Вольер напоминал стерильную операционную, только выстланную золотом свежей соломы. Здесь царила безупречная геометрия: ни пятнышка грязи, ни намека на затхлость. Утренние лучи, прорезая металлическую сетку, ложились на пол ровной штриховкой, словно размечая территорию.
Анна ступала уверенно, чеканя шаг. В ее облике не было суеты случайного визитера — только хозяйская властность. Резиновые сапоги сияли чистотой, перчатки плотно облегали руки, а прическа была настолько строгой, что казалась частью униформы.
Она опустилась на корточки в углу загона одним плавным, отработанным движением, не запачкав колен. Цель ее визита исключала умиление; это была инвентаризация, а не свидание. Взгляд Анны сканировал пространство, оценивая выводок как партию товара, готового к маркировке. Весь её вид транслировал абсолютный контроль.
Лада, огромная немецкая овчарка, лежала, тяжело вздымая бока. В её позе читалась усталость выполненного долга и благородство породы. Умные, глубокие глаза следили за человеком с пониманием, недоступным юным собакам. У её живота копошилась живая масса — восемь слепых, пищащих комочков, знающих лишь тепло материнского тела и вкус молока.
Восемь. Число, означающее норму. Эталон. Щенки возились, тыкались мокрыми носами в шерсть, создавая картину идеального помёта.
Анна чуть подалась вперёд, и ледяная маска на её лице на мгновение треснула.
— Отличная работа, — произнесла она негромко. — Ты справилась образцово.
Рука в перчатке опустилась на голову собаки. Это была похвала профессионала, оценивающего исправный механизм: коротко, по делу, без лишних нежностей. Затем началась приёмка.
Анна действовала методично. Она перебирала крошечные лапы, проверяя суставы и количество пальцев, инспектировала куцые хвосты. Каждого щенка она взвешивала на ладони, ощупывая грудину и проверяя рефлексы. Никаких эмоций, только сухой расчет: экстерьер, генетика, перспективы ринга. Перед ней лежали десятилетия селекции, воплощенные в плоть.
Внутренний аудитор в голове Анны поставил галочку: «принято». Окрас — безупречный чепрак, маски симметричные, шерсть нужной жесткости. Продукт высшего сорта.
— Итого восемь единиц, — резюмировала она вслух, фиксируя факт.
Почувствовав, что экзамен сдан, Лада расслабилась и благодарно лизнула запястье хозяйки над кромкой перчатки. Анна позволила себе тень улыбки, вспомнив, что перед ней живое существо, а не станок. Она уже собиралась встать, когда периферийным зрением уловила движение в густой тени под настилом.
Оттуда выполз девятый.
Он был ошибкой природы. Угольно-чёрный, без малейшего намека на породный подпал, словно кусок антрацита. А посреди лба горело нелепое рыжее пятно, похожее на кляксу, оставленную хулиганом.
Губы Анны сжались в нитку, голос зазвенел металлом.
— А это еще что за недоразумение? — процедила она с брезгливостью человека, нашедшего брак в ювелирном изделии.
Она подхватила щенка — жестко, требовательно. Лада тут же подобралась, заскулила, готовая защищать потомство, но наткнулась на ледяной взгляд.
— Место! Не двигаться! — скомандовала Анна тоном, не терпящим возражений.
Осмотр «сюрприза» был коротким и безжалостным. Шерсть жидкая, костяк рыхлый, уши посажены неправильно. Надежды на то, что он перерастет уродство, не было никакой. Вердикт был мгновенным и окончательным: племенной брак. Мусор.
Выйдя из вольера, Анна словно переключила рубильник. Удовлетворение сменилось холодной яростью. Она шагала по бетонным плитам дорожки к офису, и каждый её шаг отдавался глухим стуком. Внутри неё бушевала не обида, а оскорбленное чувство перфекциониста.
— Один дефектный экземпляр погоды не сделает, — пробормотала она себе под нос. — Но сам факт...
Её стихией был порядок, и любое отклонение воспринималось как личное оскорбление.
В кабинете пахло канцелярской пылью и остывшим кофе. Николай, её ассистент, едва взглянув на вошедшую начальницу, сразу понял: лучше молчать. Он замер, сливаясь с мебелью.
