул, начала казаться мне не просто спасительной соломинкой, а целым плотом. Я уже почти не думал о деньгах. Мне нужен был покой. Мне нужно было чувствовать, что я не вру, не обманываю, не притворяюсь. Что мой труд имеет хотя бы призрачный смысл, выходящий за рамки плана продаж.
Я метался по рынку труда как затравленный зверь, тычась в любые щели, где не требовалось "навыков активных продаж". Я был готов на все. Но везде я натыкался на непробиваемую стену. Я чувствовал, как золотая клетка наконец захлопнулась. Я сидел в ней на позолоченном насесте, щелкал на счетах и с ужасом понимал, что выход найти невозможно. Депрессия, та самая, что я так успешно продавал клиентам в виде "нового яркого телефона", теперь стояла на моем пороге. Настоящая. И у нее не было ценника.
Тот день ничем не отличался от предыдущих. Обычный утренний ад: запах жареных нервов, приглушенный гул голосов у витрины и вечный, назойливый звонкий дзынь входной двери. Я уже автоматически улыбался, отрабатывая свой номер, как цирковая лошадь на арене: вот этому дядьке – Sony Ericsson с лучшей камерой, вот этой бабушке – самый простой Samsung-кирпич, а этому пацану – крутейший смартфон, который он, конечно, заслуживает, ведь он такой умный.
Перерыв нахлынул только через три часа. Я валился с ног, мои лицевые мышцы ныли от натянутой, дежурной улыбки. Рука сама потянулась к пачке сигарет, и тут мне позвонили, это была мама, она была перепугана и путалась, единственное, что я понял с ее слов – это “Повестка в военкомат”.
Вместо ожидаемого ужаса или хотя бы досады, по моему телу разлилась странная, ледяная волна… облегчения. Это был не просто листок бумаги. Это был спасательный круг, брошенный мне самой Вселенной, которая, похоже, вдоволь насмеявшись над моими злоключениями, решила проявить странную милость.
"Из огня да в полымя", – промелькнула у меня в голове штампованная фраза. Но нет. Это было не так. Огонь – это вот здесь, это ежедневное медленное самоуничтожение, это продажа собственной души по частям за проценты с продаж ненужного людям хлама. Полымя – это что-то неизвестное, возможно, страшное, но чистое. Оно не требовало от меня лжи. Оно требовало только подчинения и выживания. В этот момент необходимость лишь физически выживать показалась мне райским отдыхом по сравнению с необходимостью каждое утро убивать в себе всего себя.
Я почти физически ощутил, как с моих плеч спадает тяжеленная, невидимая желтая футболка. Я выдохнул, и, кажется, впервые за долгие месяцы этот выдох не был частью продающей техники "снятия напряжения у клиента". Это был мой собственный, глубокий, освобождающий выдох.
С этим чувством я и пошел к руководителю направления. Он сидел в своем стеклянном аквариуме и с наслаждением пил свежесваренный кофе, которого мы, простые смертные, были лишены.
– У меня важный разговор, – сказал я, не дав ему начать традиционный утренний разбор полетов.
– По плану мы сегодня на минус десять процентов, – отрезал он, даже не глядя на меня. – Вот что важно.
– Я ухожу. В армию. Вот, – я положил на его стол злополучную повестку.
Он поперхнулся кофе. Кашлянул. Взглянул на бумагу, потом на меня, снова на бумагу. Его лицо, обычно выражавшее лишь холодную расчетливость, стало полем битвы эмоций. Недоверие, растерянность, и наконец – чистая, незамутненная истерика.
– Ты чего?! – его голос сорвался на фальцет. – В армию?! Да ты с ума сошел! У те же карьера здесь! Деньги! Мы тебя в администраторы прочим! Какая армия?! Ты понимаешь, что ты делаешь?!
Он говорил, говорил, говорил. Он сыпал цифрами, процентами, перспективами, рисовал радужные картины моего будущего в желтых тонах. Но я его уже не слушал. Я смотрел на него и видел не начальника, а тюремщика, который в панике понимает, что его лучший узник, его любимая игрушка, сбегает из-под самого его носа. Его истерика была для меня лучшей похвалой и окончательным подтверждением правильности моего выбора.
Внутри меня что-то щелкнуло. Окончательно и бесповоротно. Исчез последний остаток страха перед будущим. Да, я не знал, что ждет меня там, за воротами части. Но я точно знал, что ждет меня здесь. И этот ад был мне гораздо более ненавистен, чем любой другой.
