Сережа, ну ты хоть понимаешь, что она уже третий раз за неделю звонит в десять вечера? — Настя говорила тихо, но именно эта тишина была опаснее крика. — Мы только сели ужинать.
Сергей потянулся за телефоном так привычно, как будто рука сама знала дорогу.
— Мам, да, слушаю… Что? Ну я сейчас приеду, подожди.
Настя смотрела на него через стол. На их тарелки с едой. На свечку, которую она зажгла — просто так, потому что вторник, потому что захотелось уюта. Свечка продолжала гореть, не зная, что ужин закончился.
— Ей плохо, — сказал Сергей, вставая и натягивая куртку. — У неё давление.
— У неё каждый раз давление именно когда мы садимся ужинать.
— Насть.
— Что — Насть? — она всё-таки не выдержала, подняла голос. — Сергей, ей шестьдесят два года, она здоровее нас обоих. Она просто умеет звонить в правильное время.
Он уже стоял в дверях — всегда в дверях, всегда на выходе, всегда где-то между двумя женщинами, и неизменно выбирал одну и ту же сторону.
— Маме моей подай, убери, вымой — она у меня одна, — сказал он с лёгкой усмешкой, как будто это была шутка. — А жён может быть много.
Дверь закрылась.
Настя ещё несколько секунд сидела неподвижно. Потом встала, убрала его тарелку в раковину и задула свечку.
Людмила Васильевна жила в десяти минутах езды — в той самой квартире, где вырос Сергей, где на стенах до сих пор висели его школьные грамоты в рамочках, а на холодильнике магнитики с курортов, на которые она ездила каждое лето с подругой Зиной. Давление у неё было сто тридцать на восемьдесят — Сергей измерил сам, привычным движением, как будто это была норма жизни.
— Ну вот, уже лучше, — сказала она, устраиваясь поудобнее на диване. — А то я лежу одна, думаю — вдруг что.
— Мам, надо врача вызывать в таких случаях.
— Зачем врача? Ты же есть.
Она посмотрела на него с такой нежностью, что Сергей почувствовал что-то похожее на вину — только непонятно перед кем. Людмила Васильевна была женщиной породистой: высокая, с прямой спиной, с волосами крашеными в каштановый — ни одной седины наружу, всё спрятано. Она умела выглядеть беспомощной именно тогда, когда это было нужно, и Сергей не замечал этого уже тридцать восемь лет.
— Настя звонила, спрашивала про тебя? — спросила мать между делом.
— Нет.
— Конечно нет, — Людмила Васильевна вздохнула так скорбно, что в этом вздохе умещалась целая история про нелюбимую невестку. — Ты поешь хоть? Я вчера котлеты сделала.
— Мам, мы только ужинали.
— Настиной едой, — произнесла она тихо, и в этих двух словах было всё.
Сергей промолчал. Он умел молчать в таких ситуациях — это был его главный навык, отработанный за семь лет брака. Молчание было нейтральной полосой, где не надо было выбирать сторону.
Он уехал в половине двенадцатого. Настя уже спала — или делала вид. Он лёг рядом, уставился в потолок и не понял, почему так тяжело.
На следующий день Настя записалась на собеседование. Просто так — увидела вакансию в дизайнерской студии, которую давно знала, и написала. Резюме у неё было хорошее, руки — золотые, и она это знала, хотя в последнее время как-то забыла.
Студия располагалась на Китай-городе, в старом доходном доме с высокими потолками и запахом кофе на лестнице. Её собеседовал мужчина лет сорока пяти — Павел Игоревич, владелец, — который разговаривал с ней так, как будто её мнение имело значение. Это было неожиданно.
— Вы давно не работали в найме? — спросил он, листая её портфолио.
— Три года. Фриланс.
— Почему сейчас?
Настя подумала секунду. Правда звучала бы странно: потому что хочу куда-то выходить утром, потому что хочу, чтобы хоть кто-то спрашивал моё мнение.
— Хочу командной работы, — сказала она вместо этого.
