Глава 1. Человек-невидимка
Я всегда считала свою жизнь тихой, как заводь, в которую давно уже никто не бросает камней. События в ней случались редко и были какими-то... негромкими. Даже теперь, оглядываясь назад, я понимаю: я была не просто тихой, я была прозрачной. Тенью. Вещью, которая занимает место, но не привлекает взгляда.
Нашу квартиру на улице Ленина, просторную, с высокими потолками и дубовым паркетом, мы получили с мужем еще в те времена, когда за «лишние» метры нужно было платить самой жизнью. Мы платили – бессонными ночами, страхом, очередями. Но получили. Это было наше гнездо, наша крепость, наша история. После смерти Павла я думала, что стены будут хранить меня, шептать его голосом по вечерам. Но стены молчат. А десять лет назад в крепость вошли новые люди – молодая, шумная, яркая жизнь моего сына Эдика и его жены Алисы.
Я не заметила, как именно это произошло. Сначала просто переставили мебель – «так современнее». Потом выбросили мой старый сервант с фарфором – «бабушкин хлам». Потом моя спальня, наша с Павлом спальня, превратилась в гостиную, а меня, с моими книгами, альбомами и тем самым креслом, где Павел любил читать газеты по воскресеньям, переселили в самую маленькую комнату – бывшую кладовку. Я не спорила. Я научилась не спорить много лет назад. *Главное – чтобы Эдик был счастлив*. Эта мысль стала моей мантрой, моим дыханием, моим оправданием.
Утро в моей жизни было расписано по минутам, как железнодорожное расписание. Подъем в шесть. Бесшумно, на цыпочках, чтобы не потревожить молодой сон. Кухня встречала меня холодом кафеля и запахом вчерашней еды. Я ставила варить кашу для Эдика – только на молоке, чуть-чуть соли, ложку сахара.
Потом заваривала два чая: ему – черный, крепкий, в его любимую кружку, ей – этот модный травяной сбор с бергамотом и лепестками василька, от которого у меня самой начинало першить в горле. Себе я наливала простой кипяток в старую кружку с отбитой ручкой и уходила к себе. Я пила его в одиночестве, глядя на пожелтевшую фотографию Павла на стене, и беззвучно спрашивала: «Ну как ты там? Как думаешь, я все правильно делаю?». Фотография молчала. Только свет от уличного фонаря иногда скользил по стеклу, и мне казалось – это его ответ.
Моя пенсия, мои сбережения, даже деньги, отложенные когда-то на операцию на глазах – все это уходило в общий котел. «Мам, ну зачем тебе отдельные деньги? – удивлялся Эдик, неловко отводя взгляд в сторону. – Мы же семья, у нас все общее». Алиса согласно кивала, примеряя перед зеркалом новое платье. Я отдавала. Я донашивала старые кофты, штопала колготки, перешивала воротнички. Я выходила на улицу только в магазин или в аптеку. Мои желания усохли, скукожились до одного – видеть сына сытым и спокойным.
Моего мнения не существовало. Оно было стерто, как ластиком с листа бумаги. Если я замечала, что суп пересолен, Алиса поджимала тонкие губы и роняла: «Мама, у вас возрастное, вкусовые рецепторы притупляются».
Если я пыталась дать Эдику совет, он мягко, но непреклонно обрывал: «Мам, сейчас другое время. Мы сами разберемся». И они разбирались. А я была просто функцией. Кухарка. Уборщица. Бесплатный банкомат с добрыми глазами. Человек-невидимка. Иногда по ночам, лежа в своей тесной комнате, я думала: «А если я исчезну? Заметят ли они это сразу или только когда закончится еда в холодильнике?»
И вот подошел мой шестьдесят третий день рождения. Я не ждала ничего. Честное слово. Ну, может быть, букетик скромных астр, которые я когда-то любила, или коробку шоколадных конфет. Эдик с Алисой в то утро были на удивление суетливы и загадочны. Алиса даже обняла меня – что случалось редко – и пропела: «Мамуль, с днем рождения! Мы с Эдиком приготовили вам такой сюрприз! Вы ахнете!». И во мне, в самом уголке души, который я считала давно умершим, что-то дрогнуло. Теплая, забытая волна. Ожидание чуда. Я надела свое лучшее платье – ситцевое, в мелкий голубой цветочек, купленное еще при Павле. Посмотрела на себя в мутное зеркало в прихожей. Оттуда на меня глянула незнакомая старуха с усталыми, но в этот миг по-детски счастливыми глазами. «Ну вот, Лиза, – сказала я себе, – дождалась».
Мы сели в машину. Алиса осталась дома – сослалась на мигрень и важные дела по хозяйству. Мы ехали долго. Город с его суетой и светофорами остался позади, потянулись унылые пригородные пейзажи, потом поля, перелески, разбитые проселочные дороги. Я сначала пытала Эдика расспросами, но он отмахивался: «Сюрприз, мам, сюрприз! Потерпи немного». И я терпела, вглядываясь в окно. Но с каждым километром на душе становилось все тревожнее. Мы ехали не в пансионат, не в дом отдыха, не в ресторан за городом. Мы ехали в глушь. В никуда.
Машина свернула на разбитую грунтовку, нас затрясло так, что у меня застучали зубы. За окнами потянулись унылые, поросшие бурьяном поля с покосившимися столбами. А потом впереди показалась деревня. Вернее, то, что от нее осталось. Несколько почерневших, вросших в землю изб с пустыми глазницами окон. Жилым не выглядел ни один дом. Эдик затормозил у самого уродливого строения – покосившегося сарая с провалившейся крышей и заколоченными досками окнами. Вокруг, в человеческий рост, стеной стояла крапива и полынь.
Он заглушил мотор. В наступившей тишине было слышно только, как звенит кровь в ушах. Я молчала. Я просто не понимала. Мой мозг отказывался обрабатывать картинку за окном. Это была ошибка. Жестокая шутка. Сейчас он повернется, засмеется и скажет: «Обманули, мам! Поехали дальше!».
Но Эдик не смеялся.
Глава 2. Подарок
Он вышел из машины, открыл багажник и достал мою старую, еще дачную сумку, с которой я ездила двадцать лет назад. В ней лежали халат, сменное белье, мыло и полотенце. Он поставил сумку прямо в лопухи у дороги.
– Вот, мам. – Он обвел рукой развалюху. – Это твой подарок. Мы с Алисой купили тебе дом. Свой собственный. На свежем воздухе. Будешь жить здесь. Тебе полезно.
Слова падали в тишину, как тяжелые камни в бездонный колодец. Я смотрела на него, на своего сына, и не узнавала. Это было чужое лицо. Глаза пустые, стеклянные. В них не было ни злобы, ни жалости. Только усталость и раздражение. Раздражение от того, что приходится объяснять очевидное.
– Эдик... – прошептала я. Голос не слушался, срывался. – Что это? Зачем?
– Мам, ну не начинай. – Он поморщился, как от зубной боли. – Мы решили, что так будет лучше для всех. Тебе нужен отдых от городской суеты. А нам... нам нужно свое пространство. Алиса беременна.
Он бросил это слово, как козырь, как оправдание всему. Не глядя на меня, он сел в машину и захлопнул дверь. Я так и стояла на дороге, глядя на него через лобовое стекло. Он завел мотор. И в это самое мгновение, когда рев двигателя разорвал мертвую тишину, во мне что-то произошло.
Это не была ярость. Не обида. Не отчаяние. Это было нечто иное. В самой глубине груди, там, где все эти годы жила только теплая, всепрощающая, жертвенная материнская любовь, что-то щелкнуло. Громко. Отчетливо. Как поворот огромного металлического ключа в проржавевшем замке. Щелк – и на место тепла пришла ледяная пустота. Абсолютная, кристально чистая, звенящая пустота.
