Глава 3: Старший по зову наличности: карьера, абсурд и внутренняя цена
"Они обещали мне карьеру, а дали связку ключей от салона на авторынке и двух зеленых стажеров. Я стал королем в королевстве кривых зеркал. И меня начало тошнить от моего отражения"
Статус "полноценного продавца" оказался сродни получению почетной грамоты за участие в боевых действиях – смотришь на бумажку, и вроде бы должно быть приятно, но пахнет от нее порохом, потом и чем-то едким, от чего першит в горле. Моя фиксированная ставка канула в лету, уступив место вожделенным процентам с продаж. И вот тут-то и открылась вся подноготная нашей "желтой демократии".
Нас было трое. Трое голодных пауков в одной стеклянной банке. Я, новый старший продавец – Лена, бывшая коллега, внезапно вознесшаяся на пьедестал после ухода Димы, и Сашка, тихий паренек, который всегда норовил спрятаться за стойкой. Три желтые футболки, три пары голодных глаз, высматривающих клиента в бесконечном потоке авторыночного "положителей", и один на троих котел, куда скидывались все наши заработки, чтобы в конце месяца поделить их поровну.
Идея коммунизма, как выяснилось, на авторынке не работала. Совсем. Потому что клиентов на всех хронически не хватало. После утреннего кратковременного всплеска наступала мертвая тишина. Часы тянулись, липкие и тягучие, как разлитый на асфальте сладкий сироп. Мы просиживали штаны, уставившись в пустоту, перебрасываясь редкими, вымученными фразами. Я мог с закрытыми глазами нарисовать схему расположения каждого телефона в витрине, каждый скол на пластике, каждую царапину на стекле. Скука была таким же неотъемлемым элементом точки, как и запах чебуреков.
Чтобы не сойти с ума, я оттачивал навыки. Я научился с первого взгляда, по походке, по взгляду, определять не только "положителя", но и "целевика". Я довел до автоматизма скрипты работы с возражениями. Мое "Здравствуйте, чем могу помочь?" звучало уже почти искренне. Я стал виртуозом впаривания. Мог продать дорогой чехол к самому дешевому телефону, мог уговорить на страховку для аппарата, который и так никто не украдет. Я был хорош. Слишком хорош.
И именно это меня и пугало. Потому что параллельно с профессиональным ростом во мне происходил некий внутренний надлом. Тот самый голос разума, что раньше лишь язвительно комментировал происходящее, теперь взял бразды правления полностью. Клиенты перестали быть людьми. Они превратились в абстракции, в ходячие наборы качеств.
"Ходок" – тот, кто просто зашел спросить цену и убить время.
"Донор" – человек ведомый и готовый купить все, что ему предложат.
"Упрямый" – зануда, который будет полчаса мусолить каждый пункт договора.
"Кошелек" – наш идеал, молчаливый тип с пачкой купюр, который тыкает пальцем в самый дорогой товар.
Я ловил себя на том, что смотрю на людей не как на людей, а как на источник раздражения или потенциального дохода. Их проблемы, их истории, их жизни – все это стало белым шумом, фоном, мешающим работе. Я научился включать дежурную, стеклянную улыбку, за которой не было ничего, кроме холодного расчета. И иногда, ложась спать, я ловил себя на том, что эта улыбка не сходит с моего лица. Я стал своим собственным кошмаром – этаким роботом-продажником, которого так боялся когда-то.
Деньги текли ручейком. Неплохим, таким, чтобы хватало на жизнь, но не настолько, чтобы чувствовать себя победителем. Делить на троих – это все равно что делить один чебурек. Всем достается по куску, но никто не наедается. От этого росло глухое, подспудное раздражение. На клиентов, которых было мало. На коллег, которые отбирали мою долю. На систему, которая устроила эту голодную игру. И на самого себя – за то, что добровольно в этой игре оставался, продолжая впаривать ненужный хлам с улыбкой идиота.
Я чувствовал, как во мне что-то важное и хрупкое начинает трещать по швам. Но останавливаться было уже поздно. Машина была запущена.
Если бы мне раньше сказали, что взрослые, вроде бы адекватные люди, будут с серьезным видом обсуждать достоинства футболки с надписью "Я могу 50 раз бесплатно", я бы покрутил пальцем у виска. Теперь же я не просто обсуждал – я в этой футболке ходил. И это был еще не самый дно нашего падения.
