Богдан остановил машину у ворот, ловко нажал на пульт и, не скрывая самодовольной радости, подмигнул Альбине, устроившейся рядом на пассажирском сиденье.
— Ну что, рыбка моя, прибыли.
Альбина ответила улыбкой, но тут же опустила голову, чтобы разглядеть через лобовое стекло дом, который открывающиеся створки ворот показывали постепенно, будто театральную декорацию. За ограждением возникло ухоженное пространство, а дальше — фасад, строгий и одновременно нарядный.
Два этажа. Она знала. Она почти всегда угадывала, где деньги и где комфорт. Альбина достала батистовый платочек и коротко обмахнулась, словно от внезапного жара. Внутри её улыбка уже была иной: не от восторга, а от злого интереса.
Посмотрим, как там Надька развернулась. Вкус у неё всегда был… скажем мягко, сомнительный.
Богдан, въехав в гараж, снова нажал кнопку, и ворота начали неспешно закрываться. Альбина вышла во двор, где тень от деревьев ложилась на дорожки, и огляделась внимательнее. Всё здесь было продумано до мелочей: линии газона, посадки, декоративные деревья, которые давали мягкую прохладу и, разрастаясь, обрамляли большие окна дома.
Её раздражение стало плотным, почти осязаемым. Богдан ведь рассказывал другое. Уверял, что специалистов они не нанимали, что Надя сама, без чужой помощи, справлялась и с двором, и с домом. Но это не выглядело как любительская самодеятельность. Это пахло профессиональными руками и дорогими решениями.
Внутри она тоже не нашла зацепки. Никакой безвкусицы. Никакого случайного сочетания. Стены, мебель, ковры, шторы — всё было выдержано в едином ключе, так тонко и уверенно, что входящий невольно начинал уважать хозяев уже с порога.
Альбина устроилась в кресле и закурила, демонстративно не спеша. Не успела сделать и пары затяжек, как Богдан, уловив запах, вышел из кухни.
— Альчик, у нас в доме не курят. Пройди, пожалуйста, через столовую: там открытая терраса.
Она фыркнула, как будто он попросил о чём-то недопустимо наглом, и вышла. Её злость не была новой — она просто долго копилась, превращаясь в привычную горечь.
С Надей они перестали общаться почти сразу после свадьбы. И Альбину бесило даже не это. Её выводило из себя другое: Надя, вечная зубрилка и несчастная в любовных историях, сумела стать примерной хозяйкой в таком доме и матерью троих детей. Это казалось Альбине личным оскорблением.
Ведь именно она когда-то уговорила Надю познакомиться с Богданом. Именно она первой отметила его — спортивного, уверенного, с быстрым языком и внимательным взглядом. Однако после той прогулки вчетвером он пошёл провожать не Альбину, а Надю. Альбине достался Игорь — серый, стеснительный, с неловкими паузами вместо разговоров. Она избавилась от него почти сразу, бросив холодно, что не нуждается в провожатых.
И тогда она решила: Богдан будет её. Во что бы то ни стало.
На это ушли годы. Десять лет. На Надиной свадьбе Альбина поймала букет — как будто сама судьба подыграла. Но, вопреки приметам, замуж она так и не вышла. Поклонников хватало, самых разных, но ни один не дотягивал до её представления об идеале. Она ждала того, кто ей нужен. И дождалась.
На террасу Богдан вышел с подносом. На нём стояли бокалы, запотевшая бутылка шампанского и закуски. Он поставил всё на ротанговый столик, придвинул плетёные кресла и улыбнулся, словно хозяин не только дома, но и всей ситуации.
— Садись, котик. Отметим нашу свободу.
Он разлил шампанское. Альбина взяла бокал, но не торопилась пить.
— Свободу? — переспросила она, приподняв брови. — Через неделю Надя вернётся с моря вместе с детьми. И ты снова станешь образцовым семьянином.
Богдан поморщился, будто она ударила его по самолюбию.
— Зачем ты так, рыбка? Если бы я хотел оставаться правильным, я бы и дальше сидел под тёплым крылышком. А твоя любовь сделала меня дерзким. Непослушным, понимаешь?
Он хохотнул и наклонился к ней за поцелуем, но Альбина отстранилась ровно настолько, чтобы показать: она управляет темпом.
— Бодик, нежности потом. Ты лучше ответь: как ты собираешься от неё избавиться? Ты ведь рискуешь остаться без всего. Трое детей — это не шутки.
