Шесть тарелок, шесть комплектов приборов, и ни одного гостя. Зинаида Петровна третий раз за последний час переложила салфетки — руки требовали хоть какого-то занятия. Часы показывали половину шестого, а из обещанных родственников не появился никто.
Утром всё выглядело иначе. Сервировка идеальная, торт от Маринки из соседнего подъезда в холодильнике под крышкой, новая скатерть, которую берегла четыре года. Восемьдесят лет — не шутки.
— Зин, ты бы присела, — соседка Люба заглянула ещё в полдень. — А то с ног собьёшься до прихода гостей. Во сколько твои-то приедут?
— Антон с Викой к трём обещали, у них дорога два с половиной часа. Лена с Димой ближе, сказали к двум подтянутся.
Лена позвонила первая. В два часа.
— Мам, тут такое дело. У Димы на работе аврал, его срочно вызвали. Мы позже приедем, часам к пяти.
— К пяти? Так весь день пропадёт.
— Ну мам, что я сделаю, у него начальник — зверь.
— Ладно. Антон пораньше будет, не одна посижу.
В половине третьего — Антон.
— Мам, мы не доедем. У Вики мигрень, лежит пластом. Я её в таком состоянии в машину не посажу.
— А ты один?
— Четыре часа туда-обратно, мам. Не могу её бросить.
— Конечно, не можешь.
— На следующей неделе приедем, честное слово.
В четыре — внучка Настя.
— Бабуль, прости, не успеваю. Завал на работе, релиз в понедельник, не отпускают.
— Настенька, юбилей же.
— Я переведу тебе денежку, купишь себе что-нибудь хорошее, ладно?
— Денежку. Ладно.
В половине шестого Лена прислала сообщение: «Мам, Дима задерживается. Давай завтра? Посидим спокойно».
Зинаида Петровна убрала телефон и подошла к столу. Селёдка под шубой — Антон с детства любил. Оливье по своему рецепту, с языком. Холодец, на который ушло два дня. Нарезки, помидорчики маринованные, свои, с дачи.
И торт. Маринка два дня делала — три яруса, восьмёрка и ноль из крема. Три тысячи не пожалела.
Люба вернулась в восемь вечера.
— Зин, а чего одна? Где все?
— Не приехали.
— Как — никто?
— У Антона жена болеет, Лену муж не отпустил, Настя на работе.
Люба прошла на кухню и замерла.
— И это всё стоит нетронутое?
— Стоит.
— Ты хоть сама поела?
— Не хочется.
Люба села рядом.
— Ну бывает. Молодые, дела, суета.
— Я это слышу лет десять, Люб. Когда у Насти выпускной — бросила всё, поехала. Костя ногу сломал — две недели у них жила, готовила, убирала. Антон квартиру покупал — триста тысяч дала на первый взнос.
— Триста?
— Последние были. Сказал — верну. Слышала что-нибудь про возврат?
Люба молчала.
— И Лене дачу отписала три года назад. Родительский дом. Обещали — каждые выходные приезжать, помогать. Знаешь, когда последний раз были?
— Не помню.
— И я не помню. Только когда самим надо — картошку выкопать или яблоки.
Зинаида Петровна достала торт из холодильника. Сняла крышку.
— Смотри, какой. Маринка специально для меня.
Люба смотрела на торт, на стол, на соседку в нарядной блузке с подкрашенными губами.
— Можно сфотографирую? Для себя.
— Фотографируй.
Люба выложила снимок в Одноклассники: «Моей соседке сегодня 80 лет. Накрыла стол на шестерых, ждала с двух часов. Никто не приехал. Торт нетронутый. Дети сказали — бабушке хватит и звонка».
Последнюю фразу придумала сама. Хотя какая разница — результат один.
К утру — тысяча репостов. К обеду — пять тысяч. Комментарии сотнями.
«Кукушки, не дети».
«У самой такие, два года не звонят».
«Адрес дайте, приедем поздравим».
Лена позвонила первая.
— Мам, что это? Мне пять человек прислали ссылку. Там наша кухня и написано, что мы тебя бросили.
— Люба, наверное, выложила.
— И ты разрешила? Мам, про меня теперь на работе что думают? Начальница написала — позор.
— Тебе — позор?
— А кому?
Зинаида Петровна помолчала.
— Лен, а тебе не кажется, что позор — это когда мать на юбилее одна?
— Ну мам, я же объяснила. Дима не мог.
— А ты без Димы ходить разучилась?
— Мам, что ты начинаешь.
— Я заканчиваю.