Головной офис "Евросети", видимо, с целью борьбы с той самой мертвой зыбью, что засасывала наши точки, запустил в работу целый конвейер по производству абсурда. Каждый месяц нам спускали новое "гениальное" маркетинговое решение, призванное "взорвать рынок" и "привлечь потоки клиентов". На самом же деле эти акции были разработаны специально, чтобы взорвать мозги нам и окончательно добить остатки нашего самоуважения.
Мы, запертые в нашем стеклянном аквариуме на задворках авторынка, хватались за эти акции как утопающие за соломинку. Не из-за веры в их эффективность, а от скуки. Это был наш корпоративный карнавал, наш способ не сойти с ума от монотонности.
Акция первая: "Я могу 50 раз бесплатно". Нам завезли пачку мятых хлопковых футболок кислотно-желтого цвета с этой загадочной надписью на груди. Требовалось их носить. Объяснять клиентам, что же это значит, предоставлялось нашей фантазии. Лена, наш новый старший, рвала на себе волосы, пытаясь дозвониться до куратора и получить вменяемый ответ. Куратор, бодрым голосом, сообщил, что "это пространство для креатива! Пусть клиент сам додумает!". Я стоял в этой футболке, чувствуя себя полнейшим идиотом, и на вопрос какого-то озадаченного дальнобойщика: "Мужик, а че это ты можешь-то бесплатно?" – я, не моргнув глазом, ответил: "Головой об стену биться от ваших вопросов". Он не понял шутки. Я – тоже.
Акция вторая: "Счастливый час". С часу до двух дня все телефоны одной марки уценивались на 10%. Гениально, да? Только вот авторынок – не центр города. В час дня его обитатели либо уже уехали, либо были пьяны в стельку и им было не до телефонов. Этот "счастливый час" превращался в адский. Мы, как угорелые, метались по салону, готовясь к наплыву клиентов, который никогда не происходил. Зато ровно в 14:01 заходил какой-нибудь "положитель" и требовал скидку, потому что "часики-то у вас спешат!". Моя душа за это время покрылась еще одной коркой цинизма.
Акция третья: "Приведи друга – получи подарок". Суть была проста: если клиент приводил друга, оба получали скидку, а мы – премию. Это развязало нам руки. Мы начали "продавать" друг друга. Сашка приводил свою девушку, мы оформляли на нее продажу, отдавая ей потом товар за полцены. Лена записывала в друзья своего кота. Я звонил своему единственному приятелю и умолял его зайти просто постоять пять минут. Мы превратили акцию в абсурдный фарс, лишь бы выполнить спущенный сверху план по "привлеченным друзьям".
Я участвовал в этом сначала из солидарности. Потом – потому что надо было как-то убивать время. А затем я поймал себя на страшной мысли: мне начало это НРАВИТЬСЯ. Этот сюрреализм, эта тотальная клоунада, это ощущение, что мы все здесь – участники какого-то гигантского, непонятного никому эксперимента. Я ловил кайф от того, что с абсолютно серьезным видом втюхивал какому-нибудь простаку ненужную услугу под соусом "эксклюзивной акции".
Я стал своим в этом безумии. Моя улыбка уже не была стеклянной, она стала ядовитой. Я носил дурацкую футболку и чувствовал себя не идиотом, а солдатом, прошедшим ад и научившимся выживать в нем с помощью черного юмора и полного пофигизма.
Внутри что-то надламывалось окончательно. Грань между нормальной жизнью и этим желтым вертепом стиралась. Иногда, выходя с работы, я ловил себя на том, что машинально улыбаюсь прохожим той самой, продающей улыбкой. В магазине, выбирая сыр, думал: "А не предложить ли мне продавщице оформить на него кредит?". Я стал заложником роли. И самое ужасное – мне начало казаться, что я уже не могу и не хочу быть другим. Этот карнавал безумия стал для меня нормальным. И это пугало больше всего.
Порой часы между клиентами растягивались в резиновые ленты вечности, и чтобы не сойти с ума от этого безвременья, мы изобретали свои собственные способы его убивать. Наш салон превратился в клуб самоубийц с желтыми занавесками, где мы по очереди развлекали друг друга, балансируя на грани увольнения.
Все началось с невинных глупостей. Мы устраивали конкурсы на самую долгую и искреннюю "улыбку продавца". Сашка держался сорок секунд, после чего его лицо перекашивалось в гримасе боли. Лена выиграла, продержавшись целых полторы минуты, но после этого еще час ходила со стеклянным, невидящим взглядом, как зомби. Я проиграл, не выдержав и двадцати – моя улыбка давно уже была не мышцей, а застывшей маской, и держать ее было физически больно.