— Николай, — Анна сдернула перчатки, швырнув их на стол. — Мы держим элитный питомник, а не благотворительную ночлежку.
Помощник кивнул. Он знал эту мантру наизусть.
— Покупатель платит за бренд, — продолжала она, сухо шелестя документами. — Им нужна гарантия. Стабильность. Высшая лига.
Николай не смел поднять глаз. Спорить с Анной в таком состоянии было равносильно увольнению.
— Некондиция тянет нас на дно, — отчеканила она, глядя на него в упор. — А от лишнего груза избавляются до выхода в море.
Секретарь сглотнул вязкую слюну и снова кивнул. От этой деловитости веяло жутью.
— Вносишь в племенную книгу восьмерых, — распорядилась Анна. — Девятого не существует. Пометь как биологический отход. Без метрики, без клейма.
Одной фразой она стерла жизнь из реальности. Щенок превратился в пустое место.
Николай набрался смелости и поднял голову:
— А... какова инструкция по утилизации? — спросил он шепотом, боясь собственной формулировки.
Анна взяла паузу. Она смотрела в окно на залитый солнцем двор, решая простую административную задачу.
— Пока оставить, — бросила она равнодушно. — Я решу вопрос позже.
***
— Аня, спасай! — голос Кати в трубке звенел от возбуждения, перекрывая даже фоновый домашний шум. — У нас тут подготовка к дню рождения полным ходом, Пашка с Ромкой уже на ушах стоят. Шары, торт, гостей куча... Я уже голову сломала с программой!
Анна слушала этот поток жизнерадостности с прохладной вежливость.
— Рада за вас.
— Но это ерунда... — Катя вдруг сбавила обороты, в тоне проскользнула просительная нотка. — Тут такое дело... Паша бредит собакой. Просто спасу нет. «Хочу овчарку, как у тети Ани». Засыпает и просыпается с этим. Мы уже не знаем, как отбиваться.
Катя говорила искренне, без задней мысли. В её мире собака была не набором генов, а другом для возни на ковре.
Анна устало прикрыла глаза. Очередная просьба дилетанта.
— Катя, пойми, это не магазин игрушек, — отрезала она привычной заготовкой. — У меня запись. Люди вносят депозиты, ждут месяцами. Это серьезные деньги и серьезная ответственность.
Сестра замолчала, готовая отступить, но в этот момент в мозгу Анны щёлкнул переключатель. Логическая цепь замкнулась. Проблема утилизации брака решалась сама собой. Элегантно и без лишних движений.
— Впрочем... — медленно протянула она. — Есть один вариант.
— Серьёзно?! — Катя, казалось, даже подпрыгнула на том конце провода.
Анна продолжила сухо, расставляя точки над «i», чтобы потом не было претензий к качеству товара:
— Это плембрак. В разведение не пойдет. Выставки закрыты. Просто... пользовательская собака.
Катя рассмеялась счастливым, заливистым смехом, от которого Анне стало тесно.
— Да плевать нам на выставки! — воскликнула она. — Хоть зеленый в крапинку! Главное, чтобы живой и свой. Дети его зацелуют!
Анна испытала не умиление, а облегчение. Баланс сходился.
— Договорились, — произнесла она деловито. — Но сейчас он мал. Пусть подрастет. Через два месяца, как раз к дате, заберете.
— Ой, спасибо! Ты лучшая! — ликовала сестра. — Пашка уже имя придумал, Громом хочет назвать! А Ромка...
Анна криво усмехнулась.
— Хорошо. На связи.
Она нажала отбой. В её идеальной отчетности теперь все графы были закрыты. «Отлично, — подумала она. — Списан. Без регистрации, без клейма. Исчезнет, как и не было».
А в вольере, пахнущем соломой и молоком, девятый щенок, которого только что подарили как вещь, всё так же спал под боком у матери, еще не зная, что его судьба — быть «подарком с дефектом».
Утро выдалось нарочито живописным. Небо сияло чистотой, легкие облака чертили узоры над крышами питомника, а воздух был густым от запахов нагретой земли и травы. Природа словно издевалась своей безмятежностью над тем, что должно было произойти.
