– Пап, там такое дело, – голос Кирилла в трубке был какой-то ватный, будто он говорил через подушку.
Я стоял на парковке возле работы. Смена только закончилась, двенадцать часов на ногах. Мне пятьдесят два. Я мастер на заводе. Зарплата – семьдесят восемь тысяч. Не миллионы, но я за каждый рубль впахивал. А машину свою – «Камри» двенадцатого года – я купил три года назад. Копил полтора года, отказывая себе во всём. Четыреста восемьдесят тысяч. Для кого-то мелочь, а для меня это были полтора года без отпуска, без обедов в столовой, с бутербродами из дома.
– Какое дело? – спросил я, уже чувствуя, как что-то сжимается внутри.
– Я твою машину немного помял.
Немного. Он сказал «немного». Я потом увидел, что значит «немного» по версии моего двадцатитрёхлетнего сына.
Кирилл жил с матерью. Мы с Ларисой развелись восемь лет назад. Она вышла замуж за Геннадия – владельца трёх автомоек и шиномонтажки. Мужик при деньгах. Кирилл у них жил как у Христа за пазухой. Отчим подарил ему на двадцатилетие «Мазду-тройку». Кирилл разбил её через четыре месяца. Геннадий купил ему «Рапид». Кирилл влетел в столб через полгода. После этого Геннадий сказал – хватит. Больше машин не будет.
И вот Кирилл приехал ко мне «в гости». Три дня назад. Я обрадовался – сын же, родная кровь. Он редко заглядывал, может, раз в два месяца. Посидели, поговорили. А на следующий день я ушёл на смену, а он остался. Ключи от «Камри» лежали на тумбочке в прихожей.
Когда я подъехал к дому на автобусе – потому что машины на месте не было – я увидел свою «Камри» во дворе. Передний бампер – всмятку. Капот загнут. Левая фара – осколки. Крыло вмято так, что дверь не открывалась. Радиатор потёк – под машиной лужа.
Я стоял и смотрел. Ноги стали ватными. Четыреста восемьдесят тысяч. Полтора года.
Кирилл сидел на лавочке у подъезда и курил. Спокойно так, нога на ногу. В наушниках. Увидел меня – вынул один наушник.
– Да не кипятись, пап. Я отчиму скажу, он оплатит.
Я молчал. Смотрел на радиатор. На лужу антифриза. На осколки фары.
– Ты без спроса взял мою машину, – сказал я тихо.
– Ну а что такого? Ты же на работе был. Мне в «Мегу» надо было.
В «Мегу». Ему в «Мегу» надо было. И он для этого угробил мою «Камри».
– А права у тебя хоть есть?
Он затянулся сигаретой.
– Ну, как бы, нет. Отобрали в прошлом году за пьянку.
Я сел на лавочку рядом. Прямо на холодные доски. Руки дрожали, но не от холода.
– Ты без прав, без моего разрешения взял мою машину. И разбил. И говоришь «не кипятись».
– Пап, ну серьёзно. Геннадий заплатит. Он нормальный.
Я достал телефон и позвонил знакомому автослесарю. Виталич осмотрел машину на следующий день. Бампер, капот, фара, крыло, дверь, радиатор, конденсатор кондиционера. Рамка. Покраска. Работа. Итого – двести семьдесят тысяч. И это ещё без подвески – она тоже могла пострадать, но это стало бы ясно только после разборки.
Двести семьдесят тысяч. Для сына, который живёт на деньги отчима и ни дня в жизни не работал, это пустой звук. Цифра. Абстракция. Как температура на Марсе.
Я позвонил Ларисе. Рассказал.
– Да ладно тебе, Серёжа, – сказала она. – Он же молодой. Я Гене скажу, он переведёт.
– Не надо мне от Гены ничего, – ответил я.
– Ну как знаешь. Только не ори на него, ладно? У него и так нервы.
Нервы. У двадцатитрёхлетнего парня, который разбил третью машину за три года, – нервы. А у меня, который полтора года копил – нет нервов? У меня что – провода?
Я не стал звонить Геннадию. И Кириллу в тот вечер ничего не сказал. Просто лёг и два часа смотрел в потолок.
На следующий день я поехал к Виталичу ещё раз. Попросил составить подробную смету. С номерами запчастей, ценами, стоимостью работ. Всё на бумаге. Двести семьдесят три тысячи четыреста рублей. Виталич расписал каждую позицию – восемнадцать пунктов.
Потом я зашёл к знакомому юристу. Тот за тысячу рублей составил долговую расписку. Простую, как табуретка. «Я, такой-то, обязуюсь выплатить такому-то сумму в размере двухсот семидесяти трёх тысяч четырёхсот рублей, в срок до такого-то числа». Со сметой в приложении.
Кирилл сидел у меня на кухне и ел пельмени, когда я вернулся. Мои пельмени. Из моего холодильника. Который я наполнял на свою зарплату.
– Кирилл, сядь нормально, – сказал я и положил перед ним листы.