Потом пошли танцы. Мы, скинув на время желтые футболки, отплясывали что-то неуклюжее посреди пустого зала, под смех и улюлюканье друг друга. Со стороны это должно было выглядеть как массовое помешательство: три человека, дико трясущихся под "Мурку" в стеклянной коробке, заставленной телефонами. Это было дико, стыдно и до неприличия весело. В эти минуты мы переставали быть продавцами. Мы снова становись людьми – глупыми, уставшими, но живыми.
Но апогеем нашего падения стала та самая алко-вечеринка. Инициатором был, как ни странно, тихий Сашка. Он как-то утром пришел с мутными глазами и потрепанным пакетом из-под кефира, из которого настойчиво пахло чем-то крепким.
– С Днем ВДВ, – хрипло объявил он и поставил на стойку пластиковую бутылку с мутной жидкостью, от которой запершило в носу. – Братишка на разводке самогонку гонит, отменную. С огурцом.
Лена хотела было возмутиться, но посмотрела на унылые стены, на пустой зал, на календарь, где этот день ничем не отличался от предыдущего, и махнула рукой.
– Только по чуть-чуть. И чтобы никто не узнал.
Мы пили из пластиковых стаканчиков для воды, пряча бутылку под стойкой при каждом подозрительном шорохе. Горечь самогона прекрасно сочеталась с горечью нашего существования. Сначала мы пили молча, украдкой. Потом стало веселее. Говорили громче, смеялись над клиентами, над начальством, над собой. Мы ржали до слез. Я чувствовал, как каменная скорлупа внутри меня понемногу размягчается, и на поверхность выползает тот самый испуганный парень, который пришел сюда полгода назад. Мне было и смешно, и страшно, и дико стыдно.
Именно в этот момент дверь салона распахнулась. На пороге стоял он – наш руководитель направления, тот самый, что проводил мне когда-то собеседование. Он замер, вбирая в себя картину: мы, раскрасневшиеся, с блестящими глазами, пустая бутылка из-под самогона на стойке, и дикий хохот, застывший у нас на губах.
Мир рухнул за долю секунды. В голове пронеслось: все, каюк, увольнение, позор, конец.
Но тут вперед шагнула Лена. Ее лицо было абсолютно спокойным, лишь легкий румянец выдавал происходящее.
– Артем Сергеевич! Как вовремя! – ее голос звенел неестественной бодростью. – Как раз проводим тест-драйв нового антисептика для рук! Бесплатно раздаем клиентам. Очень мощное средство, на спиртовой основе. Пахнет, конечно, резковато, зато убивает всех микробов. Не желаете протестировать?
Она протянула ему тот самый пластиковый стаканчик с остатками зловредной жидкости. Артем Сергеевич сморщился, отшатнулся от исходящего от него перегара и брезгливо поморщился.
– Что за дурь вы тут устроили? – процедил он. – Убрать это немедленно! И проветрить здесь!
Он развернулся и вышел, хлопнув дверью. Мы стояли в ступоре, не веря своему счастью. Ленина наглость спасла нас. Мы дружно, без слов, кинулись убирать улики, открывать окна, жевать жвачку. В тот день что-то переломилось. Мы перешли какую-то незримую черту. Мы поняли, что система не всесильна. Что ее можно обмануть, перехитрить, что наши жизни здесь – это наша собственная, отдельная от офиса реальность. Это сплотило нас, но в то же время и отдалило от всего остального мира. Мы стали замкнутой сектой, со своими ритуалами и своими табу. И я все чаще ловил себя на мысли, что мне комфортнее в этой стеклянной клетке с ее сумасшедшими обитателями, чем там, снаружи, среди "нормальных" людей. Это осознание было самым пугающим за весь этот безумный день.
Предновогодняя неделя на кунцевском авторынке была особенным временем. Сквозь привычную вонь бензина и машинного масла пробивался сладковатый запах мандаринов, привезенных кем-то из продавцов, и хвои от чахлой елочки, которую мы купили вскладчину и нарядили гирляндой из перегоревших лампочек и старых SIM-карт. Даже самые озлобленные обитатели рынка – перекупщики запчастей, вечно пьяные автослесари – становились чуть мягче, добрее. В воздухе витало нечто, отдаленно напоминающее праздник.