Через минуту — Антон.
— Мать, что за цирк? Вика ревёт, говорит — теперь все ненавидят.
— А должны любить?
— Она же болела.
— У неё мигрень десять лет. И ещё двадцать будет. А я одна — один раз.
— Мы на следующей неделе приедем.
— Приезжайте. Не открою.
— В смысле?
— В прямом. Замок поменяю.
— Мать, ты серьёзно?
— Серьёзнее некуда.
Настя написала в мессенджере: «Бабуль, прости. Переведу двадцать тысяч, купи что хочешь».
Зинаида Петровна ответила: «Не надо денег. Ничего от вас не надо».
Костя объявился последним: «Баб, что за скандал? Мама трясёт — позвони, извинись».
«За что? Ты честно сказал, что не придёшь. Не ври хоть ты».
Люба прибежала через два дня.
— Зин, журналисты звонят. Какой-то канал хочет репортаж.
— Не буду никаких интервью.
— Это же не твой позор, Зин.
— Всё равно.
Но Люба уже читала комментарии.
— Люди пишут — передайте, она молодец. Цветы присылают. Один мужик написал — приеду лично с тортом.
— Господи, с ума посходили.
— Не посходили. За тебя переживают. Потому что у многих такое же.
Зинаида Петровна села.
— Я не злая, Люб. Детей люблю. Просто устала ждать, когда они меня полюбят.
Лена приехала без звонка. Стояла под дверью.
— Мам, открой. Подарок привезла. Извиниться хочу.
— Ты извиниться хочешь, потому что в интернете гавкают. А не потому что мне плохо было.
— Мам, неправда.
— Правда. Если бы Люба пост не выложила — ты и через месяц не приехала.
За дверью тишина.
— И что, не пустишь?
— Не пущу.
— Мам, это жестоко.
— А стол на шестерых и одной до ночи — это как?
Шаги. Тишина.
Слесарь пришёл в четверг. Три тысячи, полтора часа работы.
— Мать, чего меняем? Старый нормальный.
— Нормальный. Ключи у ненормальных.
Торт Зинаида Петровна отнесла соседским детям — Маше и Димке из семнадцатой. Их мать сначала отказывалась.
— Зинаида Петровна, как же, юбилейный ваш.
— Был мой. Теперь ваш.
Маша и Димка смотрели на три яруса как на чудо.
— Это прямо весь нам?
— Весь.
— Можно сейчас?
— Нужно сейчас.
Маша выбрала кусок с цветком, Димка — с краю, где больше крема.
— Вкусно?
— Очень, — с набитым ртом.
— Ну и славно.
Антон с Викой приехали в субботу. Звонили, стучали.
— Мать, деньги привезли. Триста тысяч, помнишь?
— Переведи на карту.
— Мать, это же деньги, живые.
— Номер знаешь.
Помолчали.
— Мы же семья.
— Семья — когда вместе. Не когда одному плохо, а другим некогда.
— Мы приехали.
— Потому что опозорились. Не потому что соскучились.
— И что — никогда не пустишь?
— Пока не знаю. Когда пойму, что я нужна, а не подпись на наследстве.
— Какое наследство, о чём ты.
— Квартира приватизирована. Завещание составлено. Думаю — может, чужим оставить. Они хоть на юбилей придут.
— Серьёзно?
— Абсолютно.
Антон ушёл. Деньги так и не перевёл.
Люба заходила каждый день.
— Как ты?
— Холодец доедаю.
— Дети?
— Звонят. Не отвечаю.
— Совсем?
— Пока совсем.
Люба присела.
— Пишут до сих пор. Говорят — молодец, не надо терпеть.
— Молодец, — повторила Зинаида Петровна. — В восемьдесят лет. Всю жизнь растила, отдавала — и молодец, что перестала.
— А что, не молодец?
— Не знаю. Я же не для интернета. Просто устала быть удобной.
Люба кивнула.
— Торт детям понравился. Димка спрашивал — та бабушка ещё принесёт?
Зинаида Петровна улыбнулась. Впервые за неделю.
— Передай — принесу. На его день рождения. Когда?
— В марте.
— В марте и принесу.
— Доживёшь, — уверенно сказала Люба. — Ты теперь знаменитость.
Зинаида Петровна фыркнула и пошла ставить чайник. Телефон завибрировал — Настя в пятый раз. Посмотрела на экран, сбросила, достала из шкафа свою чашку. Синюю, с золотой каёмкой. Берегла для особых случаев.
Сегодня был особый. Пила чай одна — и ей не было одиноко.