— Виталик, она опять приходила?
Агата спросила это ровно, без повышения голоса, просто глядя на шубу в прихожей — тёмно-коричневую, с потёртым воротником, которую она знала уже семь лет. Шуба висела на крючке, который Агата считала своим. Не из вредности — просто так повелось с самого начала: её крючок, его крючок, для гостей — третий.
Виталик вышел из кухни с таким видом, будто его застали за чем-то неловким.
— Она сама приехала. Я не звал.
— Я не спрашивала, звал ли ты.
Ольга Николаевна сидела за столом и смотрела на Агату с той особенной смесью приветливости и превосходства, которую Агата научилась читать ещё в первый год замужества. Свекровь умела улыбаться так, что улыбка не доходила до глаз.
— Агаточка, проходи, не стой в дверях. Мы тут с Виталиком разговаривали.
— Я вижу, — сказала Агата и прошла в комнату переодеться.
Она слышала, как за стеной продолжается разговор. Голос Ольги Николаевны — мягкий, с нажимом, как вата, в которую спрятана монета. Голос Виталика — короткие реплики, больше мычание, чем слова. Агата знала этот режим: сын слушает мать. Не возражает, не соглашается — просто находится рядом и кивает.
Она вернулась на кухню. Села напротив свекрови.
— Что случилось, Ольга Николаевна?
— Да вот труба на кухне. Уже третью неделю капает. Управляющая компания приходила, посмотрели, руками развели — говорят, менять надо весь стояк на кухне. Восемьдесят тысяч минимум, если нормально делать.
— Восемьдесят тысяч — это серьёзно.
— Серьёзно, — согласилась Ольга Николаевна и выразительно посмотрела на сына.
Агата поняла всё раньше, чем Виталик открыл рот. Она просто чуть сжала пальцы под столом и стала ждать.
— Может, поможем? — сказал Виталик. — Всё-таки мать.
— Это большие деньги, — сказала Агата. — Нам надо подумать.
— Что тут думать, — мягко сказала Ольга Николаевна. — Не чужие же люди.
Агата посмотрела на свекровь. Улыбнулась вежливо.
— Конечно. Подумаем.
Ольга Николаевна пробыла ещё час. Рассказывала про соседку Нину Петровну, про то, как управляющая компания вообще ни на что не годится, про то, что февраль выдался холодный и у неё на балконе замёрзли трубы с рассадой. Агата слушала, кивала, отвечала коротко. Когда свекровь наконец оделась и ушла, в прихожей стало заметно просторнее.
Виталик закрыл дверь и обернулся.
— Ты могла бы и потеплее с ней.
— Я была вежлива.
— Вежлива — это не тепло.
Агата сняла с крючка свою сумку, которую так и не убрала, и прошла на кухню.
— Виталик, восемьдесят тысяч — это серьёзные деньги. Я не говорю «нет». Я говорю «подумаем».
— Долго думать будем?
— Столько, сколько нужно.
Виталик ничего не ответил. Просто ушёл в комнату, и через минуту оттуда донёсся звук телевизора.
Агата работала менеджером по закупкам в небольшой оптовой компании, которая торговала упаковочными материалами. Работа была спокойная, без блеска — переговоры с поставщиками, таблицы, накладные, иногда выезды на склад. Зарплата средняя. Не та, о которой мечтают, но и не та, о которой стыдно говорить.
Три года назад Агата завела таблицу. Просто однажды вечером открыла ноутбук и начала вписывать — сколько приходит, сколько уходит, на что, зачем, можно ли без этого обойтись. Оказалось, что можно обойтись без многого. Не жить впроголодь — просто не покупать лишнего, не ездить в отпуск каждый год, не менять телефон, пока старый работает.
Через три года на депозите лежало девятьсот восемьдесят тысяч рублей.
Она никому про это не рассказывала. Ни подруге Свете, ни маме, ни — тем более — Виталику. Не из недоверия. Просто знала: деньги, о которых знают все, — это уже не совсем твои деньги. Это деньги, на которые у всех есть мнение.
Виталик знал, что у них «что-то есть». Не спрашивал сколько. Его устраивало, что карманные деньги всегда есть, что в холодильнике всегда есть еда, что машина на техобслуживание идёт вовремя. Он был не жадный и не расточительный — просто человек, которому не интересна бухгалтерия.
До февраля его это устраивало.
