Самарское кладбище в октябре — это испытание для тех, кто привык к стерильности косметологических кабинетов. Мелкая взвесь дождя забивалась в поры, портила укладку, а тяжёлая глина липла к подошвам моих дорогих ботинок. Мы хоронили Прасковью Александровну. Мою свекровь. Женщину, которая при жизни не жаловала меня, считая, что её Андрюше нужна была «простая девочка», а не «эта, которая лица чужим людям перекраивает».
Я стояла рядом с мужем, чувствуя, как он мелко дрожит. Андрей был раздавлен. Смерть матери выбила из него все остатки той уверенности, за которую я когда-то его полюбила. За десять лет нашего брака он так и не смог полностью оторваться от её подола, и теперь, когда пуповина была обрезана так резко и окончательно, он словно превратился в капризного подростка.
— Держись, — я тихо коснулась его рукава, стараясь быть той самой опорой, о которой пишут в женских журналах. — После поминок поедем к моим родителям, они блины испекли, как мама твоя любила.
Андрей не ответил. Он смотрел, как комья земли стучат по крышке гроба. Этот звук казался мне финальной точкой в длинном и утомительном предложении нашей совместной жизни с Прасковьей Александровной. Но я ошибалась. Это было только вступление.
Знаете, что самое сложное в работе косметолога? Не поставить филлер или сделать чистку. Самое сложное — видеть, как под слоем дорогой косметики и ботокса проступает истинное лицо человека. Я всегда считала себя экспертом в людях. Самоуверенность — мой главный грех. Я думала, что полностью контролирую свою жизнь, свой бизнес и своего мужа.
Мы приехали к моим родителям через три часа. В квартире пахло выпечкой и старой мебелью. Моя мама, Лидия Васильевна, суетилась у стола, выкладывая на блюдо горячие блины. Папа сидел в кресле, потирая колено — на погоду всегда ныло. Атмосфера должна была быть утешительной, но воздух в комнате казался наэлектризованным.
Андрей молчал весь обед. Он едва притронулся к еде, зато к графину с домашней наливкой прикладывался регулярно. Я видела, как мама тревожно переглядывается с отцом. Мой муж всегда был эмоционально неустойчивым, но сегодня его словно подменили. В его взгляде, когда он смотрел на меня, сквозило что-то новое. Презрение? Или злость на то, что его мать умерла, а я — вот она, сижу, пью чай и обсуждаю запись клиентов на следующую неделю?
— Ника, — вдруг хрипло произнёс он, прервав рассказ мамы о сорте яблок, — а ты ведь рада, да?
В комнате мгновенно стало тихо. Было слышно, как на кухне капает кран. Мама застыла с полотенцем в руках.
— О чём ты, Андрей? — я поставила чашку на блюдце. Руки не дрожали, но внутри что-то неприятно ёкнуло.
— Рада, что её больше нет. Рада, что некому теперь тыкать тебе твоей никчёмностью. Ты ведь всегда считала, что она тебе мешает жить. А теперь — всё, ты королева.
— Андрей, ты выпил лишнего, — мой голос звучал холодно. Я не привыкла к такому тону в доме моих родителей. — Давай мы сейчас соберёмся и поедем домой. Тебе нужно поспать.
— Домой? — он вскочил, опрокинув стул. Лицо его пошло красными пятнами, а глаза лихорадочно блестели. — В твой дом, где всё куплено на деньги, которые ты «наколола» в свои губы? Где ты каждый рубль мне в лицо тычешь?
Мои родители сидели, словно парализованные. Папа попытался встать, но Андрей даже не посмотрел в его сторону. Он потянулся к карману куртки, висевшей на спинке соседнего стула, и выхватил связку ключей.
— На, подавись своими ключами! — рявкнул он.
Прежде чем я успела среагировать, тяжёлая связка полетела мне в лицо. Я инстинктивно зажмурилась, но острый край брелока полоснул по скуле. Боль была резкой, обжигающей. Ключи со звоном упали на пол, зацепив край блюдца с блинами.
— Ты — никчёмная! — выплюнул Андрей, нависая над столом. — Вся твоя жизнь — это фасад. Пустышка в дорогой обертке. Ты даже матери моей не смогла нормально соболезновать, всё в свой телефон пялилась, графики свои проверяла!
Я почувствовала, как по щеке ползёт что-то тёплое. Капля крови капнула на воротник моей белой блузки. В этот момент моя хваленая самоуверенность дала трещину. Я смотрела на человека, с которым прожила десять лет, и понимала, что под слоем «любящего мужа» скрывался этот озлобленный, маленький человек.