Машина дернулась и поехала, поднимая облако серой пыли. Я не плакала. Не кричала. Я просто смотрела, как серебристый бок автомобиля уменьшается, превращается в точку и исчезает за поворотом. Пыль медленно оседала на высокую крапиву. Запах бензина выветривался. И осталась только я. Моя старая сумка. Мертвый дом на краю мертвой деревни. И оглушительная, звенящая тишина.
И в этой тишине я впервые за много лет услышала саму себя. Не мать, не свекровь, не прислугу. А себя. Елизавету Петровну Воронцову. И эта Елизавета Петровна сказала мне очень спокойным, очень ясным голосом: «Все. Хватит».
Я поняла: это не конец. Это начало.
Глава 3. Лед
Пыль осела. Я обернулась и внимательно, словно впервые, посмотрела на «подарок». Дом был стар, как сама земля. Бревенчатые стены почернели от времени и дождей, кое-где из пазов торчал мох. Крыльцо накренилось так сильно, что казалось, вот-вот рухнет. Одна ступенька провалилась, и в дыре виднелась прошлогодняя прелая листва.
Окна были заколочены крест-накрест ржавыми досками. Буйство сорняков – лопухи, крапива, дикая малина, перевитая повиликой, – окружало дом плотным кольцом. Место, забытое Богом и людьми. Место, куда меня привезли умирать.
Но слез не было. Та ледяная пустота в груди заморозила все, что могло бы вылиться наружу рыданиями. Отчаяние осталось там, в машине сына, которая увозила его прочь. Здесь, на этой земле, осталась только я и странная, пугающая ясность.
Я подошла к крыльцу, машинально обошла гнилую доску и поставила сумку на уцелевший край. Взгляд скользил по убожеству, но мысли были далеко. В моей светлой, просторной квартире на улице Ленина. Где сейчас, наверное, Алиса уже прикидывает, в какой цвет перекрасить стены в моей бывшей комнате. В моей. Ключевое слово.
Именно здесь, глядя на этот остов, я позволила себе вспомнить то, о чем старалась не думать все эти годы, чтобы не искушать судьбу. Слова Павла. Мы сидели на кухне, за год до его смерти. Он был серьезен, не по-домашнему строг и положил передо мной какие-то бумаги.
– Лиза, – сказал он, глядя мне прямо в глаза. – Завтра я иду к нотариусу и переписываю свою долю квартиры на тебя полностью. Ты будешь единственной хозяйкой.
Я тогда замахала руками: «Паш, зачем? Мы же семья, у нас сын растет!». А он только покачал головой: «Сын – сыном, а жизнь длинная. Всякое бывает. Ты у меня одна, и я хочу быть уверен, что у тебя всегда будет свой угол. Твой, а не чей-то еще».
Я не придала значения, но сделала, как он просил. И после его смерти все документы были оформлены на меня. Эдик об этом не знал. Он был уверен, что квартира – общее наследство, которое со временем само собой перейдет к нему. Я никогда его не разубеждала. Мне казалось это мелочным недоверием к родной крови. Как же я ошибалась.
А потом было второе воспоминание. Лет пять назад пришло извещение о наследстве. Умерла моя троюродная тетка из Тамбова, которую я видела раза два в жизни. Одинокая, бездетная, она оставила мне свою однокомнатную квартирку. Я съездила, оформила, продала ее без торга первым же покупателям и положила все деньги на отдельный счет. Я не сказала ни слова Эдику и Алисе. В тот момент они как раз брали кредит на новую машину.
Я знала, что случится, если они узнают. Деньги не украдут, нет. Они просто растворятся, «станут общими», уйдут на статус, на «нужное», как растворялись моя пенсия, мои сбережения, мое здоровье. Я промолчала не из жадности. Из инстинкта самосохранения, который, как я думала, во мне давно атрофировался. Это был мой НЗ, моя последняя линия обороны, о которой никто не знал.
Все это пронеслось в голове не смутными образами, а четкими, острыми, как бритва, фактами. Словно кто-то включил свет в темном чулане, и я увидела инструменты, которые у меня есть.
Я открыла сумку. Эдик собирал ее наспех: старый халат, тапки, полотенце, кусок мыла. И на самом дне, под этим убогим скарбом, лежал он. Мой спаситель. Старенький кнопочный телефон, который Алиса презрительно называла «бабушкиной рацией». Они купили его пару лет назад, чтобы я была на связи. Самый простой, без интернета. Они и не подозревали, что в его памяти есть номера, которые сейчас стали важнее всего на свете.
Я нажала кнопку. Батарея была почти полная – я по старой привычке всегда держала его заряженным. Но экран показывал: «Нет сети». Сердце на мгновение сбилось с ритма. Неужели все зря? Я огляделась. Деревня стояла в низине. Нужно подняться выше.
Я пошла прочь от дома, вверх по заросшему склону холма. Ноги путались в репейнике, ветки дикой смородины хлестали по лицу, но я не замечала. Я шла, не сводя глаз с экрана, как с компаса. И на самой вершине, под одинокой кривой березой, появились две слабые полоски сигнала.
Я нашла в записной книжке номер: «Андрей Матвеевич. Банк». Андрей Матвеевич, управляющий отделением, ровесник моего Павла. Он помнил нас еще с тех пор, как мы открывали наш первый совместный вклад. Я нажала вызов. Гудки были длинными, тягучими.
– Алло? – раздался знакомый, чуть усталый голос.
– Андрей Матвеевич, здравствуйте. Это Воронцова Елизавета Петровна.
Голос мой прозвучал ровно, без единой дрожи. Я сама себе удивилась.
– Елизавета Петровна, добрый день. Чем обязан? – в его тоне скользнуло легкое удивление. Я не звонила ему лично много лет.
– Андрей Матвеевич, мне нужно, чтобы вы сделали несколько вещей. Срочно, прямо сейчас, если возможно.
– Я слушаю вас.
– Первое. Заблокируйте, пожалуйста, все доверенности и доступы к моим счетам, выданные на имя моего сына, Воронцова Эдуарда Павловича. Все, без исключений.
Пауза. Тишина в трубке стала тяжелой.
– Вы уверены, Елизавета Петровна?
– Абсолютно, – чеканя каждое слово, произнесла я.
– Второе. Все мои пенсионные начисления, которые уходят на общую карту, перенаправьте на мой личный сберегательный счет. Тот, что я открывала пять лет назад.
– Да, конечно. Я помню. Будет сделано.
– И третье. Полностью закройте ему доступ к просмотру баланса по моим вкладам. Полная финансовая изоляция. С этой минуты все операции по моим счетам – только с моего личного подтверждения.
– Личного? – переспросил он.
– Личного. Никаких исключений.
– Я вас понял, Елизавета Петровна. Все будет исполнено в течение часа.
– Спасибо, Андрей Матвеевич. Всего доброго.
Я нажала отбой. Первая часть плана запущена.
Я нашла другой номер. Олег Викторович, юрист. Он помогал мне с оформлением наследства тетки. Молодой, толковый, дотошный. Он ответил почти сразу.
– Олег Викторович, здравствуйте. Это Елизавета Воронцова. Мы с вами работали по тамбовской квартире.
– Елизавета Петровна, конечно, помню вас. Здравствуйте. Что-то случилось?
– Случилось, – ответила я все тем же спокойным голосом. – Мне нужна ваша помощь. Речь о моей квартире на улице Ленина. Мне нужно официально подтвердить мое единоличное право собственности и подготовить документы, которые исключат любые посягательства на нее со стороны третьих лиц. Включая моего сына.
Юрист на секунду замолчал, переваривая информацию.
– Я понял. Вы хотите полностью обезопасить свою собственность. Это разумно. Пришлите мне на почту копию паспорта и правоустанавливающих документов, я начну работу.
– Я не могу сейчас прислать, – сказала я. – Я нахожусь за городом, документы остались в квартире. Но вы можете начать? Сделать запросы в государственный реестр?