Богдан говорил уверенно, словно обсуждал не развод, а покупку мебели.
— Не переживай. Я найму такого адвоката, что всё будет, как надо. Бумаги уже готовят. Там и дети… якобы не мои.
Он хихикнул, а потом, сделав вид, что вздыхает с сожалением, добавил:
— Надька, конечно, идеальная хозяйка. Вечно всё чисто, наглажено, накрахмалено… Но моих потребностей будто не существует. Ей и в голову не приходит, что живому, здоровому мужику нужно внимание. Зачем мне её идеальные наволочки, если мне нежность приходится искать на стороне?
Альбина вспыхнула.
— То есть ты жалеешь, что нашёл меня?
Ей даже захотелось злорадно улыбнуться: вот оно, доказательство, что Надя не такая уж безупречная. Но Богдан поспешил потушить её вспышку.
— Ну что ты, котёнок. Конечно, нет. Я счастлив, как никогда. С тобой я снова чувствую себя настоящим мужчиной.
К вечеру на террасе стало прохладнее, и они вернулись в дом. Альбина ушла в ванную, а Богдан бросился в спальню: задёрнул тяжёлые шторы, включил музыку потише, зажёг декоративные свечи. Его бросало то в жар, то в дрожь — от предвкушения, от мысли, что сейчас весь этот дом принадлежит им двоим.
Когда он уснул, Альбина осторожно высвободилась из-под его руки. Она достала из сумочки сигарету и закурила, не думая ни о запретах, ни о последствиях. Её раздражал этот уют, эта правильность, этот дом, где всё напоминало о Наде. И Альбина твёрдо решила: когда Богдан всё-таки разведётся, она уговорит его продать усадьбу и уехать. Так, чтобы ничто не связывало его с прежней жизнью.
Слишком часто он сегодня вспоминал жену. Слишком легко произносил её имя.
Пепел Альбина стряхивала в пустой спичечный коробок, но большая часть сыпалась на ковролин. Ей было всё равно. Ей не было жаль ни одной вещи в этом семейном гнезде. Перевернувшись на бок, она устроилась удобнее, чтобы стряхивать пепел проще, и сама не заметила, как задремала. Сигарета выпала из пальцев.
Тлеющий край прожёг ковровое покрытие, оставив чёрную дыру, и огонь пополз дальше — тихо, почти ласково, как хищник, которому не мешают. Он добрался до штор. Спустя считанные минуты спальня уже полыхала.
Богдан и Альбина к тому времени надышались едким дымом и были без сознания. Никто не поднялся, никто не закричал, никто не открыл окно. Огонь беспрепятственно пожирал комнату за комнатой, пока прогоревшие перекрытия второго этажа не обрушились вниз. Дом выгорел почти до основания.
Надя в это время впервые отдыхала на море с тремя детьми без мужа. Богдан сослался на аврал, уверенно и спокойно уговорил её поехать одной: мол, пусть дети отдохнут, а он присоединится позже, если сможет. Надя согласилась. Она была уверена, что муж любит её так же, как десять лет назад, что их семья прочная, что предательство — это про кого угодно, только не про Богдана.
Когда ей сообщили, что усадьба сгорела вместе с гаражом и машиной, Наде стало плохо. Её будто ударили в грудь. Она вернулась в город, оставила детей в двухкомнатной сталинке у матери и поехала в полицию.
Там ей сказали такие детали, что она потеряла самообладание.
— Я не понимаю, о чём вы говорите! — кричала Надя следователю. — Какая любовница? У Богдана никого не было! И у нас дома не курили!
Следователь говорил сухо и ровно, будто читая протокол.
— Пожарные обнаружили два сильно обгоревших тела. По предварительным данным, возгорание началось из-за курения в постели. Такая причина установлена.
Надя вцепилась в эту формулировку, как в возможность.
— Может, это были какие-нибудь бомжи? Влезли, напились и угорели? Такое же бывает! — спросила она с отчаянной надеждой.
— Нет. Мы уже всё проверили. Оба погибших идентифицированы.
Она не дышала.
— И кто… кто эта женщина?
— Альбина Боброва, — ответил полицейский.
Надя закричала так, словно её режут.
— Нет! Не может быть! Она после свадьбы со мной не общалась!
Её долго уговаривали взять себя в руки, чтобы она прочла и подписала бумаги. Потом были похороны. Потом — дни, когда Надя почти не жила, а просто ходила.
