Я гладила его белую рубашку, водила утюгом по хлопку, и поднимался тихий запах нагретой ткани, смешиваясь с ароматом тушёной капусты на плите. На кухне потрескивал старый холодильник, часы над дверью негромко щёлкали каждую минуту. В окне темнело, огни соседних домов загорались один за другим, как чужие, недоступные праздники.
— Мам, нам нужно поговорить, — сказал он из комнаты. Голос ровный, как будто о чём-то деловом, а не о собственной свадьбе.
Я поставила утюг на подставку, пригладила ладонью рукав, чтобы не дрожал, и пошла к нему. Он сидел за столом, уткнувшись в список гостей. Лицо серьёзное, брови сведены, свет настольной лампы падал на его коротко стриженные виски. Вроде взрослый мужчина, а всё равно я видела того мальчишку, который просыпался по ночам и искал меня руками в темноте.
— Ты уже решил с ведущим… — я вовремя прикусила язык, вспомнив, как он раздражённо сказал утром: «Не вмешивайся». — Решил, кто будет говорить тосты? — поправилась я.
Он глубоко вздохнул.
— Мам, я уже всё решил. Я зашёл, чтобы предупредить: я приглашу на свадьбу отца.
Воздух в комнате сразу стал тяжёлым, как перед грозой. Где‑то за стеной включили воду, в трубах зашумело, а у меня в ушах зазвенело так, что я еле разобрала собственный голос.
— Кого?
— Отца, — повторил он чётко. — И Светлану тоже.
Светлана. Я почти двадцать лет старалась не произносить это имя. Женщина с красной помадой и громким смехом, которая ставила на наш стол дорогие фрукты и называла моего мужа по имени так, будто он уже её. Запах её сладких духов до сих пор всплывал у меня в памяти, когда я перебирала старые вещи.
— Это… шутка? — спросила я, хотя понимала, что нет. Сын не умел шутить о серьёзном.
Он отодвинул стул, встал, подошёл к окну. На подоконнике лежала его детская машинка, обломанное колесо. Я так и не выбросила.
— Мам, я взрослый человек. Я хочу, чтобы на моей свадьбе были оба мои родителя.
— У тебя один родитель, — вырвалось у меня.
Он резко обернулся.
— Нет, мама. У меня есть и отец тоже. То, что между вами… закончилось, не даёт тебе права вычёркивать его из моей жизни.
Я почувствовала, как поднимается горячая волна обиды, как подкашиваются колени. Я уселась на край дивана, пальцами нащупала шов на подлокотнике, как будто могла за него уцепиться.
— Он вычеркнул тебя, когда ушёл, — тихо сказала я. — И тебя, и меня. Помнишь, как ты сидел у двери в куртке, ждал, что он придёт на утренник? Ты тогда сказал: «Наверное, папа заблудился». А я соврала, что у него много работы. Ты был совсем маленький, а уже смотрел на меня так, будто понимал правду.
Он сжал губы.
— Я помню, мама, — сказал он. — Но мне надоело всё это. Эти вечные обиды, твоя теневая война с ним. Я хочу просто жить. И я приглашу на свадьбу кого хочу, даже если ты против. Понимаешь? — каждое слово он как будто отрезал ножом.
В коридоре тихо скрипнул шкаф — сквозняк потянул из кухни. Где‑то наверху хлопнула дверь, зажужжал пылесос. Обычная жизнь шла своим чередом, а у меня внутри что‑то окончательно надломилось.
Я посмотрела на его руки. Эти ладони когда‑то цеплялись за мой шарф, когда мы переходили дорогу. Эти пальцы дрожали, когда он в первый раз сам завязывал шнурки. Я ночами сидела у его кровати, когда у него поднималась температура, слушала тяжёлое дыхание, прикладывала мокрое полотенце ко лбу. Я выцарапывала нашу жизнь буквально по нитке: подработки, ночные смены, уроки с ним до поздней ночи, чтобы поступил в хороший институт и не стал, как его отец, лёгким на подъём и на обещания.
— То есть, — я медленно подбирала слова, как будто каждое было миной, — ты посадишь за один стол меня… и её? Женщину, которая приходила к нам в гости, пока я жарила котлеты на кухне, а она смеялась в комнате с твоим отцом?