Самый кайф был в том, что авторынок в новогодние праздники не работал и нам предстояли длительные каникулы. Все торговые точки желтой сетки должны были открыться седьмого января, кроме нашей, так как владельцы рынка были глубоко верующими людьми, по всей видимости.
Мы славно потрудились накануне Нового года. Устроили тотальную инвентаризацию. Пересчитали каждый телефон, каждый чехол, каждую карту памяти. Лена сдала денежный отчет. Я трижды перепроверил сейф. Мы вымыли витрины до блеска, пожелали друг другу счастливого Нового года и Рождества и разошлись с легким сердцем и чистой совестью.
Ад начался на следующее утро после Рождества, когда мы вышли на работу. С нас, а если быть точнее с Лены, потребовали отчет по продажам за 7 января. Я представил себе нашего куратора, идеальную Мариночку из отдела продаж, сидящую в уютном теплом офисе и строчащую нам запрос. Она видела в своем компьютере просто дату – 07.01. И ей в голову не пришло, что за этой датой стоит огромный, пустой, мертвый авторынок, запертые ворота и три человека, которые в этот день на законных основаниях отдыхали.
Так началась наша Великая Рождественская Война. Война с бюрократическим Левиафаном, который был слеп, глух и неумолим.
Первый наш выстрел был прост и правдив: "Рынок был закрыт. Точка не работала. Продаж нет". Ответ пришел мгновенно: "Требуется более детальная информация".
Мы позвонили куратору. Лена, сдерживая ярость, старалась говорить мягко и убедительно:
– Марина, рынок был закрыт. Юридически. Физически. Фактически. Мы не могли работать.
– Ребята, я понимаю, – скучным голосом ответила Марина. – Но у меня здесь ячейка для отчета. Она не может быть пустой. Система не позволяет. Найдете решение.
"Найдете решение". Эта фраза стала нашим проклятием. Системе было плевать на реальность. Ей нужна была циферка в таблице. Любая.
Мы начали изобретать. Наш второй залп был более изощренным: "В связи с аварией на электроподстанции и отсутствием света на территории рынка точка не работала. Прилагаем фото темного салона. Продаж нет".
Офис парировал: "Акт от энергосбыта о проведении аварийных работ в указанный период".
Мы уже не смеялись. Мы зверели. Третий наш выстрел был отчаянным: "Весь персонал точки был задействован на выездной акции у гипермаркета "Мегастрой". Продажи были проведены через мобильную кассу, отчет утерян ввиду технического сбоя".
Нам вежливо ответили, что в "Мегастрое" в тот день никаких акций не было, так как он тоже был закрыт.
Это продолжалось два месяца. Два месяца! Нас бомбардировали письмами, и звонками. Эта идиотская, сюрреалистичная переписка стала главной темой наших разговоров. Мы обсуждали ее с большим азартом, чем реальные продажи. Мы спорили, какое оправдание придумать в следующий раз. Предлагали написать, что точку ограбили цыгане. Или что мы все вместе попали в аварию. Или что на нас напало приведение и съело все отчеты.
Это была война на истощение. Война между здравым смыслом и идиотизмом системы. И мы, трое в нашей стеклянной банке, чувствовали себя героями-сопротивленцами. Каждый новый запрос из офиса встречался нами хохотом и новыми, все более изощренными попытками обмануть машину.
Но под этим весельем скрывалась горечь. Горькое осознание того, что мы – просто винтики. Что наша реальность, наш законный выходной, наша усталость – ничто по сравнению с требованием системы заполнить ячейку в таблице. Мы могли умирать с голоду, мы могли работать сутками, мы могли отдыхать – система этого не видела. Она видела только цифры. И она требовала их с нас, как дань.
Эта война сплотила нас, но окончательно отрезала от "нормального" мира. Мы были своими в этом абсурде. И я все больше понимал, что где-то там, за забором авторынка, меня уже никто не поймет.
Решение проблемы, мучившей нас месяцами, пришло с той же неумолимой простотой, с какой гильотина отделяет голову от тела. Быстро, без лишних слов и без права на апелляцию. Нас просто перестали спрашивать. Все, без объяснений. Занавес.
Так же легко и просто разрешилась проблема доходов. Как говорится - поперло. Открывалась новая точка – не на задворках авторынка, а в людном месте, в городе. Точка находилась недалеко от дома Лены. И нашу Лену, как самого перспективного старшего продавца, назначали ее руководителем. Она зашла к нам утром с сияющими глазами и чуть дрожащими руками, в которых уже сжимала свежий, пахнущий типографской краской приказ. Мы ее поздравляли, хлопали по плечу, смеялись. А внутри у каждого из нас шел свой собственный, тихий счет.