Несколько дней подряд она приезжала на кладбище, стояла у деревянного креста и плакала, глядя на свежую землю.
— Богданчик… как ты мог? Как ты мог…
Однажды, уходя, она услышала крик, будто пробивающийся из-под земли. Это было так страшно и нелепо, что Надя остановилась. Потом пошла на звук и увидела недавно выкопанную могильную яму. На дне стоял седой растрёпанный дедушка, грязный, растерянный, с дрожащими руками.
Увидев Надю, он потянулся к ней.
— Деточка… помоги выбраться. Шёл, шёл… и упал.
Он потёр ушибленную руку и посмотрел на неё умоляюще.
— Подождите, я сейчас, — сказала Надя и побежала к сторожке смотрителя у центрального входа.
Она объяснила, что случилось, и попросила лестницу. Смотритель вздохнул, ушёл в подсобку и вынес тяжёлую лестницу.
— Сама не донесёшь, — буркнул он и понёс её следом.
Дедушка оказался настолько слаб, что не смог подняться даже на первую ступень. Да и ушибленная рука почти не слушалась. Надя спустилась в яму, подала ему руку.
— Держитесь крепче.
Она подтянула его, помогла встать на ступень, затем ещё раз поддержала. Постепенно дедушка начал карабкаться сам, но Надя всё равно подстраховывала его до самого верха.
Когда они выбрались, Надя оглядела его лохмотья и спросила:
— Вам куда теперь?
Дедушка растерянно посмотрел вокруг, будто мир был чужим.
— Не знаю, деточка. Я куда-то шёл… а куда — забыл.
По его лицу покатились слёзы.
— Всё забыл, — бормотал он. — Даже как зовут меня… не помню.
Надя решила, что сначала нужно больница. Она повела дедушку к трассе, надеясь поймать такси или попутку. Но машины, увидев оборванца и женщину с испачканной одеждой, проносились мимо, даже не притормаживая. Тогда они пошли пешком к остановке.
Дедушка то и дело стонал, держась за её руку, но упорно старался не отставать. Надя неожиданно остановилась.
— А документы… у вас случайно нет документов?
Он пошарил здоровой рукой в одном кармане и покачал головой.
— А второй, деточка, сама проверь. Боюсь, больной рукой не залезу.
Надя сунула руку в шершавый карман его потрёпанного пиджака и сразу нащупала ключ. Он был необычный: к нему крепился номерок с цифрой девять. Такие часто бывают у банковских ячеек.
Она показала находку. Дедушка просиял так, будто ему вернули жизнь.
— Нашёлся! А я думал, воры забрали!
Он схватил ключ, спрятал его в другой карман, а потом вдруг передумал и протянул Наде.
— На, держи, доченька. У меня, кроме тебя, никого нет. Береги, как самое дорогое.
Надя взяла ключ и убрала во внутренний карман сумочки. Дедушка опёрся на её руку, и они пошли дальше.
В больнице сперва не хотели принимать его без документов, но Надя пообещала оплатить лечение, и тогда его сразу увели в перевязочную. Оказалось, сломана лучевая кость. Наложили гипс и вернули дедушку Наде.
— Господи… и что мне теперь с ним делать? — прошептала она, когда они вышли.
Дедушка смотрел на неё так, как смотрят на родного человека.
— Так пойдём домой, доченька, — сказал он с надеждой. — Есть хочется.
Выбора у Нади почти не оставалось.
Клавдия Николаевна, увидев, кого привела дочь, всплеснула руками.
— Настенька, ты где его отыскала? И куда мы его денем? Нам самим тесно!
Но Надя уже решила: если взялась — бросать нельзя. Она попросила старшего сына Вадика сфотографировать дедушку и разместить объявление в сети: в районе такого-то кладбища найден пожилой человек, не помнит, кто он и куда шёл; просьба откликнуться тех, кто его узнаёт. Ниже — номер телефона Нади.
Кухня у матери была просторная, целых десять квадратных метров, и дедушке отвели уголок у окна, поставив туда небольшой раскладной диванчик. Ему помогли вымыться, переодели в чистую одежду, оставшуюся после Надиного отца, умершего два года назад.
Дедушка повторял без конца:
— Спасибо тебе, доченька. Я всё тебе отпишу. А тем злодеям — ничего.
