Алиса проснулась в четыре тринадцать. Я знаю точно — посмотрела на телефон, потому что первая мысль была не «что случилось», а «сколько я проспала». Два часа. Два часа десять минут, если считать от момента, когда я закрыла глаза.
Она орала. Не плакала — орала. Восемь месяцев, колики давно прошли, зубы ещё не лезут, причина — звук. Во дворе сработала сигнализация. Чья-то машина заголосила ровно в четыре тринадцать, и Алиса подхватилась, и я подхватилась, и понеслось.
Тимоша проснулся от её крика. Ему три. Он вышел в коридор в пижаме с динозаврами, встал в дверях и заплакал тоже — не потому что ему плохо, а потому что сестра плачет. Солидарность.
Двое орущих детей. Четыре утра. Костя на смене — придёт в десять. Я одна.
Три года мы живём в этом доме. Кленовая, четырнадцать. Панельная девятиэтажка, четвёртый этаж, двушка, сорок семь квадратов. Переехали, когда я была беременна Тимошей. Костя сказал: «Район хороший, садик рядом, двор закрытый». Двор и правда закрытый. Площадка, качели, баскетбольный щит. И сорок семь человек в домовом чате «Двор Кленовая 14».
Сорок семь человек, которые, я уверена, считают меня сумасшедшей.
Я укачала Алису за сорок минут. Тимоша уснул сам — забрался ко мне на кровать, свернулся калачиком и отключился. Я лежала между ними, потолок надо мной, темнота. Глаза открыты. Сна — ноль.
В шесть встала. Кофе. Каша Тимоше. Смесь Алисе. Подгузник. Одежда — ему, ей, себе. Себе — джинсы и первая попавшаяся футболка. Волосы — в хвост, уже с сентября в хвост, потому что сушить некогда и расчёсывать толком некогда. В зеркало стараюсь не смотреть. Круги под глазами такие, что тональник не берёт. Я и не мажу.
В восемь — прогулка. Тимоша на площадке, Алиса в коляске. Вышли на двадцать минут подышать. И тут — мяч. Баскетбольный мяч. Двое подростков из третьего подъезда кидают в щит. Бум. Бум. Бум.
Алиса вздрогнула. Открыла глаза. Посмотрела на меня — и начала.
Я стояла с коляской, качала, качала, качала. Мяч бил в щит. Бум. Крик. Бум. Крик. Тимоша подбежал:
– Мама, Алиса плачет!
Да, сынок. Спасибо. Я заметила.
Я зашла домой. Достала телефон. Открыла чат «Двор Кленовая 14». И написала.
Первое сообщение — в октябре, пять месяцев назад. Простое, нормальное, вежливое: «Уважаемые соседи! У меня грудной ребёнок и трёхлетний сын. Очень прошу по возможности не шуметь после 20:00. Алиса засыпает рано и просыпается от любого резкого звука. Буду благодарна за понимание. Олеся, кв. 48».
Три смайлика с сердечками.
Тишина. Не в смысле — стало тихо. В смысле — никто не ответил. Ни один человек. Сорок семь участников, все прочитали — синие галочки. Ноль реакций.
А через час во дворе — мяч. Бум. Бум. Бум.
Алиса проснулась. Я снова в чат: «Ребята, ну пожалуйста. Ребёнок только уснул. Может, чуть потише?»
Ответ — один. Парень из двенадцатой квартиры, Максим: «Олеся, закон о тишине с 23:00. Сейчас девять вечера. Мы имеем право».
Имеют право. Я знаю. Я потом прочитала этот закон четыре раза. Да, с двадцати трёх. Да, до этого — шуми сколько влезет. Газонокосилка в семь утра — пожалуйста. Перфоратор в субботу с девяти — на здоровье. Баскетбол в девять вечера — законное право гражданина.
А то, что моя дочь спит с восьми, — это мои проблемы.
Я написала третье сообщение. Длинное. Не горжусь, но я его помню почти дословно. Там было про мой день: подъём в пять, кормление, стирка, готовка, прогулка, снова кормление, укладывание, снова стирка. И что я прошу не тишину вселенскую — я прошу не бить мячом в стену дома после восьми. Что это — элементарное уважение. Что мы все живём рядом и надо думать друг о друге.