Он кивнул. Что-то в нём было точное — движения, взгляд, манера слушать не перебивая. Настя поймала себя на том, что впервые за долгое время не думает о том, кому надо позвонить или что приготовить.
Её взяли. Позвонили уже вечером.
Сергею она сказала за ужином — осторожно, как сообщают о чём-то, что может взорваться.
— Я выхожу на работу. В студию, дизайн интерьеров. С понедельника.
Сергей поднял глаза от тарелки.
— А кто будет дома?
— В каком смысле?
— Ну… — он помялся. — Мама иногда заезжает днём. Чай попить, то-сё.
Настя отложила вилку. Медленно. Очень медленно.
— Сергей, твоя мама будет приезжать к нам домой, когда меня нет?
— Она иногда, просто…
— Нет, — сказала Настя. Спокойно. Без крика. — Нет. Это наш дом. Не проходной двор.
— Да что с тобой такое в последнее время?
— Со мной всё хорошо, — ответила она. — Впервые за долгое время, кстати.
Людмила Васильевна узнала про работу в тот же вечер — Сергей позвонил сам, и Настя слышала это из другой комнаты, не слова, но интонацию. Интонацию сына, который жалуется матери на жену.
А через три дня в их подъезде появилась соседка с пятого этажа — Римма. Настя видела её раньше только мельком: яркая, громкая, с такой уверенностью в себе, что ей хотелось уступить дорогу. Они столкнулись у лифта.
— Вы же Настя? — спросила Римма. — Я Сергея знаю давно. Мы вместе в институте учились.
— Да? — Настя улыбнулась нейтрально. — Он не рассказывал.
— Ну он такой, — Римма засмеялась. — Скромный.
Лифт приехал. Они поехали молча — Настя на третий, Римма на пятый. Но что-то в этом разговоре зацепилось, как нитка на гвозде. Настя не могла объяснить что именно.
Вечером она спросила Сергея про Римму.
— А, Ромашкина? — он даже не поднял глаза от ноутбука. — Ну да, учились вместе. А что?
— Она теперь здесь живёт.
— Знаю, она год назад купила там квартиру.
— Ты знал, что она живёт в нашем подъезде, и не сказал?
Он наконец посмотрел на неё.
— Насть, это что, допрос?
— Нет, — сказала она. — Просто интересно.
Но интерес у неё был не праздный. Потому что Римма смотрела на неё с лифте так — чуть сверху, чуть с сочувствием, как смотрят на человека, который не знает чего-то важного. И это что-то важное крутилось у Насти в голове всю ночь.
А на следующее утро, выходя из дома, она увидела машину Людмилы Васильевны у подъезда. И рядом с ней — Римму. Они разговаривали так, как разговаривают давние знакомые. Не случайные соседки, а люди, у которых есть общий интерес.
Настя остановилась на ступеньках.
Людмила Васильевна заметила её первой. Улыбнулась — широко, приветливо, абсолютно искренне.
— Настенька, на работу? Ну-ну.
Ну-ну — в этих двух слогах было столько всего, что Насте понадобилось несколько секунд, чтобы просто кивнуть и пройти мимо.
Она шла к метро и думала об одном: Сергей сказал жён может быть много как будто это была шутка. Но что если для кого-то в этой истории это был не просто каламбур?
Первую неделю на новой работе Настя возвращалась домой с таким лицом, что даже Сергей замечал — что-то изменилось. Она не могла точно объяснить что. Просто в студии с ней разговаривали как со взрослым человеком. Павел Игоревич спрашивал её мнение на планёрках. Коллеги звали на обед. Мелочи — но именно из таких мелочей и состоит ощущение, что ты существуешь.
Дома всё шло по-прежнему. Людмила Васильевна звонила в среднем дважды в день. Иногда по делу — рецепт уточнить, таблетки попросить привезти. Чаще — просто так, поговорить, и разговор всегда заканчивался одинаково: намёком на то, что Настя где-то не так, чего-то не даёт, чего-то не понимает.
А Римма продолжала попадаться. То у почтовых ящиков, то на парковке. Всегда с улыбкой, всегда как бы случайно.
