Тоска, гнетущая, неотвязная, почти физически осязаемая тоска опять поселилась в душе Бориса Ивановича. Он знает, что это.
Он знает, что предстоит ему пережить. Пытается бороться, но не может, просто не в силах. Душа, долбанная, мятущаяся душа требует водки. Она - гнусными подлыми толчками толкает его в сердце, в желудок, в печень, и те словно сговорившись с нею, тревожат его вот уже последние две недели.
Не помогают ни круто заваренный чай из любимого старинного медного самовара, ни отвары жены, ни таблетки. Жить не хочется. Он знает, что наступает запой – длинный, мучительный, безобразный. Знает, но ничего поделать не может.
Борис Иванович – запойный.
Сегодня он уже все решил, и ждет лишь одного – когда супруга выйдет из дома. Он уже мысленно пьет ее, эту сладкую отраву, получая необыкновенное наслаждение после трехмесячного воздержания.
И как наяву он чувствует, как впитывается в нёбо, язык, десна, и даже зубы - эта первая рюмка. Как она, эта рюмка, продолжая свой путь по истосковавшемуся организму, мягко согревает гортань и пищевод и, наконец, достигнув желудка, теплой волной расходится по всему телу.
Его пока еще тревожит совесть. Ему не хорошо, не удобно перед женой, перед ее вопрошающим взглядом.
И хотя неудобно, но от этого взгляда жены он становится все более злым и раздражительным. Отступает совесть и все настойчивее становиться желание выпить.
- Борис, я в магазин пойду, тебе нужно, что нибудь купить?
- Нет. – хмуро, но, внутренне радуясь ее уходу, ответил он ей.
После ее ухода, он быстро собирается.
Пересчитывает спрятанную накануне заначку и, решив, что для начала хватит, решительным шагом выходит из дома. Путь не далек. В маленьких поселках прятаться негде, но Борис Иванович умудряется исчезать сразу на неделю.
Потом он уже не прячется, он весь на виду, искать его уже не нужно, потому как остановить его уже ничто не может. Сейчас он идет к Клавдее, неопрятной старухе, приторговывающей по ночам водкой и хреновым самогоном.
- Что Борисушко, сорвался? – участливо встретила его Клавдея. И Борис почти радостно, в предвкушении первой стопки, ответил: - Срываюсь Клава, срываюсь!
- Тебе чай водочки?
- Водочки Клава, водочки. Холодненькой. Со слезой.
Клавдея усаживает Бориса за кухонный стол, а сама не смотря на свой уже почтенный возраст, быстро ныряет в подполье.
Подполье у Клавдеи славное. Там есть все, что нужно истосковавшейся по выпивке мятущейся мужской душе. Борис знает это подполье с его полочками, стеллажами и закутками. Знает не хуже своего родного дома.
Бывал он там не раз, а однажды вовсе двое суток не выходил из него. Тот случай в своих рассказах он называл – «уход в подполье». Клавдея не заставила себя долго ждать.
Она появилась из люка, держа в одной руке запыленную, с холодными подтеками бутылку «Столичной», а в другой миску с солеными пупырчатыми огурцами.
Радостная дрожь уже охватила Бориса. Сладчайшая слюна заполнила его рот, и даже выступила из уголка рта. Не в силах более сдерживаться он подскочил к Клавдее и принял у нее из рук водку и закуску.
Руки его мелко тряслись, а душа стонала и торопила: - «Скорее, скорее».
- Погодь Бориска. Погодь. Счас я картошечки тебе подам.
- Потом Клава, потом.
Он судорожно рвал алюминиевую пробку за язычок. Тот не к стати оборвался, и Борису пришлось зубами срывать ее.
И вот он тот долгожданный миг, то почти сказочное мгновение к чему уже две недели стремилась душа Бориса.
Уже налита водка в большую стограммовую лафитную рюмку, и он, в радостном волнении опрокидывает ее в наполненный слюной рот. Но не глотает, а держит ее, смакует, ощущая, как впитывается она через слизистую оболочку в кровь.
Как по мельчайшим сосудам проносится она по телу к головному мозгу, вызывая трепетное ожидание, и тогда, наконец, он делает тот долгожданный глоток, который ошеломляет его, растворяет его тело в необыкновенно теплой, идущей от желудка, радостной волне.
Вторая и третья несут с собой те же волнительные, не приглушенные ничем ощущения, и только после них он аппетитно хрустя огурцом, закусывает.
Нет, не позволительно поступают те, кто, не дав себе почувствовать, сей живительной волны, начинают подавлять ее закуской.
Вот уже и выпита бутылка «Столичной». Отступила злость, пропала тоска, но душа еще рвется – ей мало, ей хочется новых свежих ощущений, ей хочется праздника.
Она зовет Бориса, зовет за собой, и он идет, повинуясь ей – душе своей, прихватив с собой от Клавдеи еще одну бутылочку.
Путь не далек – в общагу к друзьям, до нее рукой подать. Общага – старая, послевоенной постройки, развалюха.
Живут в ней и семейные и холостяки. Живут одной общей семьей, в которой, как и в каждой семье бывают и ссоры и праздники. Длинный, неубранный коридор, третья обшарпанная дверь направо. Борис без стука открыл эту дверь.
Здесь не принято стучать. Если дверь не заперта, значит входить можно, для того она и дверь. В комнате, не смотря на летний день темно – задернуты плотные шторы.
- Есть кто? – интересуется Борис.