Один ответ. Женщина из семнадцатой — Инна: «Олеся, я вас понимаю, но у моих детей тренировка, они возвращаются в восемь, и мяч — это всё, что у них есть до сна. Я не могу запретить».
И я поняла, что меня не слышат. Не потому что злые. А потому что у каждого — своё. Свои дети, свои тренировки, свой мяч. И моя Алиса в этом уравнении — переменная, которую можно вынести за скобки.
Но я не могла вынести её за скобки. Она кричала у меня на руках.
А потом начала стучать Тамара Павловна.
Третий этаж, квартира под нами. Шестьдесят два года, одна, бывшая учительница математики. Я видела её в подъезде — невысокая, сухая, в мягких тапках, голос как у директора школы.
Первый раз она постучала по батарее в ноябре. Тимоша бегал. Ему три — он не умеет ходить. Он бегает. От кухни до комнаты, от комнаты до кухни. Топ-топ-топ. С шести утра до девяти вечера — топ-топ-топ.
Бум-бум-бум — снизу. По батарее. Три удара. Пауза. Три удара.
Я подошла к батарее и замерла. Тимоша замер тоже — посмотрел на меня с испугом.
– Мама, что это?
– Это соседка. Ей мешает, что ты бегаешь.
– А почему?
– Потому что внизу слышно.
– А если я буду тихо?
– Попробуй.
Он попробовал. Десять минут ходил на цыпочках. Потом забыл и побежал. Бум-бум-бум.
Одиннадцать раз за три месяца. Я считала. Одиннадцать раз батарея гудела, и Тимоша замирал с круглыми глазами, и Алиса иногда просыпалась от этого гула.
Я спустилась к ней. Позвонила в дверь. Тамара Павловна открыла — в тех самых тапках, бесшумных, мягких, как упрёк.
– Тамара Павловна, я хотела поговорить.
– Заходите.
Я зашла. Чистая квартира, тихая, кружевные салфетки на телевизоре. Стулья — ровно. Тапочки у двери — парой. Тишина такая, что слышно, как холодильник гудит.
– Ваш ребёнок топает как лошадь, – сказала она. Без злости — как факт. Как «дважды два — четыре». – Купите ковёр.
– Тамара Павловна, ему три года. Он не может не бегать. Это ребёнок.
– А мне шестьдесят два. И у меня давление. И я тоже имею право на тишину в своей квартире.
Мы стояли друг напротив друга — она в тапках, я в кроссовках, — и обе были правы. В этом и ужас. Никто не врал. Никто не издевался. Просто две правды, которые не помещаются в одном доме.
Я купила ковёр. Восемнадцать тысяч. Большой, на всю комнату, мягкий. Тимоша по нему бегал — тише, но всё равно бегал. И Тамара Павловна всё равно стучала. Реже — раз в неделю вместо трёх. Но стучала.
Я написала жалобу в управляющую компанию. Потом вторую. Потом — участковому. Четыре жалобы за два месяца. Ответ был один и тот же: «Ваш вопрос не относится к компетенции». Или: «Нарушений не зафиксировано».
Нарушений не зафиксировано. Потому что трёхлетний ребёнок, который бегает по собственной квартире, — это не нарушение. И бабушка, которая стучит по батарее, — тоже не нарушение. И мяч во дворе до двадцати трёх — не нарушение. И мать, которая не спит, — вообще никого не касается.
А потом я начала войну.
Не хотела. Правда не хотела. Но когда ты спишь три часа в сутки пять месяцев подряд — что-то сдвигается. Не в голове — глубже. В том месте, где терпение крепится к позвоночнику. Оно отрывается тихо, без хруста. Просто однажды ты берёшь телефон, и пальцы набирают сами.
Я стала писать в чат каждый день. Иногда — дважды. Иногда — четыре раза.
«21:07. Мяч во дворе. Алиса проснулась. Укладываю заново. Спасибо, соседи».