Всё сломалось в пятницу вечером.
Сегодня Настя пришла домой в половине восьмого — уставшая, но хорошо уставшая, той усталостью, после которой хочется просто тихо сесть и выдохнуть. Открыла дверь и сразу услышала голоса. На кухне. Два голоса.
Людмила Васильевна сидела за их столом с чашкой чая и вела светскую беседу с Сергеем, как будто это была её кухня. На плите что-то грелось в кастрюле — Настя принюхалась. Суп. Не её суп.
— О, пришла, — сказала свекровь. — Я вот приехала, смотрю — холодильник пустой. Сварила вам.
Настя поставила сумку на пол. Медленно сняла пальто. Повесила на крючок. Всё это время она смотрела на Сергея, а Сергей изучал свою чашку.
— Я не просила варить, — сказала Настя ровно.
— Ну, семью кормить надо, — Людмила Васильевна пожала плечами с таким видом, что было непонятно — обиделась или нет. — Серёжа целый день работает.
— Я тоже работаю.
— Ну да, конечно.
Вот это ну да, конечно — произнесённое мягко, почти ласково — было как укол тонкой иглой. Не больно сразу, но потом.
— Людмила Васильевна, — сказала Настя, — у вас есть ключ от нашей квартиры?
Повисла пауза. Сергей наконец поднял глаза.
— Я дал, — сказал он. — На всякий случай. Мало ли.
— На всякий случай. Понятно.
— Насть, ну что ты делаешь из этого проблему.
— Я не делаю проблему. Я просто хочу понять: я прихожу домой, а здесь чужой человек варит суп моими кастрюлями — это нормально?
— Чужой? — Людмила Васильевна произнесла это слово тихо, почти шёпотом, и в этот момент она была настоящим мастером. — Я чужой человек?
— Я этого не говорила.
— Ты именно это и сказала.
Сергей встал. Настя знала этот жест — он вставал, когда хотел физически оказаться между двумя женщинами, как будто его тело могло разрядить напряжение.
— Хватит, — сказал он. — Мама, спасибо за суп. Настя, успокойся.
— Не говори мне успокойся, — голос у неё не дрожал. — Ключ я прошу вернуть. Это не обсуждается.
Людмила Васильевна поднялась с достоинством, одёрнула кофту. Взяла сумочку. На Настю не смотрела.
— Серёжа, я поеду. Не хочу мешать.
— Мам, подожди…
— Нет-нет. Я всё понимаю.
Она ушла. Дверь закрылась тихо — намеренно тихо, что было хуже любого хлопка.
Сергей обернулся. Настя видела по его лицу — сейчас начнётся. И началось.
— Ты понимаешь, что ты сделала?
— Я попросила вернуть ключ от нашего дома.
— Она мать! Она же не чужая!
— Сергей. — Настя смотрела на него прямо. — Она приходит сюда, когда меня нет. Она хозяйничает на моей кухне. Она обсуждает меня с Риммой у подъезда.
— При чём тут Римма?
— Вот и я хочу знать — при чём тут Римма?
Что-то в его лице на секунду сдвинулось. Совсем чуть-чуть. Настя умела читать его лицо — семь лет практики.
— Они просто соседки, — сказал он.
— Они не просто соседки. Я видела, как они разговаривают. Так не разговаривают случайные люди.
— Ты параноишь.
— Может быть, — согласилась она спокойно. — А ты мне дашь ключ?
Он бросил ключ на стол — всё-таки не выдержал, характер взял своё. Металлический звон разлетелся по кухне.
— Доволна? Живёшь как в крепости.
— Просто как дома, — ответила Настя и убрала ключ в карман.
В субботу утром Сергей уехал к матери — не предупредив, просто встал, оделся и вышел. Настя слышала, как хлопнула дверь, и лежала ещё минут десять, глядя в потолок.
Потом встала, сварила себе кофе и открыла ноутбук. У неё был проект — небольшой, жилая квартира на Таганке, клиентка молодая, с хорошим вкусом. Настя работала часа три, и это были лучшие три часа недели.