Тревога осталась – смутная, неопределенная. Но это была тревога путника, стоящего на краю нехоженой тропы, а не приговоренного к пожизненному заключению. Я не боялся. Я чувствовал, как во мне просыпается давно забытое чувство – чувство контроля над собственной судьбой. Пусть этот контроль выражался в таком простом и грубом шаге, но это был МОЙ шаг. Не компании, не рынка, не моей меркантильной половины. Мой.
И это было прекрасно.
Утро моего последнего рабочего дня началось не с привычного чувства тоски, а с острого, почти спортивного азарта. Сегодня был день финального заезда, моего личного "крестового похода" против бюрократической машины "Евросети". Я входил в офис не как винтик механизма, а как диверсант, засланный для того, чтобы этот механизм на время остановить.
Воздух в отделе кадров был густым и спертым, пахнущим пылью трудовых книжек и несбывшимися надеждами. За столом сидела Татьяна Ивановна, женщина с лицом, на котором навеки застыло выражение легкой обиды на весь белый свет. Я молча положил перед ней заявление об увольнении по собственному желанию.
Она взглянула на бумагу, потом на меня, вздохнула так, будто я попросил ее за один день выучить китайский.
– Ну, Евгений, – протянула она, уже начиная монотонно бубнить заученный текст. – Вы же знаете, по ТК у нас две недели отработки. Это стандартная процедура. Приходите через четырнадцать дней, подпишем приказ и...
– Татьяна Ивановна, – мягко, но твердо прервал я ее. – Я не могу отрабатывать. У меня повестка. В понедельник я уже должен быть в другом месте.
Она нахмурилась, взяла в руки мою повестку, будто проверяя ее на подлинность. На ее лице за долю секунды промелькнула целая гамма чувств: легкий шок ("Какой кошмар!"), паника ("Что теперь делать с бумагами?"), злость ("И чего он сразу не сказал!"), попытка торга ("Может, все-таки?") и, наконец, тяжелое, вселенское принятие неизбежного.
– Так нельзя, – безнадежно прошептала она. – У нас такого не было. Никто еще не увольнялся за один день. Система не позволяет.
В ее глазах я читал не правило трудового кодекса, а священный, нерушимый устав "Евросети". Так нельзя. Точка.
– Что ж, – сказал я, и в моем голосе впервые за долгое время зазвучали стальные нотки, незнакомые мне самому. – Вызов принят. Давайте обходной лист. Посмотрим, что скажут ваша система и Трудовой кодекс, когда я просто перестану выходить на работу послезавтра.
Она замотала головой, зашуршала бумагами и с видом человека, подписывающего себе смертный приговор, выписала злополучный листок. Это был не просто лист бумаги. Это была карта моего последнего квеста, моего личного "подвига" в стенах корпорации.
Что началось потом, можно было описать только словом "спринт". Я носился по коридорам офиса, как угорелый. Моей первой целью был бухгалтер, суровая женщина с вечными зелеными нарукавниками. Она подписала мне листок, даже не глядя, махнув рукой: "Иди, иди, не мешай считать!". Следующим был отдел кадров, вернее, еще одна его представительница, которая тупо поставила печать, увидев подпись бухгалтера. Потом – отдел безопасности, где охранник, обычно суровый, хлопнул меня по плечу: "Служи, братан, давай!" – и вывел каракули на моем листе.
Самым сложным оказался мой собственный руководитель. Он заперся в своем стеклянном аквариуме и делал вид, что меня не существует. Я постучал. Молчание. Я постучал громче.
– Занят! – донесся оттуда голос.
– Мне только подписать! – не отставал я.
– Отработай две недели – подпишу!
Тогда я совершил акт отчаянного неповиновения. Я организовал инвентаризацию и передачу дел по телефону. Позвонил на точку, поймал своего бывшего стажера и под диктовку, за тридцать минут, пересчитал все основные позиции, заставил его расписаться в журнале передачи смены и сфотографировал все это. Это был рискованный шаг, но иного выхода не было.
С этим "телефонным чудом" я влетел обратно в кабинет руководителя, уже не стуча, а просто распахнув дверь.
– Товар пересчитан и передан. Акт здесь, – я положил распечатанное фото ему на стол поверх всех бумаг. – Вам осталось только подписать. Или я пишу в заявлении, что вы отказываетесь принять от меня дела.
Он посмотрел на меня с такой нескрываемой ненавистью, что мне стало почти смешно. Он ненавидел меня в этот момент, но ненавидел еще больше саму необходимость этого разговора. Он молча, с силой, чуть не продырявив бумагу, начеркал свою подпись.