– Да, конечно. Начать можно и без них. Не переживайте, Елизавета Петровна. Я все сделаю. Можете на меня рассчитывать.
– Я и рассчитываю. Спасибо.
Я опустила телефон. Ледяная пустота в груди никуда не делась, но теперь она ощущалась иначе. Это была не пустота оцепенения. Это была холодная сталь. Остро отточенный клинок, готовый к работе.
Я спустилась с холма обратно к дому. Теперь он выглядел иначе. Не могилой, а временным штабом. Тихим, уединенным местом, откуда я поведу свою бескровную войну. Я знала, что в этот самый момент в моей гостиной, скорее всего, пьют шампанское. Отмечают победу. «Наконец-то избавились от старухи», – говорит Алиса, делая глоток. «Теперь можно и ремонт затеять, жить по-человечески». Они празднуют победу, не подозревая, что только что проиграли войну, даже не зная, что она началась.
Глава 4. Робинзон
Первые часы я просто сидела на покосившемся крыльце и смотрела на заросший сад. Солнце клонилось к закату, окрашивая небо в нежные, акварельные тона. Воздух был густым, он пах прелой листвой, сырой землей и еще чем-то диким, забытым. В городе так не пахнет. В городе пахнет бензином, пылью и чужой суетой. Здесь время словно остановилось. Замерло вместе с этой деревней.
Когда совсем стемнело и вечерняя прохлада начала пробираться под мое легкое платье, я поняла: надо действовать. Та ледяная решимость, что поселилась внутри, давала силы, но тело требовало своего.
Я осторожно, нащупывая ногой каждую доску, вошла в дом. Внутри пахло еще гуще: мышиным пометом, пылью, старым, слежавшимся деревом и сыростью. Воздух был тяжелым, неподвижным. Я включила фонарик на телефоне. Тусклый луч выхватил из темноты русскую печь с отбитыми изразцами, грубый стол, покрытый слоем пыли, перевернутую табуретку.
Я не чувствовала страха. Только странное, деловитое любопытство. Я словно принимала дела у прежнего, очень нерадивого хозяина. Две комнаты. В одной – продавленная железная кровать с ржавой сеткой, в другой – пустота. Пол скрипел под каждым шагом, но доски держались крепко. Дом был старый, но срублен на совесть. Он не развалился. Он просто уснул.
Первая задача – вода. Я вышла на улицу и с фонариком обошла участок. И чудо – за домом, в зарослях крапивы, я нашла его. Старый колодец с потемневшим срубом и тяжелым дубовым воротом. Цепь была ржавая, но целая. Я с трудом повернула ручку – что-то заскрипело, застонало, но цепь пошла вниз. И через минуту я услышала глухой всплеск. Вода. Там была вода! Это была первая маленькая, но такая важная победа.
Я нашла на крыльце старое оцинкованное ведро, чудом не прохудившееся, и с третьей попытки, обдирая руки о ржавую цепь, вытащила его, полное до краев. Вода была ледяной, пахла илом и тиной, но была чистой. Я занесла ведро в дом, чувствуя, как ноют от непривычной нагрузки мышцы спины.
Следующие дни я провела в трудах. Я не думала об Эдике и Алисе. Мой мир сузился до этого дома и клочка земли вокруг него. Я нашла в сарае старую пилу и топор, наломала сухих веток от упавшей яблони и растопила печь. Сначала дым повалил в избу, глаза слезились, но потом труба прогрелась, и ровная тяга загудела, наполняя дом живым, сухим теплом. Я отыскала какие-то старые тряпки и газеты, вымыла стол и пол в одной комнате. Вода после мытья была черной. Я натаскала из сарая сухой соломы, набила ею старый матрас, найденный на чердаке. Спать стало мягче. Я жила как Робинзон, и эта простая, тяжелая физическая работа очищала мой разум, выметала из него сор многолетнего унижения.
Каждый вечер я поднималась на свой холм, ловила сигнал и просто смотрела на экран. Два деления. Моя связь с миром. Я никому не звонила. Я ждала. Я знала – они позвонят сами.
***
Это случилось на третий день. Под вечер. Я как раз сидела на крыльце, пила травяной чай из листьев смородины, что нашла в саду. Тишину разорвал пронзительный, неприятный звонок. На экране высветилось: «Эдик». Я дала ему прозвонить еще раза два, прежде чем ответить. Внутри все было спокойно, как в безветренную погоду.
– Да.
– Мам, ну наконец-то! Ты где ходишь? Я тебе уже час дозвониться не могу! – в голосе привычное, снисходительное раздражение.
– Я не хожу, Эдик. Я воздухом дышу. Здесь его много, – ответила я ровно.
– Ладно... – он сбился, не зная, как реагировать на это спокойствие. – Ты как там, обустроилась?
– Обустраиваюсь понемногу. Спасибо, что спросил.
– Слушай, мам, тут дело такое... – он замялся, потом выпалил скороговоркой. – У Алисы в магазине карту не приняли. Твою дополнительную. Там деньги точно были, я утром проверял. Ты там ничего не нажимала случайно? Может, в банке сбой? Ты позвони им, а? Разберись.
Ах, вот оно. Первая ласточка. Первая рябь на воде их безмятежного счастья. Я молчала, давая ему выговориться.
– Надо, чтобы ты позвонила, сказала, что все в порядке. А то Алиса расстроилась, у нас завтра последний день оплаты за кухню, а денег на карте ноль, – добавил он.
Я представила эту картину. Алиса в дорогом магазине, протягивает мою карту и видит на терминале «Отказано». Ее удивление. Потом негодование. Как это так? Старухин счет подвел.
– Мам, ты слышишь? – поторопил Эдик.
– Слышу, – тихо сказала я.
И тут я услышала, как он, прикрыв трубку ладонью, но не слишком старательно, говорит в сторону:
– Да не знаю я, молчит, сидит...
И в ответ раздался чистый, как звон разбитого стекла, голос Алисы. Я узнала бы его из тысячи. Презрительный, шипящий:
– Да что с ней говорить?! Спектакль она устраивает! Характер решила показать на старости лет, обиделась, видите ли! Ничего, посидит там в своей глуши без копейки, быстро шелковой станет, и сама позвонит. Скажи ей, пусть не дурит, а идёт и разбирается. У нас завтра последний день оплаты за кухню, если сегодня не заплатим – задаток сгорит!
Потом снова голос Эдика, тише, примирительно:
– Алис, ну подожди...
– Что ждать?! У нас завтра замерщик приходит! И коммуналка не оплачена! СМС сегодня пришла о задолженности! Это тоже она, что ли, со своего бабушкофона отключила?! Старый маразм прогрессирует! Вот что я тебе скажу: надо было не дом ей покупать, а место в интернате подыскивать!
«Старый маразм. Спектакль. Посидит без копейки».
Эти слова не ранили меня. Они были как диагноз. Окончательный и бесповоротный. Они подтвердили все, что я поняла в тот день, когда Эдик оставил меня на этой дороге. Для них я не человек, не мать. Я – вещь. Функция. Неудобная, стареющая мебель, которая вдруг начала сбоить. И они не пытаются ее починить. Они просто злятся, что она перестала работать как надо.
Вся та крошечная, забитая в самый дальний угол души надежда, что я, может быть, слишком сурова, что я погорячилась, что это просто ошибка – испарилась в этот миг. Ледяная броня в моей груди стала тверже гранита.
В трубке снова послышалось шуршание, и голос Эдика вновь стал громким, обращенным ко мне:
– Мам, ты тут? Так что, позвонишь в банк?
Я сделала глубокий вдох. Воздух был прохладным и чистым.
– Нет, Эдик, – сказала я очень тихо, но отчетливо.
– Что? – опешил он. – «Нет» – это как? Ты не можешь или не хочешь?
– Разбирайтесь сами, – произнесла я и нажала отбой.