Анна вышла на крыльцо, застегивая куртку. Движения её были экономными, лицо — непроницаемым. Она набрала номер, глядя на сверкающие ряды вольеров, как полководец смотрит на плац.
— Да, Катя, — сказала она ровно. — Можете выезжать. Он готов. Здоров, привит по возрасту.
В ответ снова раздался счастливый щебет, предвкушение праздника, детский гам.
— Ань, а он точно... настоящий? Ну, овчарка? — вдруг робко уточнила сестра, словно боясь подвоха.
Анна чуть сузила глаза.
— Генетически — да. Овчарка, — ответила она с оттенком снисхождения, как говорят о технике с царапиной на корпусе. — Нестандарт, я предупреждала. Но для двора сойдет.
— Да нам не важно! — тут же спохватилась Катя. — Лишь бы щенуля! Паша уже места себе не находит!
— Жду, — коротко бросила Анна и убрала телефон.
Она двинулась по бетонной дорожке. Николай, её тень и исполнитель, материализовался рядом, ожидая приказа.
— Готовь черного, — сказала она на ходу, даже не поворачивая головы.
Ни имени, ни пола. Только цвет и дефект. Инвентарный номер.
Николай молча кивнул. Анна резко остановилась и посмотрела на него в упор, чеканя каждое слово:
— И главное. Ладе не показывать. Изолируй суку в дальний отсек. Щенка — сразу в переноску и к воротам. Ясно?
Помощник хотел было что-то уточнить, но, наткнувшись на её ледяной взгляд, передумал.
— Будет сделано, Анна Сергеевна.
Анна кивнула. Ей не нужны были истерики собаки. Лишний шум, лишний стресс. Операция должна пройти стерильно.
В вольере жизнь била ключом. Щенки превратились в крепких, шумных бутузов, которые возились в соломе единым живым клубком. И только один держался особняком. Тот самый, угольно-черный, с нелепым рыжим пятном на лбу, похожим на ошибку художника.
Он не лез в драку за игрушку. Он сидел и смотрел. В его позе была странная, не щенячья взрослость. Он наблюдал за людьми, за дверью, за матерью.
С самого рассвета он не отходил от Лады ни на шаг. Терся о её мощные лапы, прятал нос в густую шерсть на шее, искал защиты под её теплым боком. Лада, большая и мудрая, прижимала его к себе, вылизывая жестким языком, словно пытаясь смыть с него невидимую печать обреченности, и обещала своим спокойствием: «Я рядом».
Дверной шарнир издал короткий, противный писк. Этот звук стал сигналом тревоги. Лада мгновенно подобралась, спокойствие схлынуло с неё, как вода в отлив. Шерсть на загривке встала дыбом, мышцы натянулись струнами.
— Тихо, тихо, мать, — забормотал Николай, просачиваясь в вольер. Интонация была мягкой, но фальшивой.
Щенок почуял неладное раньше, чем увидел. Он вжался в угол, стараясь слиться с темнотой, и тихонько заскулил — звук был похож на скрип старой половицы.
Лада одним прыжком перекрыла человеку путь. Теперь она была не просто собакой, а живой баррикадой. Между ней и протянутой рукой повис метр наэлектризованного воздуха. Из её груди выкатился тяжелый, рокочущий звук — не лай, а подземный гул угрозы.
Николай замер. Связываться с разъяренной овчаркой в его планы не входило.
— Лада, фу! Свои! — неуверенно скомандовал он, пытаясь обойти живую преграду. — Дай мне его...
Пока мать держала оборону, маленький черный комок метнулся под дощатый настил. Там, в сырой темноте, пахло плесенью и безопасностью. Но для человека это не было препятствием. Николай, изловчившись, подцепил край доски, сунул руку в темноту и на ощупь выдернул сопротивляющееся тельце.
— Не злись, старая, работа такая... — выдохнул он, прижимая к куртке дрожащий, теплый сверток, и попятился к выходу.
Лязгнул засов.
За спиной Николая разверзся ад. Лада бросилась на сетку, в кровь раздирая когти о металл. Она выла так, что у помощника мороз пошел по коже. В этом вое не было злости — только чистый, беспримесный ужас матери, у которой отняли дитя.