«20:30. Кто-то кричит под окнами. Дети только уснули. Имейте совесть».
«19:45. Музыка из машины на парковке. Это нормально вообще?»
«22:10. Тишина. Спасибо. (Первый раз за две недели)».
Я фиксировала всё. Время, источник, продолжительность. Как Рита из того анекдота про бухгалтера и переработки — вела учёт. Только мой учёт был про чужой шум и своё отчаяние.
Мне отвечали редко. А если отвечали — коротко. «Олеся, мы всё поняли». «Олесь, ну хватит». «Это уже перебор».
Перебор. Мои три часа сна — это перебор. Мои два орущих ребёнка в четыре утра — это перебор. А мяч до десяти — это норма.
Кто-то из жильцов — я не знаю кто — посчитал мои сообщения. И написал в чат: «Уважаемые соседи. Олеся за пять месяцев отправила восемьдесят три сообщения на тему шума. Это в среднем — одно сообщение раз в два дня. Может, достаточно?»
Восемьдесят три. Я не считала. Мне стало нехорошо от этой цифры. Как будто меня взвесили и объявили диагноз.
Но тут же — злость. Потому что этот человек посчитал мои сообщения, а сколько раз я не спала — не считал. Сколько раз укачивала — не считал. Сколько раз плакала в ванной от бессилия — не считал.
Я ответила. И это было ошибкой. Наверное.
«Вы бездетные — вы не понимаете. Попробуйте с грудным ребёнком, который просыпается от каждого звука. Попробуйте не спать пять месяцев. А потом считайте чужие сообщения».
Ответ пришёл через минуту. Наташа из сорок второй квартиры, второй подъезд: «Олеся, у меня трое. Пять лет, три года и годовалый. Я не сплю нормально четыре года. И за четыре года я написала в этот чат два сообщения. Оба — про уборку подъезда. Все матери. Не только вы».
Сорок семь участников — и под её сообщением двенадцать лайков. Под моим — ни одного.
Я сидела на кухне. Алиса в качалке, Тимоша смотрел мультик. Двенадцать лайков. Двенадцать человек, которые согласны, что я — ненормальная. Что другие справляются — а я нет.
Может, они правы. Может, Наташа из сорок второй — железная женщина, которая всё может. А я — слабая. Истеричка. Яжемать, которая достала весь дом.
Но ведь Алиса и правда просыпается. И мяч и правда бьёт в стену. И я и правда не сплю. Это не фантазия. Не капризы. Не «избалованность». Это — мой ребёнок кричит. И я не могу ничего сделать, кроме как попросить тишины. А мне говорят — закон с двадцати трёх.
Костя пришёл вечером. Увидел моё лицо.
– Что случилось?
– Ничего.
– Олесь.
– Чат.
Он забрал у меня телефон. Молча. Положил на холодильник.
– Хватит, – сказал он. – Ты себя сжигаешь. Они не изменятся. Мяч не исчезнет. Тамара Павловна не перестанет. А ты уже на стену лезешь.
– А что мне делать?
Он молчал. Потому что ответа у него тоже не было. Тимоша прибежал из комнаты — топ-топ-топ — и полез к нему на колени. Алиса спала. Пока — спала.
На следующей неделе я вызвала участкового. На подростков с мячом.
Они играли в девять вечера. Три парня, лет по четырнадцать-пятнадцать. Хорошие ребята, я их знала — Дима, Артём и ещё один, имени не помню. Они не делали ничего плохого. Играли в баскетбол. В девять вечера. На своей площадке. В своём дворе.
Но мяч бил в стену. И Алиса проснулась. И я набрала номер участкового.
Он пришёл через двадцать минут. Молодой, лет тридцати, усталый. Посмотрел на ребят, посмотрел на меня — с коляской, с Алисой на руках, с кругами до скул.
– До двадцати трёх — законно, – сказал он. – Ничем не могу.
– То есть мой ребёнок орёт, а вы ничем?
– Олеся, я понимаю. Но правила есть правила. Подростки ничего не нарушают.