Он взял расписку. Прочитал. Поднял глаза.
– Это что, шутка?
– Нет.
– Пап, ты серьёзно? Расписка? Мне?
– Ты разбил мою машину. Без прав. Без спроса. Ремонт стоит двести семьдесят три тысячи. Подписывай.
Он рассмеялся. Я ждал этого.
– Я маме позвоню, – сказал он и потянулся к телефону.
– Звони.
Он позвонил. Я слышал, как Лариса на том конце что-то говорила. Кирилл отвечал – «он вообще офигел», «какая-то расписка», «долг». Потом протянул мне трубку.
– Серёжа, ты что творишь? – голос Ларисы был звонким от возмущения. – Это же твой сын! Какая расписка? Ты совсем уже?
– Лариса, он без прав разбил мою машину. Это статья двести шестьдесят четвёртая. Умышленное повреждение чужого имущества. Я могу пойти в полицию. Или он подписывает расписку и отдаёт деньги. Пусть выбирает.
Тишина. Потом:
– Я Гене скажу, он заплатит.
– Я не хочу денег Гены. Я хочу, чтобы мой сын ответил за то, что сделал. Сам.
– Ты просто мстишь мне через него!
Я положил трубку.
Кирилл сидел бледный. Пельмени остывали.
– Пап, у меня нет таких денег.
– Я знаю. Поэтому у тебя есть три варианта. Первый – ты подписываешь расписку и устраиваешься на работу. Я подожду. Второй – я иду в полицию. Третий – твой Геннадий платит, но тогда ты ему должен, не мне. И это уже ваши дела.
Он подписал. Рука тряслась, но подписал.
Я убрал листы в папку. Пальцы у меня тоже дрожали, но я этого не показал. Закрыл папку, положил в шкаф. Сел напротив.
– А теперь послушай меня. Ты знаешь, что такое двести семьдесят три тысячи? При средней зарплате тридцать пять тысяч – это восемь месяцев работы. Без еды. Без квартплаты. Только долг.
Он молчал.
Вечером я остался один. Кирилл уехал к матери. Я сидел на кухне и пил чай. Чашка была горячей, и это было хорошо. Что-то простое и понятное – горячий чай в руках. Но я знал – это только начало.
На следующий день Лариса прислала сообщение: «Ты сломаешь ему жизнь своей распиской».
Я не ответил.
Через три дня Кирилл позвонил.
– Пап, я работу нашёл.
Я даже удивился. Думал, он будет тянуть недели две, пока отчим не сдастся и не заплатит. Но нет. Он нашёл работу. Сам.
– Какую?
– Ну, типа, в колл-центре. Обзвон.
– Что за обзвон?
– Ну, долги напоминать. Коллекторское агентство.
Я чуть не поперхнулся. Коллектор. Мой сын, который никогда в жизни не заработал ни рубля, пошёл работать коллектором. Выбивать долги у чужих людей, имея за спиной собственный долг в двести семьдесят три тысячи. Если бы я специально придумывал – не придумал бы лучше.
– Зарплата какая?
– Оклад двадцать восемь, плюс процент за возврат.
– Когда выходишь?
– В понедельник.
Я повесил трубку и впервые за эти дни выдохнул по-настоящему. Не потому что деньги будут. А потому что он хоть куда-то сдвинулся.
Первая неделя была тихой. Кирилл не звонил. Я тоже не дёргал. Потом, в пятницу вечером, раздался звонок.
– Пап, ты знал, что люди берут кредит на похороны?
Голос у него был странный. Не злой, не весёлый. Растерянный.
– Знал, – сказал я.
– Я сегодня звонил женщине, у неё долг сорок тысяч. Она плакала. Говорила, что муж умер, а кредит остался. Она пенсионерка. Получает восемнадцать тысяч. Я должен был сказать ей про штрафы и судебное взыскание.
Он замолчал.
– И что ты сказал?
– Я сказал. Как в скрипте написано. А она заплакала сильнее и повесила трубку.
Я молчал. Ждал.
– Пап, это отвратительно, – сказал он тихо. – Я чувствую себя мразью.
Я мог бы сказать много чего. Мог бы сказать: «А когда ты разбил мою машину, ты не чувствовал себя мразью?» Но не стал.
– Работай, – сказал я. – Думай.
Через две недели он приехал ко мне. Без предупреждения. Я открыл дверь – он стоял в каком-то мятом пиджаке, который ему явно кто-то дал на работе. Под глазами тени. Ботинки грязные.
– Можно? – спросил он.
Я впустил его. Поставил чайник.
– Пап, я хочу тебе кое-что рассказать.
Он сел на табурет. Тот самый, на котором подписывал расписку.
– Сегодня я звонил мужику. Ему тридцать девять. У него долг по автокредиту. Сто пятьдесят тысяч. Он работает на стройке, грузчиком. У него двое детей. Жена не работает – сидит с младшим. Он платит, сколько может – по пять тысяч в месяц. Но агентство хочет больше. Я должен был на него давить.