Истошный писк щенка становился всё тише, растворяясь в утреннем воздухе, пока не исчез совсем. А вой Лады ещё долго висел над питомником, тяжелый и безнадежный. У малыша не осталось ничего, кроме фантомного запаха молока на губах.
Двор Кати напоминал декорацию к дешевому ситкому. Кричащие цвета, воздушные шары, бьющие по глазам, приторный запах кондитерской и громкая, назойливая музыка. Для существа, знавшего только тишину вольера, это была сенсорная перегрузка. Атака на все органы чувств.
Анна вышла из машины с видом доброй феи-крестной. Она поставила пластиковый бокс на газон и провозгласила:
— Сюрприз прибыл!
Двери дома распахнулись, и на крыльцо высыпали дети. Два урагана в шортах.
— СОБАКА!!! — вопль Паши мог разбить стекло.
— Живая?! Покажи! — вторил ему Рома, подпрыгивая от нетерпения.
Анна с дежурной улыбкой благотворителя отщелкнула замок.
Щенок осторожно высунул нос. Его встретил хаос. Мир вокруг взрывался звуками. Кто-то лопнул шарик, и хлопок прозвучал для него как выстрел. Малыш сжался в комок.
— Чур, мой! — Паша схватил его поперек живота, сдавив так, что перехватило дыхание. Он держал живое существо как плюшевую игрушку, не заботясь о том, что внутри бьется сердце и хрустят ребра.
— Нет, дай мне! — Рома вцепился в заднюю лапу и дернул на себя.
Щенок взвизгнул от боли, извернулся ужом и, царапая асфальт когтями, юркнул в гущу кустов жасмина.
— Мальчики, осторожнее! — Катя всплеснула руками, но в её голосе не было строгости. — Это же не робот!
Впрочем, её педагогического запала хватило ровно на три секунды. Гости требовали внимания, стол — сервировки.
— Играйте аккуратно, — бросила она через плечо и увлекла Анну в дом.
Щенок остался один на один с враждебной вселенной.
Вокруг пахло жареным мясом, чужим потом и опасностью. Ни одной знакомой молекулы запаха, за которую можно было бы зацепиться.
Началась школа выживания.
Он быстро усвоил правила новой игры. Не высовывайся — и тебя, возможно, не заметят. Издашь звук — тебя найдут. Спрячешься плохо — тебя достанут. А когда достанут, начнется ад.
Единственным относительно безопасным местом стала ржавая садовая тачка за сараем. Там была тень и пахло землей. Щенок забивался в самый дальний угол, стараясь не дышать. Но детский азарт охотников был сильнее.
— Я вижу хвост!
— Тащи его!
Его извлекали на свет как трофей. Изобретательность мучителей не знала границ. Его пеленали в одеяла, таскали за хвост, пытались накормить песком. Его сажали в игрушечный грузовик и спускали с горки, отчего мир кружился в тошнотворной карусели.
Однажды они играли в «рыцарей».
Рома ударил его пластиковым мечом по носу, Паша дернул за больное ухо. Хрящ хрустнул, выступила сукровица. Лапа, которую отдавили ещё вчера, пульсировала огнем. Он заскулил, моля о пощаде.
— Заткнись! Не ной! — смеялись дети.
Теперь он вздрагивал от каждого шороха. Любой шаг означал боль. Любая рука — угрозу.
Финал наступил на горке. Его снова затащили наверх. Он упирался всеми четырьмя лапами, вжимаясь в металл, но его столкнули. Он кубарем скатился вниз, больно ударившись боком о землю. Встать он уже не смог. Из груди вырвался отчаянный, пронзительный вой — крик о помощи, адресованный пустоте.
Паша подбежал первым. Он протянул руки, чтобы снова схватить «игрушку». Для щенка этот жест стал сигналом атаки. Инстинкт самосохранения сработал быстрее мысли. Он оскалился.
— Ты чего? Дурак? — удивился мальчик и снова потянулся к морде.
Щенок клацнул зубами. Не от злости — от животного ужаса.
— АЙ! — завопил Паша, отдергивая руку.
Рома, не разобравшись, полез следом — и острые молочные зубы полоснули его по щеке.
Крики детей перекрыли музыку.
— МАМА!!! ОН КУСАЕТСЯ!!!