Я опустила телефон и долго смотрела на темнеющий сад. Я больше не злилась. Я чувствовала только холодное, праведное спокойствие. Они сами вынесли себе приговор. Они сами назвали вещи своими именами. Они думают, что это мой маленький, жалкий бунт, спектакль. Они даже представить себе не могут, что это не спектакль. Это занавес. И он опускается прямо сейчас.
Глава 5. Правда
Дни потекли дальше, сливаясь в один бесконечный, но наполненный смыслом труд. Я перестала считать, какой сегодня день – четвертый или пятый. Какая разница? Здесь время измерялось не числами в календаре, а сделанными делами: выметенный пол, ведро чистой воды, первая растопка печи, от которой по дому поплыл забытый, уютный запах тепла и дыма. Мой гнев улегся на дно души, став моим фундаментом. Я больше не думала о них. Я думала о себе. Оказалось, это очень непривычное и странное занятие.
На второй день я решила исследовать чердак. Поднялась по шаткой лестнице, ожидая увидеть только пыль и паутину. Так оно и было. Но в самом дальнем углу, под слоем старых мешков, я нашла небольшой деревянный сундучок, не запертый. Я сдула с него пыль, которая тут же взметнулась в солнечном луче, пробивавшемся сквозь дыру в крыше, и подняла крышку. Внутри, на пожелтевшем от времени ситце, лежали аккуратные стопки писем, перевязанные бечевкой, и толстый альбом в бархатной обложке.
Я спустила его вниз, села на крыльцо и открыла. На меня смотрели лица давно ушедших людей. Серьезные мужчины в гимнастерках, женщины в простых платках, круглолицые дети. Свадьбы, проводы в армию, просто фотографии в поле. Целая жизнь, прожитая в этом доме, смотрела на меня с выцветших карточек.
Я не знала этих людей, но чувствовала с ними странное родство. Они тоже жили, трудились, любили, растили детей на этой земле. Я перелистывала страницы и думала о своем альбоме, который остался там, в городе. Толстом, синем, с нашими с Павлом фотографиями. Наша свадьба. Рождение Эдика. Его первый класс. Институт. Вот мы все вместе на море – Эдик еще совсем мальчишка, строит песчаный замок. А вот мы с Пашей уже вдвоем в парке, за год до его смерти.
Моя квартира – это не просто стены и метры. Это такой же альбом, хранилище моей жизни. Каждая чашка, каждая книга на полке, каждая царапина на паркете – это строчка в моей истории. И мысль о том, что сейчас там хозяйничают чужие по духу люди, резанула острее любого упрека. Я поняла: я сражаюсь не за имущество. Я сражаюсь за свое прошлое. За право на собственную память.
Именно с этими мыслями я, как обычно, ближе к вечеру поднялась на свой холм. Я решила позвонить юристу – узнать, есть ли новости. Он ответил сразу, будто ждал звонка. Но голос был не таким бодрым, как в прошлый раз. Напряженным.
– Елизавета Петровна, добрый вечер. Хорошо, что вы позвонили. Я как раз собирался вас искать.
– Что-то не так, Олег Викторович? – сердце мое, до этого бившееся спокойно и ровно, сделало тревожный кульбит.
– Скажем так, есть некоторые сложности, – он подбирал слова. – Я сделал предварительные запросы, как мы и договаривались. Ваше право собственности на квартиру на улице Ленина неоспоримо. Вы – единственный владелец. Все чисто.
– Но? – поторопила я.
– Но на вашей квартире висит обременение.
Слово было мне незнакомо, но звучало угрожающе.
– Что это значит?
– Это значит, что на вашу собственность наложены ограничения. Ее нельзя продать, подарить или совершать с ней какие-либо другие сделки до снятия этого обременения.
– Какое еще обременение? Откуда? – тревога запульсировала в висках.
И тут юрист сказал фразу, которая расколола мой мир на «до» и «после».
– Елизавета Петровна... ваша квартира находится в залоге у коммерческого банка. На нее оформлен кредитный договор на очень крупную сумму.
Я молчала. Я не могла вдохнуть. Воздух застрял где-то в горле. В залоге? Кредит?
– Как? – это единственное слово, которое я смогла выдавить из себя. – Когда?
– Договор был оформлен восемь месяцев назад, – ответил Олег Викторович.
Восемь месяцев. В голове мгновенно, как вспышка молнии, проявилась картинка. Прошлая зима. Я тяжело болела. Воспаление легких. Две недели я лежала с высокой температурой, почти в бреду. Эдик был на работе, а Алиса... Алиса ухаживала за мной. Она была так заботлива! Носила бульоны, меняла компрессы, бегала в аптеку. И все время суетилась с какими-то бумагами.
«Мамочка, тут из налоговой пришли документы, надо подписать, пока сроки не вышли. Не вставайте, я вам сама принесу!»
«Мамочка, это просто справка для управляющей компании. Чистая формальность. Черкните вот здесь...»
Я помню, как она подсовывала мне листы. Я почти не видела, что там написано. Буквы плыли перед глазами от слабости и жара. Я доверяла ей. Она же – жена моего сына, моя семья. Я подписывала, не глядя, лишь бы она отстала, лишь бы снова провалиться в спасительное забытье.
– Олег Викторович... – мой голос дрогнул, но я взяла себя в руки. – Там... там моя подпись?
– Да, Елизавета Петровна. По документам вы лично выступали залогодателем. Подпись ваша, заверена. Но я уже запросил копии. Есть основания полагать, что...
Мне не нужно было, чтобы он договаривал. Я все поняла. Это не было подделкой документов. Это было хуже. Это было предательство в момент моей абсолютной беспомощности. Они не просто обманули меня. Они воспользовались моей болезнью, моей слабостью, моим доверием. Они смотрели, как я борюсь за каждый вздох, и в это же время хладнокровно подсовывали мне на подпись финансовую удавку.
– Какая сумма? – спросила я, и голос мой звучал теперь как скрежет металла по стеклу.
Юрист назвал цифру. Она была чудовищной, почти равной стоимости самой квартиры. Деньги, которых я не видела бы, даже если бы прожила еще три жизни.
Внутри меня что-то оборвалось. Та тонкая ниточка, которая еще связывала меня с прошлой верой в людей, в семью, в сына. Она не просто порвалась, она истлела, превратилась в пепел.
Я вдруг увидела все в истинном, беспощадном свете. Их план был не просто выселить меня из квартиры. Нет. Он был куда более дьявольским. Они взяли огромные деньги под залог моей жизни, моего единственного достояния. Потратили их на свою красивую жизнь – на новую кухню, на платья.
А потом, когда пришло бы время платить по счетам, они бы просто позволили банку забрать квартиру. А меня... меня они заранее эвакуировали, спрятали в этой глуши, чтобы я не мешала, не узнала ничего, пока не станет слишком поздно. Алиса наверняка убедила Эдика, что так будет лучше – и для них, и для меня, что я буду «на свежем воздухе», пока они «решают вопросы».
Этот разваливающийся дом – не просто подарок. Это был мой склеп. Место, где я должна была тихо исчезнуть, пока они доедают остатки моей жизни.
Вся горечь, вся материнская обида, все сомнения – все исчезло. Их смыло волной ледяной, праведной ярости. Это была уже не злость. Это было чувство, которое испытывает человек, увидевший абсолютное, незамутненное зло и понявший, что он должен его остановить. Не ради мести. Ради справедливости. Ради памяти моего мужа, который хотел защитить меня. Ради самой себя.
– Олег Викторович, – сказала я в трубку, и голос мой был тверд, как сталь. – Я вас поняла. Делайте все, что необходимо. Поднимайте документы. Готовьте иски. Мы будем бороться.
– Я уже начал, Елизавета Петровна. Процесс пошел. Банк отреагировал на удивление быстро – видимо, не хотят связываться с уголовным делом. Я на вашей стороне.
– Я знаю, – ответила я и нажала отбой.