— Вон, — тихо сказал мой отец. Его голос не дрожал, но в нём была такая сила, что Андрей невольно попятился. — Выйди из моего дома, Андрей. Сейчас же.
— Да с радостью! — Андрей схватил куртку. — Живите в своём болоте. Ника, не жди меня сегодня. И завтра тоже.
Хлопок входной двери прозвучал как выстрел в упор. Мама охнула и кинулась ко мне с перекисью водорода.
— Ника, доченька, лицо... Боже мой, за что он так? — причитала она, размазывая тушь по моему лицу мокрым ватным диском.
Я молчала. Я смотрела на ключи, лежащие на ковре среди крошек от блинов. Я всегда думала, что знаю, как поступить в любой ситуации. Я учила своих клиенток «любить себя» и «не терпеть токсичности». Но сейчас я просто сидела на старом стуле в квартире родителей и чувствовала себя так, словно меня только что вывернули наизнанку при всех.
Знаете, что самое обидное? Не удар. И не оскорбление. А то, что в этот момент, вытирая кровь со скулы, я начала думать: «А может, он прав? Может, я действительно стала холодной машиной для заработка?»
Но это была секундная слабость. Уже через минуту мой мозг, привыкший к чётким алгоритмам, начал восстанавливать картину последних недель. Вспомнились странные звонки Андрея, его внезапный интерес к моим рабочим документам, когда Прасковья Александровна ещё была жива.
— Мама, всё нормально, — я отстранила её руку. — Это просто царапина. Заживёт.
Я подняла ключи. Рука моя больше не дрожала. Я была самоуверенной, это правда. И я верила, что всё контролирую. Но Андрей совершил фатальную ошибку — он решил, что я сломаюсь от пощёчины ключами. Он забыл, что косметологи умеют не только исправлять лица, но и видеть, что скрывается под кожей.
В тот вечер, уезжая от родителей, я не поехала домой. Я поехала в свой кабинет. Мне нужно было проверить одну вещь в сейфе. Ту самую доверенность на управление моей долей в клинике, которую Андрей просил подписать «на всякий случай», пока я была в командировке месяц назад.
Дождь в Самаре не утихал, превращая улицы в сплошной поток серой жижи. Я ехала к своей клинике, чувствуя, как пульсирует скула. В бардачке лежала пачка влажных салфеток — я пыталась оттереть кровь, но на светлой коже всё равно оставался заметный след. Мой идеальный фасад, который я выстраивала годами, дал трещину в самом буквальном смысле.
В клинике было тихо. Ночная смена охраны знала меня в лицо, поэтому лишних вопросов не задавали. Я поднялась на второй этаж, в свой кабинет. Здесь пахло дорогим парфюмом, стерильностью и успехом. Я открыла сейф. Папка с документами лежала на месте, но когда я начала перелистывать листы, внутри всё похолодело.
Доверенность. Та самая, которую я подписала Андрею месяц назад, когда улетала на симпозиум в Москву. Он тогда сказал, что нужно для переоформления договора с поставщиками оборудования, чтобы не дергать меня из-за каждой бумажки. Я, ослепленная собственной самоуверенностью и верой в то, что «он без меня пропадёт», подписала её, почти не глядя.
Сейчас в папке лежал не оригинал. Это была качественная копия. Оригинала в сейфе не было.
Знаете, в чём главная ошибка женщин, которые всего добились сами? Мы думаем, что если мы контролируем финансовые потоки, то мы контролируем и людей. Мы смотрим на своих «тихих» мужей как на дополнение к интерьеру, не замечая, как в этой тишине вызревает гниль.
Я села в кресло и включила ноутбук. Руки всё-таки задрожали. Я зашла в реестр юридических лиц. Моя доля в ООО «Эстетик-Самара» составляла сорок процентов. Остальное принадлежало моему партнеру, Игорю.
Обновление страницы заняло вечность. Когда экран мигнул, я увидела изменения, внесенные три дня назад. Именно тогда, когда Андрей занимался организацией похорон матери. Пока я заказывала венки и выбирала гроб, мой муж, используя генеральную доверенность с правом продажи доли, переоформил мои сорок процентов на некоего Семенова Виталия Викторовича.
Я не знала этого человека. Но я знала Андрея. Он не мог провернуть такое один — он слишком труслив и юридически неграмотен.