Ровно за тридцать минут до окончания рабочего дня я, запыхавшийся, с растрепанными волосами, но с победным блеском в глазах, влетел в отдел кадров и шлепнул на стол Татьяны Ивановны полностью подписанный обходной лист.
– Миссия выполнена, – выдохнул я.
Она смотрела на этот лист, как на гранату с выдернутой чекой. Ее лицо выражало почти суеверный ужас. Никто. Никто еще в истории их компании не делал этого так быстро, тем более старшие продавцы, которые увольнялись неделями.
– Ну что ж... – прошептала она. – Поздравляю. Вы установили личный рекорд.
Оформление документов заняло еще минут двадцать. И когда она наконец протянула мне мою трудовую книжку с заветной записью, я ощутил невероятную, почти физическую легкость. Я был свободен. Я выиграл свою маленькую, абсурдную войну против системы, побив ее же правила ее же оружием – наглостью, скоростью и абсолютным безразличием к ее священным коровам.
Была лишь одна, последняя ложка дегтя. Расчет. Деньги, которые я заработал за этот месяц, мне так сразу и не отдали. Бухгалтерия "забыла", "не успела", "перенесла на следующую неделю". Тогда, в пылу момента, на волне эйфории от собственной победы, я махнул на это рукой. Мол, ерунда. Главное – свобода. Сейчас я бы выжал из них каждую копейку. Но тогда я был еще молод и достаточно мягок. Я еще не знал, что скоро жизнь, в лице армии, научит меня быть жестким. Но это уже была совсем другая история.
Я вышел из офиса с трудовой книжкой в кармане. Дверь закрылась за мной с тихим щелчком. Не с грохотом клетки, а именно со щелчком. Я остановился на улице и запрокинул голову. Надо мной было бесконечно огромное, абсолютно свободное небо. Не прикрытое вывеской "Евросеть", не искаженное бликами на стеклянных витринах, а настоящее, высокое, с плывущими куда-то облаками. Я сделал глубокий вдох. Воздух больше не пах затхлостью торгового зала, смешанной с ароматом новенькой электроники и человеческой алчностью. Он пах свободой. Свободой и… легкой горчинкой от невыплаченных денег. Да, и черт с ними - главное я, наконец-то, свободен.
Я пошел по улице, и странное чувство начало наполнять меня изнутри. Я ловил на себе взгляды прохожих – они видели просто парня в куртке, а не раба в желтой майке. Я мог пойти куда угодно. Не в павильон у авторынка, а в парк. В кино. Просто домой. Мои шаги стали легче, плечи расправились. Исчезла та вечная, невидимая ноша, что гнула меня к земле – необходимость быть кем-то другим. Притворяться. Улыбаться, когда не хочется. Врать, когда мучает совесть.
В кармане зазвонил телефон. Я вздрогнул, машинально потянулся к нему, мой мозг уже выдавал автоматическую реакцию: "Алло! Добрый день, салон связи "Евросеть", вас приветствует Евгений, я вас слушаю!". Это была моя невеста.
– Ну как? Все? – спросила она, и в ее голосе я услышал смесь надежды и тревоги.
– Все, – выдохнул я, и это слово прозвучало как самая сладкая музыка. – Я свободен. Абсолютно.
– А деньги?…
– А черт с ними, с деньгами! – рассмеялся я, и этот смех был чистым, без единой примеси горечи. – Купил себе свободу. Она бесценна.
Я шел и чувствовал, как с меня слой за слоем спадает старая, пропитанная фальшью кожа. Где-то глубоко внутри просыпался тот самый парень, который когда-то писал диплом о цементе и верил, что мир полон нерешенных загадок. Он был сильно помят и поцарапан, но он был жив.
Я достиг мастерства в одном искусстве – искусстве продавать. Но главный свой скачок вверх над собой я совершил сегодня. Я научился искусству уходить. Бросить вызов системе. Посмотреть в лицо начальнику-тюремщику. Обойти неповоротливую бюрократическую машину. И победить. Не ради денег, не ради карьеры. Ради одного-единственного, но самого важного в жизни чувства – чувства самоуважения.
Армия ждала меня. Неизвестность? Да. Но она меня уже не пугала. Я был готов к тому, чтобы начать новый этап своей жизни.
Так закончилась моя история в "Евросети". Оставив мне в наследство горький осадок недоплаты, желтую майку где-то на дне шкафа и невероятный, бесценный опыт познания самого себя. И самое главное – я вышел из нее не сломленным винтиком, а человеком, который знает свою цену. И который больше никогда и ни за какие деньги не станет ее занижать.
Не забудьте подписаться на канал. Подписчики и лайки - лучший мотиватор продолжать творить!