Катя вылетела на крыльцо. Она увидела кровь на лицах сыновей, их слезы и испуг. Она не заметила ни разодранного уха щенка, ни его поджатой лапы, ни того, как он трясется от страха. Материнский инстинкт сработал мгновенно и слепо: угроза. Уничтожить.
Она схватила стоящую у двери метлу.
— Пошел вон, тварь! — заорала она, замахиваясь.
Жесткие прутья хлестнули по земле в сантиметре от носа щенка.
— Валера! — крикнула она вглубь сада, срывая голос. — Убери это чудовище! Немедленно!
Из-за яблонь вышел садовник Валера, коренастый мужик с лопатой. Он сплюнул, перехватил черенок поудобнее и двинулся на щенка.
Малыш вжался в землю. Он понял: игры кончились. Сейчас будет темнота.
Инстинкт сработал быстрее, чем мозг успел обработать команду «умри». Щенок не стал ждать удара лопатой. Он пружиной взвился в воздух и рванул прочь.
Он мчался зигзагами, путая след, как перепуганный заяц: под куст смородины, за поленницу, под днище старой машины. Сзади гремели крики и тяжелый топот садовника. Мир сузился до одной точки — спастись.
И тут он увидел его. Просвет. Тяжелые кованые ворота были приоткрыты ровно настолько, чтобы проскользнуть. Курьер, доставивший очередную партию праздника, забыл защелкнуть замок. Крошечная брешь в периметре, подарок судьбы.
Щенок пулей вылетел в щель.
Свобода встретила его жаром раскаленного асфальта и ревом моторов. Воздух был едким, пахло гарью и бензином. Лапа горела огнем, глаза слезились от пыли, но он бежал. Сердце колотилось о ребра, готовое разорваться. Страх перед машинами был велик, но ужас перед тем, что осталось за спиной — перед «играми» и лопатой — гнал его вперед. Он бежал, пока лапы не перестали слушаться.
Он рухнул в густой тени разросшейся сирени. Кусты пахли одуряюще сладко, создавая иллюзию укрытия. Щенок мелко дрожал и тихонько скулил, пока тьма усталости не накрыла его с головой. Во сне к нему приходили фантомы: теплый бок матери, вкус молока, а потом — крики детей, свист метлы и чужие, злые руки. Кошмар кружился в бесконечном цикле.
Утро выдалось серым и сырым. Туман лежал на земле ватным одеялом, глуша звуки. Солнце где-то застряло, и мир казался нарисованным акварелью. По обочине, шаркая старыми ботинками, брел пожилой мужчина в засаленном ватнике и вязаной шапке, сжимая в руке потертую сумку.
Щенок проснулся от звука шагов. Шерсть на загривке мгновенно встала дыбом. Он попытался зарычать, показать зубы, но из горла вырвался лишь жалкий писк. Тело ныло, ушибленная лапа онемела. Бежать было некуда.
Человек остановился. Внимательно посмотрел вниз, затем медленно, кряхтя, опустился на корточки.
— Ты чей будешь, горемыка? — спросил он. Голос был скрипучий, как несмазанная петля, но в нем не было металла. Ни командных нот Анны, ни истеричного визга детей.
Щенок вжался в землю, ожидая удара. Мужчина протянул руку.
Малыш зажмурился, сжался в комок, приготовившись к боли... но боли не последовало.
Грубая, мозолистая ладонь легла на холку и осторожно провела по шерсти. Это было настолько неожиданно, что щенок опешил. Он приоткрыл один глаз. Рука не била. Она гладила.
Осмелев, он высунул язык и лизнул шершавую кожу пальцев. Это не было проявлением нежности, это был тест: ты настоящий? ты не ударишь?
Старик хмыкнул в усы.
— Ишь ты... не кусаешься, — пробормотал он.
Его пальцы, неожиданно ловкие и чуткие, пробежались по телу щенка, ощупали лапу.
— Кости целы, — вынес он вердикт тоном знатока. — Просто сильный ушиб. Но тощий ты, брат, страшно. Ребра пересчитать можно.
Щенок смотрел на него во все глаза. Смысл слов ускользал, но интонация успокаивала.