Я закрыла лицо руками. Это был не просто удар ключами в лицо. Это был профессиональный демонтаж моей жизни. Пока я играла роль успешной бизнес-леди и снисходительной жены, за моей спиной шла планомерная подготовка к моему уничтожению.
Через полчаса я позвонила Игорю.
— Ты знал? — мой голос был сухим, как пергамент.
— Ника, я пытался тебе дозвониться, когда пришли документы из налоговой, — Игорь звучал виновато, и это было хуже всего. — Но ты была на кладбище, потом отключила телефон. Андрей сказал, что вы решили расширяться и вам нужны живые деньги для нового проекта в Тольятти. Он принес твою подпись, доверенность была заверена нотариусом...
— Каким нотариусом, Игорь?
— Смирнова. Она на Ново-Садовой сидит.
Я отключилась. Ночь прошла в лихорадочном поиске информации. Я не плакала — на это не было времени. Моя самоуверенность сменилась холодным, расчетливым бешенством. Андрей думал, что я «никчёмная»? Он думал, что я просто перекраиваю лица? Он забыл, что я строю этот бизнес в Самаре десять лет. И у меня здесь связей больше, чем у него волос на голове.
К утру я выяснила, кто такой Семенов. Виталий Семенов — деверь моего мужа, муж его младшей сестры, которая жила в области. Никакого «нового проекта» не существовало. Мою долю просто вывели на родственников.
Вы когда-нибудь чувствовали, как земля уходит из-под ног, но вы продолжаете стоять по инерции? Это самое странное состояние. Ты уже всё понимаешь, но мозг отказывается верить в масштаб предательства.
Я поехала к Смирновой — тому самому нотариусу. Она приняла меня в девять утра, глядя поверх очков с плохо скрываемым раздражением.
— Да, была такая доверенность. Ваш муж предъявил оригинал с вашей подписью.
— Я не подписывала право на продажу доли. Только на управление текущими делами.
— Послушайте, Вероника Сергеевна, — нотариус откинулась в кресле. — У меня за день проходят десятки людей. Документ был в порядке. Если у вас претензии к мужу — идите в суд.
В суд. Она знала, что суд в нашей стране может тянуться годами. За это время Семенов успеет перепродать долю еще трижды, клинику обанкротят, а оборудование вывезут. Андрей всё рассчитал. Он знал, что я гордая, что я не захочу выносить сор из избы и позориться перед коллегами.
Но он не учел одного. Он швырнул мне ключи в лицо при моих родителях. Он затронул ту часть меня, которая не умеет прощать публичные унижения.
Я вышла из кабинета нотариуса и села в машину. В голове начал складываться план. Тот самый «двойной удар», о котором Андрей еще не догадывался.
Первый удар должен был быть юридическим, но не через обычный суд. Я вспомнила про своего клиента, Виктора Степановича. Он был не просто богатым человеком, он занимался аудитом и безопасностью в банковском секторе. Три месяца назад я спасла его жену от последствий неудачного пилинга в другой клинике. Он тогда сказал: «Ника, если что-то понадобится — звони напрямую».
Я набрала номер.
— Виктор Степанович, добрый день. Помните наше соглашение? Мне нужна ваша помощь. Срочно. И не совсем официально.
Второй удар должен был быть финансовым. Андрей всегда жил на широкую ногу, пользуясь моими счетами. Он считал, что у него есть доступ ко всему. Но он не знал, что полгода назад я начала понемногу выводить средства на отдельный счет в иностранном банке — просто «на всякий случай», когда начались его первые странные вспышки агрессии. Там лежало около четырех миллионов. Для Самары — огромные деньги. Для Андрея — недостижимая мечта.
Я вернулась в нашу общую квартиру. Андрея не было, но в прихожей стоял запах его пота и дешевого табака. На столе в кухне валялась пустая бутылка из-под наливки, которую он привез от моих родителей.
Я зашла в спальню. На комоде стояла фотография его матери в черной рамке. Прасковья Александровна смотрела на меня с тем же выражением, с которым Андрей швырял ключи. «Ты никчёмная», — читалось в её глазах.
Я открыла шкаф. Половина моих вещей была сброшена с вешалок на пол. Он искал что-то. Скорее всего, ключи от ячейки или пароли. Но я не храню такие вещи дома.
Вечером Андрей вернулся. Он был в хорошем настроении, насвистывал какой-то мотивчик. Увидев меня, он даже не смутился.