Надя пропускала эти слова мимо. Она давно поняла: дедушка, скорее всего, страдает деменцией. Она была медицинским журналистом, писала статьи о состоянии, сопровождающем болезнь Альцгеймера, и знала, что потеря памяти — только начало. Деменция опасна не только беспомощностью: человек может устроить пожар, затопить соседей, забыть газ, натворить бед — без злого умысла, просто потому, что сознание стремительно откатывается к детству.
Значит, нужен постоянный присмотр.
Когда Надя познакомила дедушку с Клавдией Николаевной, он почему-то решил, что она сиделка. Он звал её Клавдия и требовал почту.
— Клавдия, принесите сегодняшние газеты.
Мать пыталась объяснить, что они давно ничего не выписывают, но дедушка не унимался. Тогда Клавдия Николаевна попросила у соседки несколько старых номеров, и стала выдавать их по одному. Дедушка благодарил, усаживался на диванчик и читал. Иногда он громко зачитывал новости тридцатилетней давности и искренне поражался:
— Ты посмотри, что в мире творится!
Параллельно Надя собирала документы, чтобы получить страховые выплаты за сгоревшее имущество и пособие по потере кормильца. И попутно пыталась выяснить, чем можно замедлить развитие болезни у дедушки. Одноклассница-невролог посоветовала несколько препаратов, но предупредила: серьёзные лекарства — только по рецепту.
— Ему бы документы оформить, — сказала она. — Иначе ничего не выпишут.
У Нади и так кружилась голова. Скоро школа, а у Вадика и Насти нет ни портфелей, ни принадлежностей. Из вещей уцелело только то, что они взяли на море. Подруги помогали кто чем мог: отдавали одежду, покупали тетрадки, ручки, фломастеры Саше в садик. Родители группы собрали деньги на тёплую одежду. Но сколько ни помогай, всё равно оставалась пустота от утраты — и материальной, и человеческой.
Иногда Надя ловила себя на мысли, что жалеет: зачем она ввязалась в эту историю. Дедушка уже был уверен, что живёт в родной семье. Детей он называл внуками. Имена не запоминал, но регулярно проверял, как они делают уроки, и даже помогал. Математику, историю, географию он помнил удивительно ясно, а вот новые слова, лица и события путали его окончательно.
Однажды вечером Наде позвонили с незнакомого номера. Голос был мужской, сдержанный, но напряжённый.
— Здравствуйте. Это вы нашли пожилого человека на кладбище?
— Да. Добрый вечер. Он сейчас живёт у нас.
— Вы даже не представляете, что вы сделали… — выдохнул незнакомец. — Это наш отец. Василий Павлович. Я Антон. Странности у него давно, но мы не думали, что он однажды просто уйдёт.
Надя ждала, когда Антон скажет, что приедет забрать отца немедленно. Но он предложил встретиться на следующий день.
Не выдержав, Надя спросила:
— Вы не хотите забрать его сегодня?
— Простите, Надя, — ответил Антон устало. — Уже поздно. Отец может отреагировать крайне резко. В последнее время он нас с сестрой не узнавал… и почему-то считал врагами.
В его голосе звучала такая горечь, что Надя впервые почувствовала к нему не раздражение, а сочувствие.
На следующий день Антон приехал вместе с младшей сестрой Ариной. Антон оказался симпатичным мужчиной: тёмно-карие глаза, седина в волосах, спокойная манера держаться. Но едва Василий Павлович услышал их голоса, как мгновенно переменился.
— Не пускайте! Не пускайте этих разбойников! — закричал он. — Они убили моих детей! Они пришли за наследством!
Надя растерялась. Этот человек был тихим и благодарным у них дома. Она даже на секунду подумала: а если действительно… Но Антон сразу предъявил документы. И снова попытался говорить мягко, по-родному:
— Папа, поедем домой. Нехорошо стеснять людей.
Василий Павлович отступил и упрямо ответил:
— Я из дома своей дочки никуда не поеду.
И кивнул на Надю. Она не смогла вымолвить ни слова.
Антон вздохнул.
— Хорошо. Уговоры не помогают — будем действовать иначе.
Он сделал звонок. Через пару минут в квартиру вошли фельдшер и санитары с носилками. Фельдшер подошёл к Василию Павловичу, быстро ввёл препарат, и дедушка обмяк, оседая. Санитары подхватили его, уложили и вынесли.
Антон, уже у двери, повернулся к Наде.
— Спасибо. Мы перед вами в неоплатном долгу. Я даже боюсь представить, что было бы, если бы вы его не нашли.
Надя смутилась, но тут же вспомнила и бросилась к сумке.