— Ну что ж... — мужчина тяжело вздохнул и поднялся, опираясь на колено. — Пошли со мной. Хоромы не обещаю, да и мясо по праздникам. Но кусок хлеба найдется. Идешь?
Он помолчал, глядя куда-то сквозь туман, и добавил тихо, словно оправдываясь перед призраками прошлого:
— Я ведь... тоже когда-то при собаках был. Кинолог. Давно это было...
Он махнул рукой, обрывая мысль. Щенку было все равно, кем он был. Ему было важно одно: рядом с этим человеком можно не ждать удара.
Малыш с трудом поднялся на три лапы. Мужчина не торопил, не тянул, просто стоял и ждал. И щенок сделал шаг. Потом второй. Он пошел сам.
— Вот и ладно, — кивнул старик, глядя на ковыляющего следом найденыша. — Звать тебя будем... Друг. Просто и понятно. Друг.
Минул год.
За это время Петрович и Друг вросли в пейзаж поселка, стали его неотъемлемой частью, как старый тополь или покосившийся столб. Их видели только вместе. Тандем человека и собаки.
Местные судачили по-разному. Кто-то брезгливо морщился: «Опять этот бомж со своей шавкой». Кто-то жалел, кто-то отпускал злые шутки.
— Гляди, охрана идет! — кричали подростки у магазина. — Волк и его хозяин!
Петрович пропускал это мимо ушей. Он шел своей дорогой, глядя прямо перед собой. Друг тоже не обращал внимания на лай людей. Для него существовал только один голос и один запах.
Щенок вымахал в статного, мощного пса. Шерсть его налилась густой чернотой, лоснилась здоровьем, и только рыжее пятно на лбу — та самая «печать брака» — выдавало в нем прошлого изгоя. Люди невольно сторонились, когда эта пара проходила мимо. В Друге чувствовалась сила.
Жили они в сторожке на отшибе, у заброшенных складов. Хибарка была кривая, но крепкая, с латаной крышей. Внутри всегда пахло дымом и сухой полынью. Петрович вел хозяйство скупо, но опрятно, с достоинством человека, который никому ничего не должен.
В один из вечеров закат выдался тревожным, багровым. Небо полыхало, как угли в костре. Петрович сидел на крыльце, глядя на гаснущий горизонт. Молчал он так долго, что Друг положил тяжелую голову ему на колени и замер.
— А я ведь счастливый был, брат... — вдруг произнес старик в пустоту. Голос его звучал глухо, как из колодца.
Он говорил не с собакой, а с тенями, пляшущими в сумерках.
— Дом был полная чаша... Жена, Люба. Красавица, характер кремень. Всё у неё по струнке ходило. И дочка... Светланка. Хвостик мой. Глазищи в пол-лица... «Папа, папа»...
Петрович криво улыбнулся, но улыбка вышла похожей на гримасу боли.
— Я ж в погонах ходил. Кинолог. Собаки для меня... они ж как люди были, понимаешь? Не инвентарь. Душа живая.
Он вздохнул, и в этом вздохе слышался скрип прожитых лет.
— Любка пилила: «Опять псиной несет! Грязь в дом тащишь! Жить с тобой невозможно!». А я молчал. Ну как ей объяснишь, что это не грязь, а служба? Что это жизнь моя?
Друг тихонько нажал носом на руку хозяина. Петрович начал перебирать густую шерсть на загривке пса привычным, успокаивающим движением.
— Ушла она. И Светку забрала. Я пытался вернуть... да куда там. Стену лбом не прошибешь.
Он замолчал. Тишина повисла тяжелая, густая.
— А потом... объявилась.
Друг поднял уши, уловив перемену в голосе человека.
— Звонит, плачет... «Света умирает, Вася... Операция нужна срочно... За границей... Денег тьма нужна... Спасай дочь».
Петрович говорил, глядя в одну точку, словно заново проживая тот разговор.
— Я и не думал. Кровь же родная. Продал всё. Родительский дом, квартиру, машину... В долги влез по уши. Кредитов набрал. Всё отдал. Лишь бы жила.
Он судорожно сглотнул.
— А потом узнал... Вранье всё. От первого до последнего слова. Здорова Светка. И не знала даже, что мать творит. Уехали они... А я остался. Голый, как сокол.