Подростки стояли у щита с мячом и смотрели на меня. Не с наглостью — с растерянностью. Им было неловко. Они ведь ничего не сделали.
А мне было стыдно. И одновременно — нет. Потому что стыд — это когда ты выспался и можешь себя контролировать. А когда три часа сна и грудной ребёнок на руках — стыд отключается. Остаётся только одно: сделайте чтобы было тихо. Пожалуйста. Ну хоть кто-нибудь.
Участковый ушёл. Ребята постояли минуту, потом продолжили играть. Тише. Заметно тише. Но мяч всё равно бил в стену.
Я написала в чат: «Вызвала участкового. Бесполезно. Закон на стороне тех, кто шумит. А не тех, чьи дети не могут спать».
И понеслось.
Тринадцать ответов за час. Рекорд. «Олеся, вы серьёзно вызвали полицию на детей?!» «Это уже ненормально». «Мои играли, они ничего не делали!» «Может, вам к врачу?»
К врачу. Мне. К врачу.
Я печатала ответ, стирала, печатала снова, стирала. Руки тряслись. Алиса снова начала плакать. Я отложила телефон и пошла к ней.
Качала. Качала. Качала. Мяч за окном. Телефон на столе — гудит от уведомлений. Алиса на руках — горячая, красная, мокрая от слёз.
Когда она уснула, я вернулась к телефону. Ещё девять сообщений. Одно — от Наташи из сорок второй: «Олеся, полицию на подростков — это уже край. Мы все устаём. Но нельзя делать жизнь невыносимой целому дому, потому что лично вам тяжело».
Целому дому. Я одна — целому дому.
Я написала: «Вы все против меня, потому что вам плевать на детей. На моих детей. Я не прошу ничего невозможного — просто не бить мячом в стену дома после восьми вечера. Это невозможно? Это правда невозможно?»
Костя пришёл в десять. Увидел телефон в моих руках. Забрал. Посмотрел экран.
– Олесь, – сказал он тихо. – Остановись.
– Они считают, что я сумасшедшая.
– Не сумасшедшая. Но ты уже перешла грань.
– Какую грань?
Он не ответил. Положил телефон на полку в прихожей, высоко, куда я не дотянусь без стула.
– Ляг поспи. Я с детьми.
Я легла. Закрыла глаза. За стеной — тишина. Мяч затих. Двор заснул. Алиса спала. Тимоша спал. Я лежала в тишине, которую просила пять месяцев, и не могла уснуть. Потому что в голове крутились сообщения. Тринадцать ответов. «К врачу». «Край». «Невыносимую жизнь целому дому».
В четверг позвонили в дверь. Три часа дня. Тимоша только уснул на дневной, Алиса дремала в качалке. Я подошла к двери в тех же джинсах, с хвостом, с кругами.
Тамара Павловна.
Стояла на пороге — в домашнем платье, в своих бесшумных тапках. Без папки, без документов, без списков. Просто стояла.
– Можно? – спросила она.
– Что вы хотите?
– Поговорить.
Я не пустила её внутрь. Стояла в дверях, Алиса на руках — проснулась от звонка. Привычно проснулась.
– Олеся, я пришла не ругаться, – сказала Тамара Павловна. – Я пришла сказать одну вещь.
Я молчала.
– Вы создали в этом доме невыносимую обстановку. Не шумом. Своими требованиями. Люди боятся в чат писать — потому что вы на каждое слово набрасываетесь. Подростки перестали выходить во двор после семи — боятся, что опять полицию вызовете. Инна из семнадцатой запрещает своим детям мяч — из-за вас. Вы — не единственная мать в этом доме. И точно не единственный человек, которому тяжело.
Она говорила ровно. Как на уроке. Без злости, без крика — учительским голосом, от которого хочется сесть за парту и закрыть рот.
Я слушала. Алиса ворочалась на руках, тёплая, сонная. Тимоша за стеной спал, раскинув руки.
– Мне шестьдесят два, – продолжила Тамара Павловна. – Я живу одна. Муж умер четыре года назад. У меня давление, бессонница и артрит. Я тоже не сплю. Но я не пишу восемьдесят три сообщения и не вызываю полицию на детей.