Он отвёл взгляд.
— Мам, прошло столько лет. Мы все тогда вели себя неправильно. Я не хочу разбираться, кто виноват. Она… нормально ко мне относится. Пишет, интересуется, как дела. А ты каждый раз, когда слышишь его имя, сжимаешься, как будто я сделал что‑то ужасное.
Я улыбнулась. Видимо, эта улыбка вышла страшной, потому что он чуть отступил.
— Ужасное? — повторила я. — Ужасное, сынок, было тогда, когда я собирала твои игрушки по всей комнате, а он уносил свои рубашки в чужую жизнь. Когда я прятала от тебя свои слёзы в ванной, включая воду погромче, чтобы ты не слышал. Когда мы с тобой считали каждую копейку и ели гречку неделями, а он выкладывал в общий доступ фотографии с моря с ней и её дочкой. Ты забыл?
Он молчал. Только пальцы его нервно перебирали край занавески. За окном поднимался в небо тонкий дымок от соседских труб, воздух темнел, как грязная вода в ведре.
— Я ничего не забыл, — наконец сказал он. — Но это моя свадьба. Это мой выбор. Я устал быть между вами. Если ты не хочешь с ними сидеть за одним столом… не садись. Хочешь — вообще не приходи. Но я не буду больше жить по твоим обидам.
Эти слова ударили больнее всего. Не приходи. Как будто он выкинул меня из собственной жизни так же легко, как когда‑то его отец выкинул нас из своей.
Я медленно встала. Нос защипало от знакомого запаха подгорающей капусты — я забыла про плиту. В кухне закипела вода, крышка на кастрюле подпрыгивала и звенела, как потревоженный колокол.
— Пойду, выключу, — сказала я, лишь бы выйти из комнаты.
На кухне я открыла окно, в лицо ударил холодный воздух с улицы, пахнущий мокрым асфальтом и чьим‑то дымком. На подоконнике стояла банка с засахаренным вареньем, которое я берегла для его свадьбы. Почему‑то представлялось, как он ест его ложкой прямо из банки, хмурится, потому что слишком сладко, а я смеюсь и ругаю себя, что пересыпала сахаром.
Со комнаты донёсся его тихий голос. Он говорил по телефону, и я сразу узнала тот особенный, мягкий тон, которым он разговаривал с невестой.
— Да, любимая, — сказал он. — Я сказал ей. Да, будет. И отец, и она. Пускай привыкает, это наша семья теперь.
Наша семья. Я опёрлась ладонями о стол, чувствуя под пальцами старую клеёнку в цветочек, стиранную до бледности. Наша семья — это были он и я. Я и он. С тех пор, как в дверях хлопнул чемодан и больше не вернулся.
Я выключила газ, накрыла кастрюлю полотенцем, чтобы не остывала, хотя есть уже не хотелось. На стуле висел его пиджак для свадьбы — тёмный, аккуратный. Я машинально провела по ткани ладонью, расправила плечи. Он всё равно мой мальчик, даже если сейчас смотрит на меня как на помеху.
«Не приходи», — звенело в голове.
Я знала, что приду. Приду, даже если буду сидеть в самом дальнем углу зала, даже если буду слушать её звонкий смех и чувствовать аромат её сладких духов, смешанный с запахом свежих цветов и заветренных салатов. Приду, потому что не прийти — значит отрезать его от себя самой.
Но в тот вечер я ничего ему не сказала. Я просто тихо закрыла дверь его комнаты, вернулась на кухню и стала снова гладить его белую рубашку. Пар поднимался к потолку, утюг шипел, стрелки часов неумолимо ползли вперёд. Я гладила и думала, что, наверное, так и живут женщины моего возраста: под аккуратно выглаженным воротником прячут свои раны, а под пухлой свадебной скатертью — давнюю, боль.
Сын сказал, что пригласит на свадьбу кого хочет. А я поняла, что в его новой жизни для меня места меньше, чем я думала. И всё же я продолжала водить утюгом по белой ткани, будто могла хоть так удержать его рядом ещё немного.