Для Сашки это была катастрофа. Он сжался в комок, поняв, что останется один на один с хаосом, к которому был не готов. Для меня… для меня это была та самая карта, которую я ждал, даже не осознавая этого.
Разговор с руководителем направления был коротким. Он приехал лично, что уже говорило о важности момента.
– Ну, что, Евгений, – сказал он, оглядывая наш салон с видом хирурга, оценивающего операционную. – Лена уходит. Точка не может остаться без старшего. Ты здесь дольше всех. Более-менее адекватен. Готов принять ответственность?
Вопрос был риторическим. Я видел в его глазах не интерес к моему ответу, а лишь желание поскорее закрыть очередную кадровую проблему. Я мог бы отказаться. Вернуться в рядовые продавцы. Но я ведь для чего-то все это терпел? Для чего-то впаривал, врал, надевал клоунские футболки и вел дурацкие войны с офисом?
– Готов, – ответил я, и голос мой прозвучал удивительно твердо.
Мне вручили ключи. Не только от стеклянной двери салона, но и от сейфа, от подсобки. Небольшая связка, холодная и тяжелая в ладони. Ключи от моей собственной клетки. Теперь я был в ней не заключенным, а смотрителем.
Первая и главная привилегия – теперь доход делился не на троих, а на двоих: на меня и моего зам-помощника, которым, по умолчанию, стал Сашка. Цифры в первой же зарплатной ведомости заставили меня просвистеть от удивления. Это были уже не деньги на выживание. Это были деньги на жизнь. Я мог купить себе новую куртку, не копя месяцами. Мог… мог много чего. Я смотрел на цифры и чувствовал давно забытый, пьянящий укол гордости. Я сделал это. Я вырос.
Но плата за это оказалась высокой. Теперь ко мне постоянно присылали "пушечное мясо" – новеньких стажеров, зеленых и перепуганных, точь-в-точь как я когда-то. И я, с ключами в кармане и новым бейджем "Старший продавец" на груди, должен был их учить. Учить тому, что сам ненавидел.
Я водил их по салону, показывая витрины, и мой голос звучал как плохая фонограмма голоса Артема из учебного центра.
– Вот здесь у нас бюджетники, продавайте им максимально простые вещи. А вот это – мажоры, тут можно и чехол втюхать, и страховку, и стекло наклеить золотое, если фантазии хватит.
Я видел их испуганные, широко раскрытые глаза и ловил себя на том, что мне почти физически больно от собственного цинизма. Я стал тем, кого боялся. Продажным гуру, зомбирующим новобранцев.
Я учил их отличать "положителей" от "доноров". Учил работать с возражениями. Учил носить дурацкие футболки и не краснеть. И с каждым таким уроком что-то внутри меня надламывалось еще сильнее. Я не просто врал клиентам – я теперь тиражировал свою ложь, плодил своих клонов. Я стал вирусом "Желтой Веры".
Сашка, мой зам, смотрел на меня с немым вопросом. Он видел, как я меняюсь. Как мои шутки становятся все злее, а глаза – все пустыннее. Мы по-прежнему делили доход на двоих, и он был рад деньгам, но иногда я ловил его взгляд на себе, полный какого-то животного страха. Он боялся меня. Боялся того, во что я превращаюсь.
Я стоял вечером у закрытого салона, перебирая в кармане связку ключей. Я добился того, чего хотел. У меня была власть. У меня были деньги. Я был королем в своем королевстве кривых зеркал и вонючих чебуреков.
Но когда я смотрел на свое отражение в темном стекле витрины, я видел не успешного менеджера. Я видел изможденного, осунувшегося человека с пустыми глазами, в желтой футболке, которая сидела на нем как саван. Я продал не просто телефоны. Я продал куски своей души по частям. И теперь, получив за них наличность, я с ужасом понимал, что мне не на что ее потратить. Потому что все, чего я по-настоящему хотел – вернуть того парня, который когда-то боялся зайти в эту дверь, – было уже не купить.
Клетка теперь была моей. Но что было страшнее: быть в ней заключенным или быть ее тюремщиком? Я не знал ответа. Я только сжимал в кармане холодные ключи и понимал, что точка невозврата осталась далеко позади. А впереди была только пустота.
Продолжение следует...
Не забудьте подписаться на канал. Подписчики и лайки - лучший мотиватор продолжать творить!