— О, Ника. Решила вернуться? Ключи подобрала?
— Андрей, нам нужно поговорить о клинике. Игорь сказал, что в составе учредителей изменения.
Он рассмеялся, проходя на кухню.
— А, ты уже в курсе. Ну да, я решил, что тебе пора отдохнуть. Ты слишком много на себя берешь, дорогая. Виталик — надежный человек, он присмотрит за делом. А ты можешь заняться домом. Блины там печь, как твоя мама.
Я смотрела на него и не узнавала. Где тот мужчина, который клялся мне в любви на набережной Волги? Где тот человек, который плакал у меня на плече, когда его мастерская прогорела? Передо мной сидел мелкий хищник, который почувствовал запах легкой наживы.
— Ты подделал документы, Андрей. Это уголовная статья.
— Докажи, — он подошел вплотную, обдавая меня запахом перегара. — Доверенность настоящая. Подпись твоя. Нотариус подтвердит. Ты сама мне её дала. А то, что ты теперь передумала — это твои проблемы.
Он схватил меня за подбородок, больно впиваясь пальцами в ту самую скулу, которую рассек ключами.
— Теперь я здесь хозяин. И денег ты больше не увидишь. Карты я заблокировал, счета перевел. Так что сиди тихо, «косметолог». Иначе я расскажу всем, как ты на самом деле «зарабатывала» на свою клинику.
Я не отвела взгляда. Моя самоуверенность, которая раньше была моей слабостью, теперь стала моим щитом.
— У тебя есть три дня, Андрей. Три дня, чтобы вернуть всё на свои места.
— Или что? — он издевательски выгнул бровь.
— Или ты узнаешь, что такое двойной удар.
Он громко расхохотался, толкнул меня плечом и ушел в гостиную включать телевизор. Он был уверен в своей победе. Он думал, что я просто запугиваю его. Он не знал, что Виктор Степанович уже начал проверку нотариуса Смирновой, а мои юристы подготовили документы о признании сделки ничтожной по факту злоупотребления доверием.
Но это был только первый удар. Второй должен был лишить его самого дорогого — его гордости и его «надежного» тыла.
Три дня — это много или мало? Для кого-то это просто время между понедельником и четвергом. Для меня это были семьдесят два часа ледяного, расчетливого ожидания. Я работала в клинике, принимала клиенток, накладывала маски и вводила препараты, а внутри меня тикал метроном. Лицо почти зажило, но тонкий след на скуле я принципиально не замазывала плотным тоном. Пусть этот шрам напоминает мне о том, как дорого обходится самоуверенность.
Андрей вел себя как победитель. Он перестал приходить домой ночевать, демонстративно оставляя на тумбочке чеки из дорогих ресторанов. Он был уверен, что я раздавлена. Что «никчёмная» косметолог сейчас судорожно ищет способ выжить.
На утро третьего дня я назначила общее собрание учредителей.
Андрей явился в сопровождении Виталия Семенова. Тот выглядел нелепо в дешевом костюме, пытаясь изображать серьезного бизнесмена. Они развалились в креслах в моем кабинете, не потрудившись даже поздороваться с Игорем.
— Ну что, Вероника Сергеевна, — Семенов самодовольно ухмыльнулся, — будем подписывать протокол о передаче операционного управления? Мы тут с Андреем посоветовались, решили, что клинике нужен ребрендинг. Слишком много пафоса, мало выхлопа.
Андрей сидел рядом, поигрывая теми самыми ключами, которые он швырнул мне в лицо. Этот звук — металлический лязг — вызвал во мне не ярость, а странную, почти брезгливую жалость.
— Прежде чем мы что-то подпишем, — я медленно положила на стол синюю папку, — я хочу познакомить вас с результатами внепланового аудита. И с моим новым юридическим консультантом.
В кабинет вошел человек Виктора Степановича — сухой, подтянутый мужчина с взглядом, который обычно заставляет людей вспоминать все свои грехи.
Знаете, что такое настоящий двойной удар? Это когда ты думаешь, что украл дом, а выясняется, что ты залез в капкан.
— Первый удар, Андрей, — я посмотрела мужу прямо в глаза. — Нотариус Смирнова сегодня утром написала чистосердечное признание в прокуратуре. Виктор Степанович умеет быть убедительным. Она признала, что доверенность была оформлена с нарушением процедур, а твоя подпись на некоторых распоряжениях... скажем так, не совсем совпадает с твоим почерком. Регистрация изменений в составе учредителей уже приостановлена.