Фраза повисла в воздухе. Петрович не плакал — слёз давно не осталось. Внутри у него было выжженное поле.
Друг поднялся, подошел вплотную и прижался всем телом к ноге хозяина. Он не понимал слов о деньгах и предательстве, но он чувствовал боль человека как свою собственную.
Петрович обхватил мощную шею пса, уткнулся лицом в жесткую шерсть и прошептал:
— Мы с тобой оба... списанные. Выброшенные за борт.
Он выдохнул, и плечи его чуть опустились.
— Но зато мы друг у друга есть. И этого хватит.
Однажды в сторожке воцарилась тяжелая, липкая тишина. Петрович перестал ворчать на погоду, шутить с псом. Он пил. Пил горькую, черную водку, стакан за стаканом, словно пытаясь залить пожар внутри.
Его взгляд стал тусклым, словно присыпанным пеплом старой боли. Друг чувствовал неладное всей шкурой. Он ходил за хозяином тенью, заглядывал в глаза, пытаясь понять причину этой внезапной перемены.
Петрович долго сидел у открытой дверцы печки, глядя на угли, и вдруг прошелестел:
— Светке нынче двадцать пять стукнуло...
Он говорил со стеной, и в голосе его сквозило такое беспросветное одиночество, что собака тихо заскулила.
— Живет где-то... Может, в ресторане сидит... шампанское пьет... смеется... А отец тут...
Слова застряли в горле комом. Друг подошел, положил тяжелую голову ему на колени, предлагая свое молчаливое утешение. Петрович механически потрепал его по холке и снова ушел в себя.
Спустя час он резко встал, сдернул с вешалки куртку и бросил, не глядя:
— Пойду... проветрю мозги. Раскалывается голова.
Друг, не раздумывая, скользнул следом.
Вечер был теплым, но от трассы тянуло могильным холодом. Петрович брел по обочине, шатаясь. Поток машин ревел, разрезая воздух фарами. Старик шел сгорбившись, глядя под ноги, не замечая, как опасно близко он к краю асфальта. Друг семенил чуть впереди, то и дело оглядываясь: «Ты идешь? Ты со мной?».
Все случилось за долю секунды. Петрович качнулся, потерял равновесие и сделал роковой шаг влево.
Визг тормозов. Глухой удар. Крик. И страшная тишина.
Друг метнулся к упавшему телу. Он тыкался носом в ладонь, лизал лицо, толкал лапой — «Вставай! Ну же!». Он ждал привычного жеста, ласки, окрика. Но рука лежала плетью.
Вокруг начали тормозить машины. Сбегались люди.
— Скорую! Срочно!
— Уберите пса, бешеный!
Друг не рычал. Он лаял глухо, утробно, закрывая собой хозяина от толпы. Это была не агрессия, а защита последнего рубежа.
— Да оттащите его!
Кто-то накинул веревку. Узел затянулся на шее. Друг бился, хрипел, пахал когтями землю, но его оттащили к дереву и привязали намертво. Его силой вырвали из судьбы хозяина.
Приехала скорая. Петровича погрузили внутрь.
Сирена взвыла и унеслась в темноту, оставив после себя вакуум. Друг завыл. Этот звук был таким пронзительным, полным такой человеческой тоски, что зевакам стало не по себе. Люди разошлись, разъехались, а он остался — привязанный к дереву, один в ночи, с осознанием катастрофы: его человека больше нет.
Он не сразу перегрыз путы. Сначала он рвался, душил себя ошейником, падал. Потом пустил в ход зубы. Жесткие волокна резали десны в кровь, но он грыз с маниакальным упорством. Физическая боль была ничем по сравнению с пустотой внутри.
Когда веревка наконец лопнула, Друг сорвался с места. Он побежал вдоль трассы, туда, куда уехали красные огни.
Он искал ту самую машину. Он кидался к каждой карете скорой помощи, к каждому белому фургону с мигалками. Он лаял не от злости — он молил: «Верните!».
Дни сменялись ночами.
Он возвращался на место аварии, ложился на пятно, где лежало тело Петровича, охраняя запах, надеясь, что хозяин вернется по своему следу.
Силы таяли. Лапы были стерты в кровь, ребра торчали, язык присох к небу. Но его вела цель. Верность требовала жертв.