Я медленно пошла вниз с холма. Солнце уже село, но мне казалось, что я вижу все вокруг с невероятной, нечеловеческой ясностью. Каждую травинку, каждый камень на тропинке. Мир не изменился. Изменилась я. Раньше я хотела просто вернуть свое. Теперь я знала, что должна идти до конца. Они разбудили во мне то, о чем я сама не подозревала. И они об этом очень скоро пожалеют.
Новость о кредите не сломала меня. Она закалила меня, словно меня окунули в ледяную воду, а потом сунули в огонь, и я не треснула, а превратилась в сталь. Все эти дни я думала, что борюсь за свое прошлое. Теперь я поняла: я борюсь за будущее. За право просто жить.
Следующие несколько дней прошли в тумане, но это был не туман отчаяния, а туман предельной концентрации. Я перестала замечать бытовые неудобства. Скрипучая кровать, холодная вода, скудная еда из найденных в погребе старых банок – все это отошло на второй план. Мое тело двигалось на автомате, выполняя необходимую работу, а мозг работал четко и бесперебойно, как хорошо смазанный механизм.
Я привела в порядок одну комнату – ту, где стояла печь. Выскребла ее дочиста. Нашла на чердаке старый деревянный стол, отмыла его. Он стал моим штабом. Каждый вечер я поднималась на холм, и теперь это был не просто сеанс связи, а военный совет. Я и Олег Викторович. Он стал моими глазами и ушами там, в городе, в той жизни, которая для меня уже умерла.
– Елизавета Петровна, мы подали заявление в прокуратуру по факту мошенничества, – докладывал он мне своим спокойным, деловым голосом. – Также я направил официальное уведомление в банк, приложив медицинские справки о вашем состоянии в период подписания договора. Банк обязан начать внутреннее расследование.
– Хорошо, – говорила я. – Что дальше?
– А дальше мы ждем, Елизавета Петровна. Первые снаряды уже полетели к цели. Просто занимайтесь своими делами. Они сами себя проявят.
И я занималась. Я нашла в сарае старую лопату и начала вскапывать небольшой клочок земли перед домом, очищая его от многолетних сорняков. Работа была тяжелой – земля слежалась, корни бурьяна уходили глубоко. Но с каждым вырванным корнем я чувствовала, как освобождаю не только землю, но и свою собственную душу. Я выкорчевывала свое прошлое, свою слепую любовь, свою жертвенность. Это было больно, но необходимо.
И вот на пятый день после разговора о кредите «громыхнуло».
Вечером, как обычно, я говорила с Олегом Викторовичем, но в этот раз его голос звучал иначе. В нем была нотка сдержанного торжества.
– Ну что же, Елизавета Петровна, – начал он без предисловий. – Лед тронулся. Сегодня утром курьер доставил по вашему адресу заказное письмо с уведомлением для вашего сына и его супруги.
Я представила это утро. Они пьют кофе на моей кухне, обсуждают цвет новых фасадов. Звонок в дверь. Курьер. Они расписываются, небрежно вскрывают плотный конверт.
– Что в письме? – спросила я.
– Официальное уведомление от моего имени, как вашего законного представителя. В нем говорится о вашем полном и единоличном праве на квартиру, о том, что любые попытки совершить с ней сделки будут пресекаться в судебном порядке. И самое главное – в нем содержится требование в течение двадцати четырех часов предоставить объяснения по поводу кредитного договора, заключенного, как мы утверждаем, мошенническим путем.
Я молчала, вслушиваясь.
– Но это еще не все, – продолжил он. – Сегодня же утром служба безопасности банка, получив мои документы, отреагировала. И отреагировала жестко. Все счета, к которым имел доступ ваш сын – включая кредитные карты и общие накопительные счета – были заморожены до выяснения обстоятельств. Андрей Матвеевич лично проконтролировал.
Заморожены. Какое точное слово. Их мир, построенный на моих деньгах, на моем обманутом доверии, покрылся ледяной коркой.
– Они пытались что-то сделать? – спросила я, уже зная ответ.
– О да, – усмехнулся юрист. – Мне уже звонили из банка. Сначала примчался ваш сын. Кричал, требовал, угрожал. Когда ему спокойно объяснили, что до окончания расследования по факту мошенничества он не получит ни копейки, он, говорят, побледнел и ушел. А через час в банк приехала его супруга. Устроила истерику. Требовала позвать управляющего, кричала о правах потребителя. Ей вежливо указали на дверь. Их мир рушится, Елизавета Петровна. Быстрее, чем они ожидали.
Я сидела на вершине холма, ветер трепал мои волосы. Я смотрела на свою заброшенную деревню, на темные силуэты домов и не чувствовала злорадства. Я чувствовала, как восстанавливается нарушенный порядок вещей. Справедливость – это не месть. Это просто возвращение всего на свои места.
И тут мой телефон зазвонил снова. Номер Эдика.
– Олег Викторович, мне нужно идти, – быстро сказала я. – Спасибо.
Я сбросила звонок юриста и приняла вызов сына.
– Мама, что ты наделала?! – это был не голос моего Эдика. Тот мягкий, чуть снисходительный тон исчез. Это был визг. Высокий, срывающийся, полный животного ужаса.
Я молчала.
– Ты с ума сошла?! Нам пришли какие-то бумаги от адвоката! Банк заблокировал все карты! ВСЕ! У нас денег нет даже на продукты! Ты что, решила нас по миру пустить?!
Он задыхался от ярости и паники. На заднем плане я слышала всхлипывания Алисы. Не тихие, горькие рыдания, а громкие, демонстративные, истеричные вопли.
– Ты понимаешь, что ты делаешь?! – кричал он. – Алисе плохо! Ей нельзя волноваться! А ты... ты из-за своего старческого маразма решила нам жизнь сломать?!
– Я ничего не делала, Эдик, – ответила я тихо и спокойно. Этот контраст между его криком и моим шепотом, казалось, оглушил его. Он замолчал.
– Это все сделали вы. Ты и твоя жена.
– Что?! Что мы сделали?! Мы тебе подарок сделали! Дом купили! А ты... ты нам вот так отплатила?!
– Вы взяли чудовищный кредит под залог моей квартиры. – произнесла я медленно, вбивая каждое слово, как гвоздь. – А меня, больную и беспомощную, вы просто вышвырнули сюда, подальше от глаз, чтобы я не помешала вам довести дело до конца. Вы думали, я никогда не узнаю? Думали, я тихо умру здесь, а банк просто заберет мой дом за ваши долги?
На том конце провода повисла мертвая тишина. Такая же мертвая, как в этой деревне. Я слышала только его тяжелое, прерывистое дыхание. Он не ожидал этого. Он думал, я ничего не знаю. Думал, это просто обида, спектакль. А это оказался приговор. Сквозь трубку донеслось, как всхлипывания Алисы резко оборвались.
– Мама... – прохрипел он наконец, и в голосе его появилась жалкая, заискивающая нотка. – Мамочка, это... это все не так. Это ошибка! Недоразумение! Мы все объясним! Давай ты все отменишь, а? Отзови все эти бумаги, мы приедем, поговорим...
– Приезжайте, – сказала я.
– Правда? – в его голосе прорезалась надежда. – Ты все отменишь?
– Нет. Я сказала: приезжайте. Я жду вас.
Я нажала отбой.
Все. Теперь они знают. Они знают, что это не каприз, не обида. Это война. И они знают, что я знаю их самый страшный секрет. Теперь их паника превратится в отчаяние. А отчаяние толкает людей на самые безумные поступки.
Я спустилась с холма. Ночь была темной, но я шла уверенно. Я знала, что они приедут. И я была готова.
***
Они приехали на следующий день, ближе к полудню. Я услышала их задолго до того, как увидела. Рев мотора, яростно и неуместно рвущий тишину, и визг тормозов у самого моего дома. Пыль взметнулась столбом, оседая на кусты дикой смородины.