— Подождите… чуть не забыла. В кармане пиджака вашего отца был ключ. Вот он.
Антон побледнел.
— Не может быть… ключ нашёлся? Мы уже думали, придётся вскрывать ячейку через суд. Но почему он был в пиджаке? В последнее время отец носил свой любимый спортивный костюм.
— Возможно, его ограбили, — сказала Надя.
Антон кивнул.
— Костюм был дорогой. Похоже, сняли, а потом одели его в это… — он поморщился. — Удивительно, что ключ не потерял. Дома он прятал его во рту, демонстративно. А потом исчез вместе с ключом. В ячейке целое состояние. Документы на всё имущество, включая компанию, дома, дачи, машины.
Он посмотрел на Надю серьёзно.
— Вы удивительно порядочный человек. Спасибо вам.
Они попрощались. Надя облегчённо выдохнула: чужие люди в доме — это всегда напряжение. Но вечером Антон позвонил снова.
— Надя, умоляю… выручайте. Отец пришёл в себя и теперь твердит, что мы вас убили. Он агрессивен, отказывается пить лекарства. Не могли бы вы приехать и уговорить его? Я отвезу и потом привезу обратно.
Надя согласилась. Она понимала отчаяние тех, кто живёт рядом с деменцией.
По дороге Антон рассказывал, почти без пауз, будто ему нужно было выговориться. Год назад от него ушла жена, заявив, что их единственная дочь вовсе не от него. Он с трудом пережил удар, а следом болезнь отца стала стремительно усиливаться. Самое страшное началось тогда, когда Василий Павлович внушил себе, что Антон и Арина — преступники.
— Нельзя держать его на сильных препаратах постоянно, — сказал Антон. — А уговоры не действуют. Я очень надеюсь на вас.
Когда Надя вошла в дом, Василий Павлович, увидев её, расплакался, как ребёнок.
— Доченька… деточка… — шептал он, гладя её по волосам. — Они тебя мучили… пытали…
— Василий Павлович, со мной всё хорошо, — мягко сказала Надя. — Посмотрите: я целая, невредимая. Давайте выпьем таблетку. Вы, похоже, сильно перенервничали. Потом сердечко болеть будет.
Он послушно проглотил лекарство. Потом оделся и попросил выйти с ним во двор. Там, сжав её руку, он зашептал горячо и подозрительно:
— Я на тебя новое завещание напишу. Всё будет твоё — завод, дома. А этим не верь. Они ждут, когда я умру, чтобы всё забрать.
Его глаза болезненно сверкали. Наде стало не по себе. Она слишком хорошо знала: когда в голове рушатся опоры, нельзя ожидать от человека предсказуемости.
После прогулки Надя собралась уходить. Дедушка снова расплакался, цепляясь за неё взглядом, как малыш, которого оставляют одного.
— Не бросай меня с ними, доченька…
— Я не брошу, — пообещала Надя.
Он успокоился почти мгновенно и ушёл в комнату читать.
Антон благодарил её так, словно она спасла не только отца, но и их остатки надежды.
— Надя… кем вы работаете?
Она смутилась.
— После рождения третьего ребёнка не работала. Муж говорил, что женщина должна заниматься детьми.
Антон помолчал, затем сказал решительно:
— Я хочу предложить вам работу. Быть папиной сиделкой. Он признаёт только вас. Любую няню со стороны встретит в штыки. Я буду хорошо платить. И готов предоставить вам место в доме, чтобы вы жили здесь вместе с детьми.
Надя задумалась. До школы и садика отсюда далеко. Она озвучила сомнения, и Антон ответил без колебаний:
— Решим. Я смогу их возить. Или дам вам машину. У вас есть права?
— Есть, — кивнула Надя. — Но я редко садилась за руль. Только когда муж позволял себе выпить в гостях.
— Потренируемся. Вы быстро освоитесь, — пообещал Антон.
Надя не удержалась:
— Откуда у вас столько времени? Вы же деловой человек.
Антон усмехнулся с усталостью.
— Сейчас у меня что-то вроде вынужденного отпуска. Хотел с друзьями поехать в автомобильное путешествие на Урал, но после пропажи отца все планы отменились. Нам нужно официально признать его недееспособным, чтобы он не наделал бед и не начал таскать нотариусов. При таком состоянии он вполне способен отменить своё завещание в порыве.
— Страшная болезнь, — тихо сказала Надя. — Невозможно представить, когда родной отец тебя не узнаёт.