***
На следующий день Агата приехала на работу раньше обычного. Она любила это время — пустой офис, тишина, только гул компьютера и голоса уборщиц в коридоре. Можно было спокойно сесть и подумать.
Она думала про трубу. Про восемьдесят тысяч. Про то, как Ольга Николаевна смотрела на неё за столом.
К обеду позвонила Света.
— Как ты?
— Нормально. Свекровь вчера приходила.
— И?
— Труба. Восемьдесят тысяч.
Пауза.
— Она знает про депозит?
Агата помолчала секунду.
— Откуда ей знать.
— Агат. Она знает про депозит.
— Откуда такая уверенность?
— Потому что иначе она бы попросила просто «помочь». А восемьдесят тысяч — это уже конкретная сумма. Это значит, что кто-то ей сказал: у Агаты есть деньги, много.
Агата смотрела в окно. За стеклом февраль был серый и плотный, как войлок.
— Нина Петровна, — сказала она наконец.
— Кто?
— Соседка свекрови. Она раньше работала в нашей компании. Года три назад, не больше. Мы почти не пересекались, но... я помню, как-то разговаривала с Ларисой из бухгалтерии. Прямо в коридоре. Про то, что хочу накопить миллион.
— И Нина Петровна могла слышать.
— Могла. Она любила стоять в коридоре. Это был её способ быть в курсе всего.
Света помолчала.
— Значит, они знают про миллион. Или думают, что знают.
— Думают, что знают, — поправила Агата. — Там пока девятьсот восемьдесят.
— Агата, ты понимаешь, что сейчас важно не это.
— Понимаю.
— Если дашь сейчас — будешь давать всегда. Это не я придумала, это просто так работает.
— Я знаю.
— И что будешь делать?
— Пока — ждать. Посмотрим, что будет дальше.
Дальше ждать пришлось недолго.
***
Через два дня Виталик спросил за ужином, глядя в тарелку:
— Агат, а у нас вообще... есть что-то? Ну, отложенное.
Она подняла глаза.
— Есть.
— Сколько примерно?
Она отложила вилку. Посмотрела на него внимательно — так смотрят, когда хотят понять не что человек говорит, а зачем.
— А почему ты спрашиваешь?
— Просто интересно. Я имею право знать, что у нас есть.
— Право знать у тебя есть, — согласилась Агата спокойно. — Только раньше ты не интересовался. Четыре года — не интересовался. А теперь вдруг.
Виталик отодвинул тарелку.
— Что ты имеешь в виду?
— Ничего особенного. Просто странное совпадение: мать приходит, говорит про трубу — и ты через два дня начинаешь интересоваться нашими сбережениями.
— Это не связано.
Агата ничего не ответила. Она просто смотрела на него, и Виталик первым отвёл взгляд.
— У нас достаточно, чтобы нам не было страшно, если что-то случится, — сказала она наконец. — Больше пока говорить не буду.
Виталик встал и ушёл в комнату. Агата убрала тарелки.
Она не злилась. Злость — это когда не понимаешь, что происходит. А она понимала всё очень хорошо.
***
На следующий день позвонила Ольга Николаевна. Голос был ласковый, почти певучий — такой бывает у людей, которые хотят что-то получить, но не хотят, чтобы это было заметно.
— Агаточка, как ты? Не заболела? Февраль такой холодный в этом году.
— Всё хорошо, Ольга Николаевна.
— Ну и слава богу. Ты как вообще, на работе всё нормально?
— Нормально.
— Ну и хорошо. Ты же у нас умница, всё успеваешь. И работаешь, и дома порядок. Я всегда Виталику говорила: тебе жена попалась хозяйственная.
— Спасибо.
— Агаточка, я вот что хотела... Ты не обижайся, но я слышала — ты копишь. Молодец, правильно делаешь. Только ведь семья — это не только ты с Виталиком. Мать — она тоже часть семьи. Одна, в квартире, с трубой этой...
Агата слушала и смотрела в окно.
— Ольга Николаевна, давайте мы с Виталиком обсудим и перезвоним вам.
— Да что обсуждать-то, — голос стал чуть менее певучим. — Я же не прошу всё. Восемьдесят тысяч — это же не вся ваша сумма.
— Откуда вы знаете, какая у нас сумма?
Секундная пауза. Совсем маленькая, но Агата её услышала.