Я не сдвинулась с места. Я сидела на том же крыльце, куда меня выбросили несколько дней назад, и чистила старым ножом молодую картошку, которую нашла в заросшем огороде. Несколько крошечных, размером с перепелиное яйцо, клубней. Мой будущий обед.
Дверцы машины хлопнули почти одновременно. Эдик выскочил первым. Бледный, осунувшийся, с темными кругами под глазами. На нем была дорогая рубашка, но она была помята, словно он в ней спал. За ним, медленнее, выплыла Алиса. Ее лицо было отечным, макияж размазан, но она все еще пыталась держать голову высоко, с тем выражением брезгливого превосходства, которое стало ее второй натурой.
Они остановились в нескольких шагах от крыльца, глядя на меня. Я не подняла головы, продолжая аккуратно срезать тонкую кожуру с картофелины. Этот простой, монотонный труд заземлял меня, не давал эмоциям взять верх. Я была не участником драмы, а зрителем.
– Мама... – начал Эдик. Голос его был хриплым, умоляющим. Он сделал шаг вперед, протягивая руки, словно хотел обнять. – Мамочка, что же это такое? Зачем ты так с нами?
Я положила очищенную картофелину в миску с водой и взяла следующую.
– Я ждала вас, – ответила я, не глядя на него. Эта простая фраза сбила его с толку. Он ожидал криков, упреков, слез – чего угодно, но не этого ледяного, отстраненного спокойствия.
– Мы... мы приехали поговорить, – замялся он. – Мам, это все какое-то жуткое недоразумение. Мы же семья. Семьи должны помогать друг другу, а не судиться.
Он говорил заученные слова, правильные, но пустые. В них не было ни капли искренности, только страх. Страх потерять все то, что он считал своим по праву.
Тут терпение Алисы лопнуло. Она шагнула вперед, оттесняя Эдика.
– Хватит этого цирка! – прошипела она, и лицо ее исказилось от злобы. – Вы что, совсем из ума выжили на старости лет? В глуши своей одичали?! Какое вы имели право блокировать наши счета?! Кто вам дал такое право?!
Она почти кричала. Ее голос, тонкий и неприятный, бил по ушам.
– Ты хоть понимаешь, что ты наделала?! – продолжала она, тыча в мою сторону пальцем с идеальным маникюром. – Ты нас позоришь! Нам пришлось отменить заказ на кухню! Отменить! Задаток сгорел! Люди смеются над нами! А мне?! Мне нельзя волноваться! Врач запретил! Я ребенка ношу! Твоего внука, а ты нас в нищету вгоняешь!
Она бросила свой главный козырь – беременность. Раньше одно это слово заставило бы меня забыть о себе и броситься выполнять любую их прихоть. Но не сейчас. Ледяная броня в моей груди даже не дрогнула.
Я медленно подняла на нее глаза. Просто посмотрела. Долго, внимательно, не мигая. Как смотрят на незнакомый, неприятный предмет. Мой взгляд заставил ее осечься. Она сбилась, замолчала, но тут же опомнилась, и лицо ее снова налилось краской.
Эдик подхватил, вновь пытаясь играть роль миротворца:
– Мам, ну правда... Алиса права, ей нельзя нервничать. Пожалуйста, давай все решим по-хорошему. Ты обиделась, мы понимаем. Мы виноваты, погорячились. Может, этот дом не самый лучший подарок, но мы все исправим, все вернем! Только позвони своему этому юристу! Скажи, что ты передумала! Прямо сейчас! Вот, возьми мой телефон!
Он протянул мне свой блестящий смартфон. Словно это было так просто. Позвонить – и вся их ложь, все их предательство исчезнут, сотрутся, как надпись на песке.
Я положила нож и последнюю картофелину в миску, вытерла руки о старый фартук и медленно встала. Я оказалась с ними на одном уровне. Они стояли на земле, я – на ступеньку выше, на своем крыльце.
– Вы хотите, чтобы я все отменила? – спросила я тихо.
– Да, да, мамочка! – с готовностью закивал Эдик. Алиса смотрела на меня с вызовом, поджав губы.
– Чтобы я снова отдала вам свою пенсию, свою квартиру, свою жизнь?
– Мам, не утрируй, – поморщился Эдик. – Квартира наша общая. И мы бы о тебе заботились всегда.
– Как вы заботились обо мне, когда я болела? – спросила я, и мой голос стал еще тише. Но в наступившей тишине он прозвучал оглушительно.
Они замерли. Я перевела взгляд на Алису. Она инстинктивно сделала крошечный шаг назад.
– Я все помню, Алиса, – сказала я, впервые за много лет назвав ее по имени. – Я помню, как ты сидела у моей кровати. Помню твои заботливые руки. И я помню бумаги, которые ты мне подсовывала. Говорила, что это для налоговой, для управляющей компании. Чистая формальность.
Лицо Алисы стало белым, как полотно. Ее спесь, ее ярость, ее уверенность – все это стекло с нее, как плохой макияж под дождем. Остался только голый животный страх. Эдик смотрел то на меня, то на жену, и в его глазах появилось что-то новое. Не только страх, но и горькое, запоздалое понимание того, в какую бездну она его затащила. На секунду мне показалось, что он хочет что-то сказать – мне, не ей. Но он лишь открыл рот и снова закрыл.
– Мама, о чем ты? – переспросил он, но голос его уже не требовал, а молил о том, чтобы это оказалось неправдой.
– Я говорю о кредите, Эдик, – произнесла я, отчеканивая каждое слово. – О большом кредите, который вы взяли в банке восемь месяцев назад. Под залог моей квартиры. Под мою подпись, которую вы получили, когда я была в беспамятстве. Вы думали, я никогда не узнаю? Думали, я тихо умру здесь, а банк просто заберет мой дом за ваши долги?
Эдик пошатнулся, словно его ударили под дых. Он медленно повернул голову и посмотрел на Алису. В этом взгляде не было злости – только ужас и немой вопрос, на который он уже знал ответ. Алиса не поднимала глаз. Она смотрела в землю, на свои дорогие туфли, испачканные деревенской грязью.
Все их уловки, все их манипуляции рассыпались в прах. Они стояли передо мной, обнаженные в своей жадности и лжи. Маски были сорваны. Фарс окончен.
– Так что, Эдик, – закончила я своим тихим, ровным голосом. – Вы все еще хотите, чтобы я позвонила юристу?
Он не мог вымолвить ни слова. Он просто открывал и закрывал рот, как выброшенная на берег рыба. Алиса втянула голову в плечи, превратившись из хищницы в затравленного зверька.
Пауза была долгой, тяжелой. В этой паузе умерла последняя капля моей материнской любви к нему. Умерла и была похоронена здесь же, у этого гнилого крыльца.
– Уезжайте, – сказала я. Это был не приказ и не просьба. Это было простое утверждение факта. Как «идет дождь» или «наступила ночь».
Они молча развернулись, не глядя друг на друга, словно марионетки, у которых обрезали ниточки, поплелись к своей дорогой блестящей машине. Сели внутрь. Двигатель завелся уже не так яростно, а как-то устало. Машина медленно, почти неуверенно развернулась и покатила прочь по пыльной дороге.
Я осталась одна на крыльце. Рядом стояла миска с чищеной картошкой. Мой обед. Моя новая жизнь. И воздух вокруг был удивительно чистым.
Глава 6. Последний бой
После их отъезда наступила тишина. Но это была уже другая тишина. Не мертвая и гнетущая, как в первый день, а спокойная, полная достоинства. Я сварила картошку на печке. Она показалась мне самой вкусной едой на свете. Я ела медленно, сидя за своим отмытым столом, и смотрела в окно, которое я наконец-то смогла отбить от досок и вымыть. За ним был мой заросший сад, и в нем, среди бурьяна, я увидела несколько уцелевших кустов пионов. Их темно-красные тугие бутоны вот-вот должны были раскрыться.