Она замолчала. Ждала ответа.
И я ответила. Тихо. На грани. Голос дрожал, но я не плакала. Я разучилась плакать где-то в декабре — слёзы кончились, осталась только сухая дрожь в горле.
– Тамара Павловна. Я сплю три часа в сутки. Три. Пять месяцев подряд. Я не помню, когда ела нормально — не на бегу, не стоя, не одной рукой. Муж приходит в десять, я одна с двумя детьми с шести утра до десяти вечера. Шестнадцать часов. Каждый день. Без выходных, без отпуска, без больничного.
Она слушала. Не перебивала.
– Мне не нужно ваше сочувствие. Я не прошу, чтобы вы меня пожалели. Я прошу одну вещь: чтобы мяч не бил в стену дома, когда мой ребёнок спит. Это много? Это правда так много?
Тамара Павловна смотрела на меня. На Алису у меня на руках. На мои круги. На мой хвост.
– Это не много, – сказала она. – Но это невозможно. Потому что дом — не только ваш. И двор — не только ваш. И тишина — не только для ваших детей.
Я закрыла дверь. Тихо. Не хлопнула — прикрыла.
Прислонилась к ней спиной. Алиса заснула у меня на плече — прямо тут, в прихожей, стоя. Тёплое дыхание в шею. Маленькие пальцы на моей ключице.
Я стояла и не двигалась. Потому что если пошевелюсь — она проснётся. А если проснётся — заплачет. А если заплачет — Тимоша проснётся. А если проснутся оба — я не выдержу. Я физически, телесно не выдержу ещё один круг.
Минуту стояла. Две. Пять. Ноги затекли. Спина ныла. Но Алиса спала.
Вечером, когда оба уснули, я вышла на кухню. Поставила чайник. И пока он закипал — глаза закрылись. Сами. Я стояла у плиты и уснула стоя. Как лошадь.
Костя поймал. Я не слышала, как он вошёл. Почувствовала руки — на плечах, крепко.
– Олесь. Иди ляг.
– Чайник.
– Я выключу. Иди.
Я дошла до кровати. Легла. Через стену — тишина. За окном — тишина. Двор молчал. Первый раз за пять месяцев мне не хотелось взять телефон. Не хотелось проверить чат. Не хотелось писать.
Просто спать. Хотя бы четыре часа. Хотя бы.
Прошло два месяца. Меня убрали из чата. Голосование: тридцать два «за», шесть «против», остальные промолчали. Один из «против» — Костя. Он зашёл с моего аккаунта и проголосовал сам. Я не стала спорить.
Костя сказал: «Олесь, может, оно и к лучшему. Без чата — спокойнее».
Может, и спокойнее. Я не знаю. Потому что Алиса всё ещё просыпается от каждого звука. И мяч всё ещё бьёт в стену каждый вечер до десяти. И я всё ещё сплю по три часа — иногда четыре, если повезёт.
Тамара Павловна не стучит уже месяц. Я купила второй ковёр — в коридор. И надела Тимоше мягкие тапки. Он бегает в них, как в носках, и почти не топает. Стоили тапки шестьсот рублей. Ковры — тридцать четыре тысячи. Мяч за окном — бесплатно.
Наташа из сорок второй написала мне в личку. Одно сообщение: «Олеся, если нужна помощь — напишите. Без чата, просто так. Я рядом». Я прочитала. Не ответила. Не знаю почему. Может, гордость. Может, усталость. Может, просто не успела — Алиса проснулась.
Я затыкаю уши берушами. Качаю кроватку. Тимоша спит с динозавром в обнимку, Алиса — с моей футболкой, потому что от неё «пахнет мамой». Костя приходит в десять. Садится рядом. Молчит.
Восемьдесят три сообщения. Четыре жалобы. Один вызов участкового. Два ковра. И ни одной ночи — полной, нормальной, восьмичасовой — за пять месяцев.
Я — сумасшедшая яжемать, которая достала весь дом? Или я просто мать, которая хочет, чтобы её дети спали?