— Ну, Нина говорила, что ты... что у вас есть кое-что.
— Нина Петровна ваша соседка, — сказала Агата ровно. — Она не работает в нашей бухгалтерии и не имеет доступа к нашим счетам. Что бы она ни говорила — это её предположения.
— Агата, ну зачем так...
— Ольга Николаевна, я перезвоню. До свидания.
Она положила телефон на стол и посидела минуту неподвижно. Потом открыла таблицу на ноутбуке и начала считать.
***
Следующие пять дней Виталик молчал.
Не то чтобы он не разговаривал совсем — он отвечал на вопросы, говорил «да» и «нет», иногда что-то рассказывал про работу. Но между ними появилась та особая тишина, которая бывает, когда один человек чего-то ждёт от другого, а другой отказывается это давать.
Агата эту тишину не заполняла. Она вообще не любила заполнять паузы словами, которые ничего не значат. Она жила в обычном ритме: работа, магазин, готовка, таблица на ноутбуке вечером.
В среду позвонила Света.
— Как у вас?
— Тихо, — сказала Агата.
— Это хорошо или плохо?
— Пока не знаю.
— Виталик давит?
— Нет. Молчит. Это другое давление.
— Агат, а ты не думала просто поговорить с ним? Честно, без этих всех... манёвров?
— Я думала. Но сначала хочу понять, что он сам решит. Он взрослый человек. Мать или нет — он должен сам понять, что происходит.
— А если не поймёт?
— Тогда разговор будет другим.
Света помолчала.
— Ты жёсткая.
— Нет, — сказала Агата. — Я просто устала делать вид, что не вижу очевидного.
***
Рафаэль Касымов работал прорабом на соседнем объекте и иногда пересекался с Виталиком на планёрках. Они были приятелями — из тех, что вместе едят в одной столовой и иногда разговаривают про жизнь. Не друзья, но больше, чем просто коллеги.
Агата познакомилась с ним на корпоративе два года назад — высокий, говорливый, с привычкой начинать каждую фразу со слова «слушай». Его жена Зульфия была тихой женщиной с внимательными глазами, которая за весь вечер сказала Агате ровно три фразы, но все три — по делу.
Именно Рафаэль однажды за обедом сказал Виталику что-то про то, что у его Зульфии есть накопления — «она у меня молодец, всё считает». Виталик тогда промолчал. Но, видимо, запомнил.
Агата узнала об этом случайно — Виталик сам рассказал, не думая, что это важно.
— Рафаэль говорил, что Зульфия у него всё откладывает. Я даже не знал, что они так живут.
— А ты как думал, они живут?
— Ну... не знаю. Как все.
— Как все — это по-разному.
Виталик посмотрел на неё с каким-то новым выражением — не злым, но оценивающим. Как будто только сейчас начал подозревать, что у него дома тоже что-то такое происходит, а он не в курсе.
На пятый день молчания он заговорил.
***
Был вечер. Агата сидела с ноутбуком, Виталик вошёл в комнату и сел на диван напротив — не рядом, а именно напротив, и это тоже что-то значило.
— Я не понимаю тебя, — сказал он.
Агата закрыла ноутбук.
— Что именно?
— Мать просит помочь. Не машину ей купи, не в кругосветку отправь. Труба течёт. Восемьдесят тысяч. У нас есть почти миллион...
— Откуда ты знаешь?
Он осёкся.
— Мать сказала. Нина Петровна что-то там слышала.
— Нина Петровна слышала мой разговор с коллегой три года назад в коридоре. Она слышала, что я хочу накопить миллион. Это не значит, что он уже есть. И это точно не значит, что она знает цифру.
— Агата...
— Виталик, — она говорила спокойно, почти мягко, но за этой мягкостью было что-то твёрдое, как стена за обоями. — Я три года откладывала из своей зарплаты. Ты знаешь, какая у меня зарплата. Ты знаешь, что я не езжу отдыхать каждое лето, что мой телефон — трёхлетний, что я не покупаю себе новую одежду каждый сезон. Я это делала не потому что мне нечего делать с деньгами. Я делала это, чтобы у нас была подушка. На случай, если ты потеряешь работу. На случай, если что-то случится с машиной. На случай, если нам нужно будет что-то важное и срочное. Это не деньги «просто так лежат». Это деньги, которые нас страхуют.
Виталик молчал.