Я думала, что на этом всё. Что они, раздавленные и разоблаченные, оставят меня в покое и будут пытаться как-то разгрести то, что сами натворили. Но я снова их недооценила. Я забыла, что загнанный в угол зверь не ищет покаяния. Он ищет способ укусить в последний раз.
Прошло около недели. За это время я успела познакомиться со своим единственным соседом. Вернее, он сам пришел ко мне. Однажды утром я тащила из колодца ведро воды и вдруг услышала за спиной спокойный, низкий голос:
– Давайте-ка, соседка, помогу. Не женское это дело – ворот крутить.
Я обернулась. Передо мной стоял высокий, сухой старик с седой бородой и невероятно ясными, голубыми глазами. Он легко, одной рукой, докрутил ворот, подхватил ведро и поставил его на землю.
– Кузьмич, – представился он, протягивая мне широкую, мозолистую ладонь. – Федор Кузьмич Сазонов. Живу вон в том доме, через два участка. Последний из могикан в этой деревне.
– Елизавета Петровна, – ответила я, пожимая его крепкую руку.
Так началось наше знакомство. Федор Кузьмич, или просто дядя Федя, оказался бывшим председателем здешнего колхоза. Человек старой закалки, немногословный, но мудрый и основательный. Он не расспрашивал меня, как я здесь очутилась. Он просто видел. Видел дорогую машину, которая привезла меня и уехала. Видел, как я одна, без помощи, пытаюсь обжиться в заброшенном доме. И все понял без слов.
Он стал мне помогать. То принесет несколько поленьев сухих дров, то поделится молоком от своей козы, то просто зайдет вечером посидеть на крыльце, поговорить о погоде, о видах на урожай. Его молчаливое присутствие было для меня огромной поддержкой. Рядом с ним я не чувствовала себя одинокой. Я чувствовала себя в безопасности.
А потом грянул последний бой.
Однажды утром, когда я поливала свои будущие пионы, я услышала гул машин. Не одной, а нескольких. К моей деревне подъезжала целая кавалькада. Три легковые машины остановились у моего дома, и из них начали выходить люди. Я узнала их. Моя двоюродная сестра Вера из Подольска с мужем. Племянник покойного мужа, Игорь, с женой. Еще какие-то дальние родственники, которых я видела только на похоронах и свадьбах. А впереди них, как два полководца, ведущие свое войско, стояли Эдик и Алиса.
Эдик выглядел еще хуже, чем в прошлый раз: похудевший, с дергающимся веком. А вот Алиса, наоборот, преобразилась. Она была в простом темном платье, без косметики. Волосы собраны в скромный пучок. На лице ее была написана вселенская скорбь. Она держала Эдика под руку, поддерживая его, как будто он вот-вот упадет. Картина маслом: несчастный сын и его верная, страдающая супруга.
Они выстроили родственников полукругом, как на расстрел, и Эдик, понукаемый тихим шепотом Алисы, начал говорить. Голос его дрожал, но теперь это была не паника. Это была хорошо отрепетированная скорбь.
– Дорогие мои... тетя Вера, Игорь... спасибо, что приехали, – начал он, обводя всех трагическим взглядом. – Мы позвали вас, потому что у нас в семье случилась беда. Большая беда.
Он сделал паузу, давая словам впитаться. Родственники смотрели на меня с недоумением и сочувствием.
– Наша мама, Елизавета Петровна... она... она не здорова, – с надрывом произнес Эдик. – После болезни у нее начались проблемы с головой. Она стала все забывать, путать. Она вообразила себе какие-то заговоры, какие-то кредиты... Она нас не узнает. Обвиняет в страшных вещах.
Я стояла с лейкой в руках и слушала этот театр абсурда. Я не верила своим ушам. Они решили объявить меня сумасшедшей! Чтобы отобрать всё! Чтобы их мошенничество стало просто плодом моего больного воображения!
– Мы хотели ее лечить, – подхватила Алиса своим скорбным, ангельским голоском, утирая сухой глаз уголком платка. – Мы искали лучших врачей, клинику... А она сбежала. Нашла где-то этот заброшенный дом и прячется здесь. Отказалась от помощи, заблокировала все счета, чтобы мы не могли оплатить лечение. Она опасна для самой себя! Мы боимся, что она что-нибудь с собой сделает.
Тетя Вера, сердобольная женщина, ахнула и прижала руки к груди:
– Лизонька! Деточка! Что же это?! Поедем домой, в город! В больницу надо, подлечиться!
Они смотрели на меня как на буйную, помешанную. Смесь жалости, страха и какой-то брезгливости. Я видела в их глазах свой приговор.
Их план был дьявольски прост и эффективен. Кто поверит одинокой пожилой женщине, живущей в развалинах, против молодого, респектабельного сына и его беременной жены, которые так трогательно о ней заботятся?
Я молчала. Что я могла сказать? Любое мое слово, любой протест они бы тут же объявили симптомом болезни. «Вот видите, агрессия, неадекватная реакция».
И когда мне показалось, что все потеряно, что я проиграла эту последнюю, самую грязную битву, я услышала за спиной спокойный скрип калитки.
– А можно полюбопытствовать? Что за собрание?
Все обернулись. На дорожке стоял дядя Федя. Он был в своей обычной рабочей одежде, но держался прямо, как генерал. Взгляд его ясных голубых глаз обвел всю делегацию, остановился на Эдике и Алисе и, наконец, на мне.
– А вы, простите, кто? – надменно спросила Алиса, оглядывая его с ног до головы.
– Я-то? – спокойно переспросил он. – Я сосед. Сазонов Федор Кузьмич. А вот вы кто такие, милые люди, что приехали к женщине всем кагалом и пугаете ее?
– Мы ее родственники! – запальчиво выкрикнул Эдик. – И мы приехали ее спасать! У нее с головой не в порядке!
Дядя Федя медленно подошел и встал рядом со мной. Он не смотрел на меня, но я чувствовала его твердое плечо.
– С головой не в порядке, говоришь? – прищурился он, глядя на Эдика. – Странно. А я вот уже неделю с Елизаветой Петровной общаюсь и вижу перед собой абсолютно здравомыслящего, ясного и очень сильного человека. Человека, которого родной сынок привез в день рождения и выкинул вот в этот сарай, как ненужную вещь. Я это своими глазами видел.
Родственники загудели. Тетя Вера посмотрела на Эдика с сомнением.
– А еще я вижу человека, – продолжал дядя Федя, и голос его стал тверже. – Который в одиночку, без чьей-либо помощи, этот сарай в жилой дом превращает. Печь растопила, порядок навела, огород копает. Разве так ведут себя сумасшедшие? По-моему, так ведут себя люди, у которых отняли всё, но не смогли отнять главного – воли к жизни.
Он сделал шаг вперед, ближе к делегации.
– А вот вы, молодые люди! – он перевел взгляд на Алису. – Вы мне кажетесь странными. Приехали на дорогой машине, одеты с иголочки, а говорите, что мать вам все счета перекрыла. Как же вы сюда добрались? На последние, что ли? И что-то не похожи вы на убитых горем детей. Больше похоже на рейдеров, которые приехали отжимать последнее у старика. Только вместо паяльников и утюгов у вас – слезы и лживые слова.
Последние слова он произнес громко и отчетливо, и они попали в цель. Родственники, которые приехали с сочувствием к Эдику, теперь смотрели на него и Алису с подозрением. Их тщательно срежиссированная драма рушилась на глазах.
Тетя Вера подошла ко мне:
– Лиза, это правда? Он тебя выгнал?
Я молча кивнула. И этого было достаточно. Вся их ложь лопнула, как мыльный пузырь. Родственники начали перешептываться, бросая на Эдика и Алису злые, осуждающие взгляды. Племянник Игорь, здоровый мужик, подошел к Эдику вплотную.