Лицо Семенова мгновенно стало багровым. Андрей перестал звенеть ключами.
— Ты блефуешь! — выкрикнул он, но голос его сорвался на фальцет. — У нас всё схвачено!
— Второй удар, — я продолжила, не повышая голоса. — Ты перевел средства с наших общих счетов на счет Виталия. Девять миллионов рублей. Проблема в том, что эти деньги — целевой кредит на закупку лазерного оборудования, который я оформила под личное поручительство. Поскольку сделка по закупке была сорвана тобой, банк выставил требование о немедленном возврате. И поскольку ты действовал по доверенности, отвечать за нецелевое использование средств будешь ты. Лично.
Я пододвинула к нему лист бумаги.
— Виталий Викторович, — я повернулась к побледневшему деверю, — я рекомендую вам вернуть деньги в течение часа. Иначе через два часа ваши счета будут арестованы в рамках дела о мошенничестве. Мой консультант проследит.
Семенов вскочил так быстро, что едва не свалил вешалку.
— Андрей, ты сказал, что всё чисто! Ты сказал, она дура, ничего не поймет! Я не собираюсь из-за тебя в тюрьму садиться!
Он вылетел из кабинета, даже не оглянувшись на моего мужа. Андрей остался сидеть. Он словно уменьшился в размерах. Его самоуверенность осыпалась, как дешевая штукатурка.
— Ника... — он попытался протянуть ко мне руку. — Ника, ну ты чего? Это же я, Андрей. Я просто... я запутался. Смерть матери, долги те старые всплыли... Я хотел как лучше для нас.
— «Для нас» не существует, Андрей. Ты швырнул ключи мне в лицо при моих родителях. Ты назвал меня никчёмной. И в это время ты грабил меня.
Я вышла из кабинета, оставив его наедине с юристом.
Победа? Да, юридически я вернула контроль. Но цена...
Клиника лихорадила еще месяц. Игорь смотрел на меня с подозрением — мой семейный скандал едва не пустил наше общее дело под откос. По Самаре поползли слухи. Конкуренты радостно потирали руки, а постоянные клиенты деликатно интересовались «состоянием моего здоровья».
Мои родители... мама плакала каждый вечер. Она не могла простить себе, что выбрала мне такого мужа. Отец просто молчал, но я видела, как он постарел за эту неделю.
Андрей приполз через десять дней. Он стоял у дверей клиники — помятый, в той самой куртке, в которой был на похоронах. Он просил прощения. Он клялся, что Прасковья Александровна «всегда его накручивала», а теперь он осознал, что я — его единственная жизнь.
Я смотрела на него через витринное стекло. Мой характер — та самая самоуверенность — нашептывал мне: «Ты сможешь его переделать. Теперь, когда он раздавлен, ты будешь лепить из него то, что тебе нужно». И это была моя самая большая ошибка. Мы не можем перекроить душу так же легко, как лицо.
Я впустила его. Но не домой. В кабинет.
— Мы подпишем брачный контракт, Андрей. Жесткий. Каждое твоё движение, каждый рубль будут под моим контролем. Ты будешь работать в клинике администратором. На испытательном сроке.
Он соглашался на всё. Он ловил каждое моё слово, заглядывал в глаза, как побитый пес.
Сейчас, спустя три месяца, мы всё еще вместе. Мы живем в нашей квартире, он готовит завтраки и молча забирает меня с работы. Со стороны — идеальная семья, пережившая кризис. Родители выдохнули. Игорь успокоился.
Но знаете, что чувствую я?
Я захожу в ванную по утрам, накладываю крем на скулу. Шрам почти исчез, но я его вижу. Я вижу его каждый раз, когда Андрей пытается меня обнять.
Я позволила ему остаться. Я дала этот «второй шанс», потому что мне было страшно признать свое поражение. Мне было жалко разрушать фасад десятилетнего брака. Но по ночам, когда он засыпает, я лежу и слушаю тишину. В этой тишине нет любви. Есть только контракт.
На тумбочке лежит мое обручальное кольцо. Оно блестит в свете ночника, тяжелое, золотое, правильное. Я не надевала его с того дня у родителей. И, кажется, больше не надену.
Свобода — это не всегда отсутствие человека рядом. Иногда это понимание того, что ты больше не боишься его потерять. Потому что терять уже нечего.
Жду ваши мысли в комментариях! Не забывайте ставить лайки и подписываться — это лучшая мотивация для меня!