— Мать может взять кредит, — продолжала Агата. — Небольшой, под нормальный процент. Мы поможем с выплатами. Это реальный вариант.
— Ты предлагаешь моей матери идти в банк?
— Я предлагаю решить проблему так, чтобы мы не остались без страховки. Это не одно и то же, что «отказать».
Виталик встал. Прошёлся по комнате.
— Она обидится.
— Возможно.
— Это твоё последнее слово?
— Нет. Моё последнее слово — я готова помочь. Но не так, как она хочет. А так, как я считаю правильным.
Виталик ушёл на кухню. Агата открыла ноутбук и продолжила работать.
***
В пятницу днём, когда Виталик был на объекте, в дверь позвонили.
Агата работала из дома — квартальный отчёт, дедлайн. Она открыла дверь и увидела Ольгу Николаевну с сумкой в руках и с тем лицом, которое бывает у людей, когда они пришли говорить серьёзно.
— Виталика нет, — сказала Агата.
— Я знаю, — сказала Ольга Николаевна. — Я к тебе.
Агата посторонилась. Свекровь вошла, сняла пальто, прошла на кухню — уверенно, как к себе домой. Агата шла следом и думала: вот оно.
Они сели друг напротив друга. Ольга Николаевна поставила сумку на пол, сложила руки на столе.
— Агата, давай без лишних слов. Труба течёт. Мастера сказали — восемьдесят тысяч. Я пенсионерка, у меня таких денег нет. Вы с Виталиком — молодые, работаете. У вас есть деньги. Я прошу помочь.
— Ольга Николаевна, я уже объясняла Виталику...
— Виталик — мой сын. Я его мать. Это ты мне объяснишь, — голос остался ровным, но в нём появилась та твёрдость, которую Агата раньше только угадывала. — Деньги лежат — пусть лежат. Но восемьдесят тысяч — это не весь ваш миллион.
— Вы не знаете, какая у нас сумма.
— Нина говорила...
— Нина Петровна ничего не знает, — Агата тоже говорила спокойно, только чуть тише, чем обычно. — Она слышала мой разговор в коридоре на работе. Три года назад. Она не знает ни цифры, ни того, на что эти деньги предназначены.
— На что же они предназначены?
— На то, чтобы у нас была опора. Страховка. Понимаете? Если Виталик завтра потеряет работу — мы не окажемся в ситуации, когда нечем платить за квартиру. Я три года собирала это. Отказывала себе во многом.
Ольга Николаевна смотрела на неё. В её взгляде было что-то, что Агата никак не могла назвать точным словом — не злость, не обида, а что-то сложнее. Может быть, непонимание. Или нежелание понимать — это немного разные вещи.
— Агата! — сказала она наконец. — Денег у тебя куры не клюют, а все считаешь, жалко матери мужа помочь.
И поджала губы — так, как умела только она: чуть внутрь, с лёгким движением подбородка. Этот жест Агата знала давно. Он означал: разговор окончен, я обиделась, мяч на твоей стороне.
Агата не стала подбирать мяч.
— Ольга Николаевна, я сейчас позвоню Виталику. Вечером мы втроём сядем и поговорим о том, как можно решить вопрос с трубой. Но снимать деньги с депозита я не буду.
— Понятно.
— Ничего не понятно, пока мы не поговорим все вместе.
Ольга Николаевна встала. Взяла сумку. Надела пальто в прихожей — медленно, тщательно, каждую пуговицу на своё место.
— Ты холодная женщина, Агата, — сказала она, уже стоя у двери. — Я думала, ты другая. Виталик заслуживал другого.
— Я позвоню ему сегодня вечером, — повторила Агата.
Дверь закрылась.
Агата вернулась на кухню. Посидела минуту. Потом открыла ноутбук и написала Виталику: «Твоя мать была здесь. Нам надо поговорить сегодня вечером. Все трое».
***
Виталик приехал в восемь. Усталый, в рабочей куртке, с тем лицом, которое бывает после долгого дня на морозе. Агата успела к этому времени не только дочитать квартальный отчёт, но и сделать кое-что ещё.
Она распечатала таблицу.
Не всю — только главное: три колонки. Доходы. Расходы. Накопления. По месяцам, за три года. Цифры были аккуратными и говорили сами за себя.
— Садись, — сказала она.
Виталик сел. Посмотрел на листы.
— Это что?