– Ты что же это, паскуда, творишь? – прорычал он. – Родную мать в могилу свести решил?!
Эдик попятился, затравленно оглядываясь. Алиса схватила его за руку и потащила к машине. Их «публичный суд» превратился в их публичный позор. Они бежали. Бежали под презрительными взглядами тех, кого сами же привезли в качестве судей.
Машины одна за другой разворачивались и уезжали. Некоторые родственники, прежде чем уехать, подходили ко мне, молча жали руку или просто касались плеча. Тетя Вера, всхлипывая, обняла меня и прошептала: «Прости нас, Лизонька, прости...».
Наконец на дороге остались только мы с дядей Федей. Я повернулась к нему:
– Спасибо, – прошептала я.
А он просто улыбнулся в свою седую бороду:
– Не за что, соседка. Правду говорить – это не помощь, это обязанность.
Я смотрела, как пыль от их машин оседает на дорогу. И я знала: это конец. Окончательный. Они проиграли не в суде, не в банке. Они проиграли здесь, на этой земле, перед лицом простых людей. И это поражение было для них страшнее любого финансового краха. Это было моральное банкротство. Полное и безоговорочное.
Пыль на дороге улеглась, и вместе с ней улеглась пыль моей прошлой жизни.
Глава 7. Чистая земля
С того дня, когда мои родственники стали свидетелями моего позора, а обернулось всё позором моего сына, я о них больше не слышала. Олег Викторович, мой верный юрист, довел дело до конца. Банк признал кредитный договор мошенническим, особенно после того, как несколько родственников согласились дать показания о странном поведении Эдика и Алисы и их попытке объявить меня недееспособной. Все обвинения с меня были сняты.
Что стало с ними дальше, я не интересовалась. Знаю только, что на них завели уголовное дело по факту мошенничества. Им пришлось столкнуться с последствиями своих поступков уже без моей помощи, без моих денег и без моего всепрощения. Их мир, построенный на лжи, рухнул, похоронив их под своими обломками.
А моя жизнь... моя жизнь только начиналась. В шестьдесят три года.
Первым делом, когда все юридические формальности были улажены, я продала квартиру на улице Ленина. Без сожаления. Я заехала туда в последний раз, чтобы забрать самое ценное: альбомы с фотографиями, несколько книг и старое кресло мужа. Ходя по пустым, гулким комнатам, я не чувствовала ностальгии. Это место перестало быть моим домом. Оно стало просто объектом недвижимости – холодным и чужим.
А мой дом был теперь здесь. В этой тихой, заброшенной деревне.
Вырученные деньги, вместе с теми, что лежали на моем тайном счету, я, по совету Олега Викторовича, вложила в надежные, пусть и не очень прибыльные активы. Это дало мне главное – уверенность. Уверенность в том, что мне больше никогда не придется ни от кого зависеть, что я смогу оплатить себе и лечение, если понадобится, и дрова на зиму, и новую крышу для моего дома.
Я начала строить. Не в прямом смысле, конечно. Я наняла бригаду из соседнего райцентра – двух толковых, непьющих мужиков. Они перекрыли мне крышу, вставили новые деревянные окна, сложили новую печь – настоящую русскую, с лежанкой. Построили новое, крепкое крыльцо, которое уже не скрипело и не шаталось. Я не руководила ими. Я работала вместе с ними: подавала, красила, убирала. Они сначала смотрели на меня с удивлением, а потом – с уважением.
– Елизавета Петровна, вы даете! – говорил мне бригадир Степан. – У вас хватка не у каждого мужика такая!
А я просто улыбалась. Я не знала, что у меня есть хватка. Я всю жизнь думала, что я мягкая и податливая. Оказалось, внутри меня всё это время был стержень. Просто ему не давали проявиться.
Дом преображался на глазах. Из черного, унылого сарая он превращался в уютную, светлую избушку. Я сама побелила стены, повесила на окна простые ситцевые занавески в мелкий цветочек, поставила в угол кресло мужа, разложила на полках книги. И дом зажил. Он начал дышать.
Весной я занялась садом. Дядя Федя помог мне выкорчевать старые, больные деревья и разбить огород. Я впервые в жизни сама сажала картошку, морковь, лук, ухаживала за каждым росточком, как за маленьким ребенком. И земля, почувствовав заботу, ответила мне невиданной щедростью. Мои пионы, которые я увидела в первый день, разрослись в огромный пышный куст и цвели так, что дух захватывало.
Я вспомнила, как в детстве бабушка учила меня вышивать. Нашла в старом сундуке пяльцы, купила в городе нитки и канву. И вечерами, сидя у теплой печи, я начала вышивать. Незамысловатые узоры: цветы, птицы, орнаменты. Мои пальцы, оказывается, помнили. Эта монотонная работа успокаивала, приводила мысли в порядок.
Мы с дядей Федей стали настоящими друзьями. Мы не лезли друг к другу в душу, но понимали всё без слов. По вечерам он часто заходил ко мне на чай с травами, которые мы вместе собирали в лесу. Мы сидели на моем новом крыльце, пили чай из старых фаянсовых чашек и молчали, глядя на закат. И это молчание было наполнено большим смыслом, чем все разговоры, которые я вела за последние десять лет.
Иногда я думала о сыне. Но это была уже не боль и не обида. Это было сострадание. Как к чужому, заблудившемуся человеку. Я вырастила его, дала ему всё, что могла. Но я не смогла вложить в него то, чего в нем не было. Совесть. И это была не моя вина. Это был его выбор. Я отпустила его. Мысленно перерезала последнюю ниточку, которая еще связывала меня с ним. Он больше не был моим долгом, моей болью, моей ответственностью. Он был просто человеком, который когда-то был моим сыном.
Иногда, в сумерках, когда тени становятся длинными, я ловлю себя на мысли, что мне не хватает... шума. Того самого, от которого я мечтала избавиться. Но это быстро проходит. С первыми звездами.
***
Сейчас мне шестьдесят пять.
Я сижу в кресле Павла. Оно стоит не в углу, а у окна, откуда виден весь сад. В руках – чашка горячего чая, заваренного из мяты, что растет под окном. Солнце садится за дальний лес, окрашивая небо в невероятные цвета – от нежно-розового до густо-багрового. Воздух пахнет скошенной травой, цветами и легкой вечерней прохладой. В доме тепло потрескивают дрова в печи. На коленях у меня мурлычет приблудный котенок, которого я назвала Васькой.
Я смотрю на свои руки. Они огрубели от работы в саду, ногти не такие ухоженные, как раньше. Но это руки живого человека. Человека, который строит свою жизнь сам.
Я больше не спрашиваю Павла, правильно ли я поступаю. Я знаю, что он здесь, рядом. И я знаю, что он бы гордился мной. Не потому что я отстояла квартиру. А потому что я наконец-то перестала быть тенью.
Иногда мне кажется, что я должна быть благодарна Эдику и Алисе. Если бы не их жестокость, я бы так и доживала свой век тенью в чужой жизни. Я бы так и не узнала, на что способна. Я бы никогда не встретила дядю Федю. Никогда бы не увидела, как цветут эти пионы. Никогда бы не почувствовала вкуса воды из своего колодца.
Они хотели похоронить меня. А вместо этого подарили мне жизнь. Настоящую.
Я делаю глоток чая. Он терпкий, ароматный, живой.
Я думаю о том, что достоинство – это не то, что тебе дают другие. Это не их уважение, не их признание. Достоинство – это то, что ты находишь внутри себя. То, что ты отвоевываешь у страха, у обиды, у отчаяния. То, что ты возвращаешь себе сам, когда кажется, что все потеряно.
И это тихая, выстраданная победа. И есть настоящее счастье. И есть настоящая свобода.
За окном догорает закат. Пионы уже отцвели, но я знаю – на будущий год они снова распустятся. И я буду здесь, чтобы это увидеть.