Около полудня позвонил Павел Игоревич.
— Настя, извините, что в выходной. Клиентка по вашему проекту хочет встретиться в понедельник с утра, в десять. Вы сможете?
— Конечно.
— Отлично. И ещё — я посмотрел ваши эскизы. Очень хорошо. Серьёзно.
Она поблагодарила. Положила трубку. Сидела с кофе и думала о том, что это странно — слышать «очень хорошо, серьёзно» от человека, которого знает месяц. И не слышать ничего подобного от человека, с которым живёт семь лет.
Сергей вернулся вечером — с пакетом контейнеров из маминой кухни.
— Поставь в холодильник, — сказал он, не глядя на неё.
— Сам поставь.
Он поставил. Разделся. Прошёл в комнату. Включил телевизор.
Настя зашла следом.
— Нам надо поговорить.
— Я устал.
— Сергей, я видела кое-что.
Он посмотрел на неё. В телевизоре что-то шумело.
— Я видела переписку, — сказала она. Это было не совсем правдой — она увидела только одно сообщение, которое выскочило на экран его телефона утром, пока он был в ванной. Просто имя и три слова: скучаю по тебе.
Имя было — Римма.
Сергей не ответил сразу. Это тоже был ответ.
— Это не то, что ты думаешь, — сказал он наконец.
— А что это?
— Мы просто общаемся.
— Давно?
— Насть…
— Давно, Сергей?
Он встал. Прошёлся по комнате. Остановился у окна и смотрел в него — на улицу, на огни, на всё что угодно, кроме неё.
— Мы виделись несколько раз. Ничего не было. Просто разговаривали.
— В нашем подъезде она случайно оказалась?
Пауза была секунды три. Но за эти три секунды Настя поняла всё.
— Она искала квартиру, я сказал, что у нас продаётся на пятом. Это всё.
— То есть ты помог ей купить квартиру в нашем доме.
— Я просто сказал про объявление.
— И не сказал мне.
— Потому что знал, как ты отреагируешь!
— Вот именно, — сказала Настя тихо. — Именно поэтому и не сказал.
Она вышла из комнаты. Взяла телефон, написала Павлу Игоревичу — уточнила адрес встречи в понедельник. Потом легла и долго смотрела в темноту, складывая в голове кусочки, которые наконец начали давать картинку.
Мать. Ключ. Римма. Соседство. Переписка. Скучаю по тебе.
Жён может быть много — он сказал это со смешком, небрежно, как человек, уверенный, что жизнь устроена в его пользу.
Но Настя думала уже о другом. Она думала о том, что у неё теперь есть работа, есть своя карточка, есть проект на Таганке и руководитель, который говорит очень хорошо, серьёзно.
И у неё есть три дня, чтобы решить, как именно она ответит на то, что узнала.
Три дня она молчала. Не демонстративно, не театрально — просто молчала, потому что слова закончились.
На четвёртый день позвонила адвокату. Номер дала коллега в студии — просто так, по случаю, ещё неделю назад. Будто знала.
Разговор был коротким. Настя объяснила ситуацию. Адвокат сказала: «Всё понятно, приходите в среду».
В среду Настя пришла. В пятницу подала заявление.
Сергей узнал в тот же вечер — из судебного уведомления, которое пришло ему на почту. Позвонил сразу.
— Ты серьёзно?
— Серьёзно.
— Из-за Риммы? Там ничего не было!
— Не из-за Риммы, — сказала Настя. — Из-за ключа, который ты дал матери. Из-за ужина, который ты встал и бросил. Из-за жён может быть много. Ты сам выстроил это всё — просто не заметил.
Он приехал. Они разговаривали два часа — первый настоящий разговор за, наверное, года три. Но время для разговоров вышло.
Квартира осталась Насте — она была куплена до брака, на её деньги. Сергей забрал вещи за два выходных, аккуратно, без скандала. Последнее, что он вынес — пакет с маминными контейнерами из холодильника.
Людмила Васильевна ему, говорят, сказала: «Ну и слава богу».