– И?
– Я давил. Как учили. Говорил про суд, про приставов, про арест имущества. А он мне ответил: «Сынок, если бы у меня были эти деньги, я бы тебе отдал. Но у меня их нет. И завтра не будет. И через месяц. Я могу только по пять тысяч. Если вам этого мало – подавайте в суд. Я продам телевизор, больше нечего».
Кирилл замолчал. Руки лежали на столе, и я видел, как побелели костяшки.
– Пап, я посмотрел на себя со стороны. Я – здоровый парень, двадцать три года, ни одной болячки. Ни одного дня в жизни не голодал. У меня была «Мазда». Потом «Рапид». Мне покупали айфоны, кроссовки, оплачивали фитнес. Я ни разу не думал, откуда это берётся. А этот мужик по пять тысяч в месяц отдаёт. С двумя детьми.
Я молчал. Чайник закипел, но я не двигался.
– Я разбил три машины. Три. Две – Геннадия. Одну – твою. Ни за одну не заплатил ни копейки. И мне даже в голову не приходило, что это чьи-то деньги. Чьё-то время. Чья-то работа.
Он поднял на меня глаза. Красные. Не от слёз – от недосыпа. Он работал с девяти до семи, каждый день, без выходных. Потому что выходные – дополнительная смена, плюс три тысячи к окладу.
– За две недели я заработал четырнадцать тысяч, – сказал он. – С учётом аванса и одного возврата. Знаешь, сколько мне ещё работать, чтобы отдать тебе двести семьдесят три?
– Знаю.
– Больше года. Если не есть и не платить за проезд.
Я налил ему чай. Поставил перед ним. Достал из холодильника сыр, хлеб. Порезал. Всё молча.
Он ел жадно. И я вдруг подумал – а ведь он, может, и не обедал сегодня. Раньше мне бы это в голову не пришло. Кирилл – и без обеда? Кирилл, у которого отчим-бизнесмен?
– Мама сказала, чтобы я бросил эту «дурацкую работу», – он проглотил бутерброд. – Говорит, Геннадий заплатит и всё забудется.
– А ты?
Он поставил чашку. Посмотрел на меня.
– Я ей сказал, что заплачу сам.
Я ничего не ответил. Только кивнул. И убрал со стола.
Вечером, когда он уехал, я достал папку с распиской. Открыл. Посмотрел на его подпись. Кривую, нервную, с нажимом в конце. И подумал – может, стоило давно так. Не ждать, пока он повзрослеет сам. Не надеяться, что Лариса или Геннадий научат его ценить чужой труд. А вот так. Жёстко. Через расписку и работу коллектором.
Но тут же одёрнул себя. А может, я перегнул? Может, можно было иначе?
Прошёл месяц. Кирилл работал. Каждый вечер звонил – не мне, а на мой стационарный. Короткие звонки, по минуте.
– Пап, перевёл пять тысяч.
– Пап, перевёл четыре.
– Пап, сегодня только три, прости.
За месяц он отдал семнадцать тысяч. Осталось двести пятьдесят шесть. При таком темпе – ещё пятнадцать месяцев.
Лариса перестала со мной разговаривать. Совсем. Общалась через Кирилла. Геннадий один раз позвонил – сказал: «Серёга, ты мужик. Но жестковато». Я ответил: «Я знаю».
Кирилл стал другим. Не кардинально – нет, чудес не бывает. Но он стал звонить чаще. Спрашивать, как у меня дела. Один раз приехал и сам помыл посуду. Я чуть со стула не упал, потому что за двадцать три года он ни разу не мыл посуду в моём доме.
А ещё он перестал курить. Не из-за здоровья – из-за денег. Пачка в день – это четыре с половиной тысячи в месяц. Он посчитал. Сам посчитал.
Но я не обольщался. Он мог сорваться. Мог бросить работу. Мог уйти к матери и забыть про расписку. И я бы тогда – что? Пошёл бы в суд на собственного сына?
Я не знал. И до сих пор не знаю.
Вчера он прислал фотографию. Рабочий стол, монитор, наушники с гарнитурой. И подпись: «Тридцать семь тысяч перевёл. Осталось двести тридцать шесть. Продержусь».
Я смотрел на эту фотографию десять минут. На дешёвый офисный стол, на затёртую клавиатуру, на стаканчик с карандашами. Мой сын сидит за этим столом по девять часов в день и звонит людям, требуя деньги. Он ненавидит эту работу. Я это знаю. Но он не бросает.
И я думаю – правильно ли я сделал? Расписка. Двести семьдесят три тысячи. Коллекторское агентство. Мой двадцатитрёхлетний сын, который впервые в жизни считает рубли.
Одни говорят – так и надо, давно пора. Другие – что я чокнутый отец, который выбивает деньги из собственного ребёнка.
А я не знаю. Честно – не знаю.
Перегнул я со всем этим? Или это единственное, что могло до него дойти?