— Наш бюджет. За три года. Ты никогда не спрашивал — я никогда не показывала. Но сейчас, наверное, нужно.
Он смотрел на таблицу долго. Молча. Агата не торопила.
— Ты всё это считала?
— Каждый месяц.
— Я не знал.
— Ты не спрашивал.
Он поднял глаза.
— Это не упрёк, — сказала она. — Просто факт. Тебя устраивало, что всё работает. Меня устраивало вести учёт самой. Так и жили.
Виталик снова посмотрел в таблицу.
— Сколько здесь?
— На конец января — девятьсот восемьдесят тысяч.
Он помолчал.
— Почти миллион.
— Почти. Я хотела до миллиона — и потом подумать, что дальше. Может, квартира для сдачи. Может, просто оставить как страховку. Я ещё не решила. Но это было моё решение, и оно должно оставаться моим.
— Нашим, — сказал Виталик.
— Хорошо. Нашим. Значит, давай решать вместе. — Агата положила перед ним ещё один лист. — Вот что я посчитала по трубе. Нина Петровна посоветовала своих мастеров — восемьдесят тысяч. Я нашла двух других, с нормальными отзывами. Один назвал цену пятьдесят тысяч, другой — сорок восемь. Это тот же объём работ.
Виталик взял лист.
— Откуда ты...
— Погуглила. Пока ждала тебя.
Он смотрел на цифры.
— Сорок восемь тысяч.
— Сорок восемь. Из которых я готова дать двадцать из наших текущих денег. Не с депозита. Ты добавляешь двадцать из своих. Ещё восемь — пусть мать возьмёт из своей пенсии. Это реально — у неё нормальная пенсия, Виталик, ты сам говорил.
— Говорил.
— Итого — сорок восемь. Труба починена. Депозит не тронут. Никаких кредитов.
Виталик отложил листок. Посмотрел на неё — долго, как будто видел что-то новое.
— Ты это посчитала, пока она у нас была?
— Нет. Пока она надевала пальто.
Он медленно кивнул.
— И ты молчала.
— Мне нужно было сначала поговорить с тобой. Не с ней.
Виталик откинулся на спинку стула. Провёл рукой по лицу.
— Агат. Ты понимаешь, что она обидится?
— Понимаю.
— Это надолго.
— Вероятно.
— Ты готова к этому?
Агата посмотрела на него ровно.
— Виталик, я уже три года готова к тому, что она считает мои деньги чужими. Это не новость.
Он долго молчал. За окном шёл снег — мелкий, февральский, без всякого намерения растаять.
— Хорошо, — сказал наконец Виталик. — Твой вариант. Позвоню матери завтра.
***
Трубу починили через десять дней. Мастер оказался хорошим — аккуратным и немногословным. Взял сорок шесть тысяч, потому что работа оказалась чуть проще, чем он думал. Ольга Николаевна приняла деньги молча. Не поблагодарила — не Агату, во всяком случае. Виталику сказала «спасибо, сынок» и больше ничего.
На следующей встрече — случайной, у Виталиковых родственников на дне рождения — Ольга Николаевна разговаривала с Агатой ровно так, как и раньше: вежливо, без тепла, с улыбкой, которая не доходила до глаз. Ничего не изменилось. Но ничего и не стало хуже — просто стало окончательно ясным.
Агата возвращалась домой после того вечера и думала об этом. О том, что некоторые вещи не решаются — они просто становятся понятными. Ольга Николаевна не простит ей того, что она не сломалась. Не потому что злая — просто она выросла в мире, где невестка должна уступать. А Агата в таком мире не выросла.
Дома она открыла приложение банка. Посмотрела на цифру депозита. Девятьсот шестьдесят тысяч — двадцать ушло на трубу, как и договорились.
Агата закрыла приложение и подумала, что до миллиона осталось совсем немного. При её темпе — месяцев пять, не больше.
Февраль заканчивался. За окном всё ещё шёл снег, но в нём уже не было той февральской злости — он шёл как-то по-другому, почти задумчиво. Как будто и сам понимал, что ему осталось недолго.
Агата думала, что история с трубой — конец. Что теперь всё встанет на свои места. Но через три недели Виталик пришёл домой с таким лицом, что она сразу поняла: Ольга Николаевна нанесла новый удар. И на этот раз ставки были куда выше восьмидесяти тысяч. 2 часть рассказа...