На четвертые сутки, когда мир уже начал плыть перед глазами от истощения, он вдруг замер. Нос поймал знакомый букет запахов: йод, спирт, резина и слабая нотка той самой крови. Завыла сирена. Мимо пронеслась скорая.
В Друга словно влили свежее топливо. Он рванул следом.
Он бежал на пределе возможностей, не чувствуя под собой земли. Километры летели назад.
Скорая свернула в больничный городок. Друг влетел в ворота следом, в царство бетона и запаха хлорки.
Он ворвался в приемный покой ураганом, подняв такой лай, что эхо заметалось по коридорам.
— Чья собака?!
— Охрана!
Охранник попытался преградить путь, но пес уже взял след. Он проскользнул между ногами, увернулся от рук и стрелой помчался по коридору. Нужная дверь. Рывок.
В палате было тихо. Петрович лежал под капельницами, бледный, почти прозрачный. Друг подбежал к кровати и залаял. Это был не лай — это был зов. «Я здесь! Вернись!». Он вставал на задние лапы, тянулся носом к лицу, пытаясь вдохнуть жизнь.
— Выведите животное! — закричал врач.
Но тут приборы запищали иначе. Ритм изменился. Веки старика дрогнули.
— Стойте... есть реакция! — ахнула медсестра.
— Давление пошло вверх!
Друг замер, словно услышал неслышный ответ, и тихо, жалобно заскулил.
Губы Петровича шевельнулись. С трудом, на выдохе, он произнес:
— Друг...
Пес тут же успокоился. Он положил голову на край матраса и замер, глядя в лицо хозяина. Миссия выполнена. Контакт восстановлен.
История о «собаке-реаниматологе» выплеснулась за стены больницы. Санитарки шептались, пациенты обсуждали. Кто-то сфотографировал черного пса у кровати больного и выложил в сеть.
«Вот это преданность... Хатико отдыхает».
Этот пост в ленте новостей случайно увидела женщина в соседнем городе. Она пила утренний кофе, бездумно листая экран, и вдруг застыла.
Знакомое лицо. Постаревшее, осунувшееся, но родное.
— Папа?.. — прошептала она, не веря глазам. — Господи...
Сборы были лихорадочными. Она понимала: сейчас или никогда.
Света вошла в палату на цыпочках. Петрович лежал с открытыми глазами, слабый, но в сознании. Друг сидел на посту у кровати, готовый к обороне.
— Папа... — голос сорвался на хрип. Слово, забытое на годы.
Петрович медленно повернул голову. В его глазах мелькнул страх: видение?
— Света?.. — прошелестел он.
Она сделала шаг. Друг напрягся, шерсть на холке вздыбилась. «Кто такая?».
Света не стала давить. Она опустилась на колени, чтобы быть на одном уровне с псом.
— Привет... — тихо сказала она. — Ты спас его. Спасибо тебе.
Друг потянул носом воздух, оценивая интонацию, запах, намерения. Подошел. Ткнулся мокрым носом в ладонь. Принял.
Света подняла заплаканные глаза на отца.
— Я всё знаю, пап... Мама перед смертью покаялась. Про деньги, про дом, про вранье. Я думала... я всю жизнь думала, что ты нас бросил.
По морщинистой щеке Петровича скатилась слеза. Не горя, а облегчения. Камень упал с души.
— Не бросал, — выдохнул он. — Никогда.
— Я забираю вас, — твердо сказала дочь. — Обоих. Домой.
Петрович слабо улыбнулся и опустил руку на голову пса.
— Без него не поеду, — прошептал он.
— Только вместе, — кивнула Света.
В новой квартире пахло уютом и чистотой. У стены стояла блестящая миска, на полу лежал мягкий плед.
Петрович сидел в кресле у окна, машинально поглаживая Друга. Света поставила на столик чай и села рядом. Тишина в комнате была плотной, наполненной смыслом.
Круг замкнулся.
Когда-то Петрович спас щенка, подарив ему жизнь вместо смерти в канаве.
Друг спас Петровича, вытащив его с того света своей верностью.
А Света спасла их обоих, вернув им семью.
Теперь они были не «списанным материалом», не «лишними людьми». Они были вместе. И это было главное.