— Не просто не узнаёт, — уточнил Антон. — Он ещё и настроен враждебно. И я очень надеюсь на вашу помощь.
Он поцеловал ей руку. Жест был старомодным, но удивительно тёплым.
Наступил день, когда Надя с детьми переехала в дом Антона и Василия Павловича. Дедушка обрадовался детям, как всегда, но имена не вспомнил ни одного. Зато с живым интересом расспрашивал о школе, друзьях, учителях. Дети быстро освоились: здесь было просторно, во дворе — искусственный пруд с цветными рыбками, качели, дорожки. Саша часами катался, пока старшие бегали и спорили, кому первым кормить рыб.
Распорядок постепенно стал похож на прежний, когда они жили с Богданом: утром детей отвозили в школу и садик Надя или Антон, а забирала всегда Надя. Василий Павлович неизменно ждал у окна, и стоило машине появиться, как он оживлялся, будто это было главным событием дня.
Он исправно принимал лекарства, назначенные врачами, и приступы агрессии почти сошли на нет. Благодаря разговорам с Надей он начал относиться к Антону и Арине спокойнее, даже считая их роднёй. Иногда называл их двойняшками, хотя Антон был старше сестры на восемь лет. Но болезнь не признаёт логики.
Антон был счастлив, что получил возможность общаться с отцом хоть так. И всё чаще ловил себя на мысли, что восхищается Надей: её терпением, её выдержкой, её мягкой силой. Он наблюдал, как она заботится о больном, как воспитывает детей, как разговаривает с матерью по телефону — спокойно, ласково, без тени раздражения. Нежность и женственность сквозили в каждом движении, и однажды он понял: это уже не просто благодарность.
В один из вечеров он подсел к ней, когда она пила кофе, и нерешительно начал:
— Надя… вы живёте у нас уже давно. Я к вам привязался. И, если честно, не представляю, как смогу отпустить вас, когда папы не станет. Может, вы мне не поверите… но я прошу вас связать свою судьбу с моей.
Надя молчала, затем внимательно посмотрела на него.
— А не будет ли это выглядеть, как мезальянс? Антон, я бедная многодетная вдова. А вы молодой, симпатичный мужчина, завидный жених, — сказала она с грустной улыбкой.
Антон покачал головой.
— Мне не нужны женщины, которые под любым предлогом вешаются на шею. Таких вокруг хватает. А в моём сердце давно только вы. Мне нужно лишь ваше согласие.
Надя всё ещё сомневалась.
— А Василию Павловичу что скажем?
— А нужно ли ему что-то объяснять? — тихо ответил Антон. — Он живёт в своём мире. Этот мир нам до конца не понять. И лучше его не тревожить. Любые новые переживания выбивают его из равновесия. Так что… Надя, вы согласны?
Она снова задумалась. Ей страшно было признаться даже самой себе, что Антон ей нравится. После пережитого с Богданом она словно утратила уверенность, боялась повторить ошибку, боялась снова стать женой и снова оказаться обманутой.
Антон, заметив её внутреннюю борьбу, добавил мягко, но уверенно:
— За детей не переживай. Вадику помогу поступить в колледж при нашем предприятии. Будет профессия, будет будущее. Если Настя захочет, после девятого класса пусть перейдёт в гуманитарную гимназию — она здесь, в посёлке. А Саша ещё маленький. Он привыкнет. И однажды, я уверен, назовёт меня папой.
Надя улыбнулась и протянула ему руку.
— Я верю тебе.
Вскоре они расписались.
Дальше всё действительно сложилось так, как говорил Антон. Вадик поступил в колледж. Настя сдала экзамены и перешла в гимназию. А Саша, поначалу осторожный и настороженный, однажды вдруг, не задумываясь, сказал Антону:
— Пап, смотри, рыбки!
И Антон на секунду отвернулся, чтобы никто не увидел, как блеснули его глаза.
Клавдия Николаевна не могла нарадоваться: дочь снова светилась — не показной улыбкой, а настоящим спокойным счастьем. А Василий Павлович, сидя у окна, по-детски улыбался, глядя на них всех, и ласково повторял, как заклинание, которое удерживает его мир от распада:
— Мои деточки… мои деточки…
Друзья, очень благодарен за ваши лайки и комментарии ❤️ А также не забудьте подписаться на канал, чтобы мы с вами точно не потерялись)
Читайте сразу также другой интересный рассказ: