— Это конец, — тихо сказала я сама себе, глядя на тёмный экран смартфона.
Окно на кухне было приоткрыто, и с улицы тянуло влажным ветром. В Тольятти весна в этом году выдалась слякотной, промозглой. Серое небо давило на крыши панельных домов, а в нашей квартире повисло напряжение, густое, хоть ножом режь. Я стояла у столешницы, механически натирая солью и специями тушку утки. Прасковья Тихоновна, мать моего мужа, признавала только один вариант воскресного ужина — утку с антоновскими яблоками. Если на столе стояло что-то другое, начинались долгие вздохи о том, как Максим исхудал и как тяжело жить с женщиной, не умеющей создать уют.
Я умела. Просто у меня на этот уют оставалось катастрофически мало сил.
Последние четыре года наша семья держалась исключительно на моей зарплате. Я работала руководителем проектов в крупной IT-компании. Моя должность звучала модно, но на деле означала бесконечные созвоны, таблицы, горящие сроки и нервы, натянутые до предела. Я вытягивала ипотеку, оплачивала секции старшей дочери Ане и покупала одежду младшему сыну Егору.
Максим же искал себя.
После того как его автомастерская прогорела, оставив нас с долгами, он засел на диване. Сначала говорил, что ему нужна пауза для восстановления ресурса. Потом начал критиковать все вакансии: там платят копейки, там начальник самодур, там ехать через весь город. А потом просто привык. Привык, что холодильник всегда полный, что ипотека гасится сама собой, что его мать приходит пару раз в неделю и нахваливает его «тонкую душевную организацию».
— Варя, ты долго там возиться будешь? — голос мужа из гостиной прозвучал раздражённо. — У нас вообще-то гости! Мама пришла.
Я бросила взгляд на кухонные часы. Половина пятого. Мой ноутбук лежал на краешке кухонного стола, экран светился открытыми графиками. В понедельник утром у меня сдача крупного релиза, и инвесторы будут разбирать каждый пункт под микроскопом. Мне нужно было доделать отчёт, но вместо этого я резала жёсткие, кислые яблоки.
— Ещё сорок минут, Максим, — крикнула я в ответ, вытирая руки полотенцем. — Утка должна пропечься. Поговорите пока без меня.
Я пододвинула к себе ноутбук и быстро застучала по клавишам, стараясь успеть хоть что-то, пока мясо в духовке. Моя работа всегда раздражала Максима. Он ненавидел, когда я сидела за компьютером. В его картине мира жена должна была порхать по дому с тряпкой и смотреть на него снизу вверх. Тот факт, что я зарабатывала в пять раз больше, чем он в свои лучшие времена, разъедал его изнутри. Он не говорил об этом прямо, но его желчь сочилась в мелочах. Он мог специально включить телевизор на полную громкость во время моего рабочего созвона. Мог наступить на провод от зарядки.
В коридоре послышались тяжёлые шаги. На кухню вплыла Прасковья Тихоновна. На ней была её любимая бордовая кофта, а губы поджаты в фирменную куриную гузку.
— Варвара, — процедила она, окидывая взглядом столешницу и мой открытый ноутбук. — У нас в семье не принято, чтобы женщина при гостях в свои эти кнопки тыкала. Мужчина в доме хозяин, ему внимание нужно. А ты всё в свой экран пялишься.
— Прасковья Тихоновна, — я ответила ровно, не отрывая взгляда от таблиц. — Этот экран оплачивает ваш любимый сыр, который сейчас лежит в холодильнике. И коммуналку в этой квартире. Дайте мне закончить отчёт.
Это была ошибка. Я знала, что с ней нельзя разговаривать в таком тоне, но усталость взяла своё.
Свекровь ахнула, схватилась за грудь и громко, театрально позвала:
— Максим! Максим, ты слышишь, как твоя жена с матерью разговаривает?!
В кухню тут же влетел муж. Лицо красное, глаза злые. За его спиной в дверном проёме показались испуганные лица наших детей. Двенадцатилетняя Аня держала за руку восьмилетнего Егора. Они всегда сбегались на крик, как бы я ни просила их сидеть в своей комнате.
— Ты что себе позволяешь? — Максим шагнул ко мне, нависая всей своей массой. — Ты совсем берега попутала со своими проектами? Мать к нам в гости пришла, а ты ей хамишь!
— Я не хамила, — я встала, закрывая собой ноутбук. Я по натуре не из тех, кто молча глотает обиды. Характер у меня боевой, на работе без такого не выживешь, да и в жизни тоже. — Я попросила дать мне доделать работу. Ту самую работу, благодаря которой ты можешь сидеть на диване и смотреть сериалы.
Лицо Максима пошло пятнами. Он ненавидел, когда я напоминала ему о деньгах. Особенно при матери. Особенно при детях.
— Закрой рот! — рявкнул он. — Ты возомнила о себе чёрт-те что! Думаешь, раз бумажки перекладываешь, так королева?
— Я не бумажки перекладываю, Максим. Я содержу семью.
— Да пошла ты со своей семьёй!
Он сделал резкий выпад. Я даже не успела среагировать. Максим оттолкнул меня плечом, схватил со стола мой рабочий ноутбук — тонкий, дорогой, выданный компанией, на котором хранилась вся моя жизнь за последние полгода — и с силой швырнул его на пол.
Раздался треск пластика и стекла. Экран хрустнул, разлетаясь паутиной трещин.
Но этого ему показалось мало. Максим занёс ногу и с остервенением растоптал клавиатуру. Хруст ломающихся микросхем эхом разнёсся по кухне. Егор в дверях тихо всхлипнул. Аня закрыла брату уши руками, но её глаза были огромными от ужаса.
Я стояла и смотрела на искорёженный кусок металла. Моя работа. Мой релиз. Мои бессонные ночи.
— Хуже грязи! — рявкнула свекровь, победно глядя на меня. — Правильно, Максим! Так эту дворняжку! Пусть знает своё место, а то совсем мужика в доме уважать перестала!
Максим тяжело дышал, глядя на меня сверху вниз. Он ждал, что я заплачу. Ждал, что закричу, начну кидаться на него с кулаками или оседать на пол. Прасковья Тихоновна победно скрестила руки на груди, уверенная, что теперь-то «зарвавшаяся невестка» поставлена на место.
Но я не плакала. Меня трясло, это правда. Холодный пот выступил на спине, а пальцы сжались в кулаки так, что ногти впились в ладони. Но разум, натренированный кризисами на работе, внезапно стал кристально ясным.
Я медленно опустила руку в карман домашних брюк и достала свой мобильный телефон.
— Ты что, полицию собралась вызывать? — усмехнулся Максим, тяжело дыша. — Вызывай. Скажу, что ты сама его уронила в истерике. Мама подтвердит.
— Нет, Максим, — мой голос прозвучал так тихо и ровно, что он сам невольно заткнулся. — Полицию я вызову позже. А пока послушайте кое-что.
Я нажала на кнопку воспроизведения. За сорок секунд до того, как они вошли на кухню, мне прислали один очень интересный аудиофайл. Моя двоюродная сестра, работающая в кредитном отделе банка, скинула мне запись с камеры видеонаблюдения их офиса, куда вчера заходил мой муж.
Через сорок секунд из динамика моего телефона раздался голос Максима:
«...Да, дача оформлена на неё, до брака досталась. Но паспорт её у меня. Прасковья Тихоновна, мать моя, там подпись поставит в доверенности, они почерком похожи. Одобряйте займ под залог, мне наличные нужны срочно, бизнес-идея горит...»
И следом — голос свекрови, записанный, видимо, по громкой связи:
«Всё сделаем, сыночек. Эта дура всё равно целыми днями в монитор пялится, ничего не заметит, пока мы документы не переоформим».
Я нажала на паузу.
Тишина на кухне стала такой плотной, что было слышно, как гудит холодильник. Лицо Максима из красного стало землисто-серым. Прасковья Тихоновна открыла рот, словно рыба, выброшенная на берег. Они оба побелели. За сорок секунд вся их спесь, вся их власть надо мной рассыпалась в пыль.
— Аня, — я повернулась к дочери, не сводя ледяного взгляда с мужа. — Возьми Егора и идите в свою комнату. Закройте дверь. И начните собирать в рюкзак самые нужные вещи.
Тишина на кухне была такой, что я слышала собственное дыхание. Запах запекающейся утки с яблоками, ещё десять минут назад казавшийся уютным, теперь вызывал тошноту. Максим стоял надо мной, переминаясь с ноги на ногу. Его взгляд лихорадочно метался от моего лица к телефону в моей руке и обратно. Прасковья Тихоновна, только что призывавшая «указать дворняжке её место», теперь напоминала сдувшийся воздушный шарик. Её бордовая кофта как-то сразу обвисла на плечах.
Первым отмер муж.
— Варя, ну ты чего... — он попытался выдавить из себя снисходительную улыбку, но губы дрогнули. — Ты же умная женщина. Это мы так... прикидывали варианты. Мозговой штурм, понимаешь? Никто бы ничего не подделывал.
— Мозговой штурм в кредитном отделе с моим паспортом в кармане? — я сделала шаг назад, чтобы между нами был кухонный стол. — Максим, ты идиот или думаешь, что я идиотка? Моя двоюродная сестра работает там начальником смены. Ты пришёл к её стажёру, но она узнала тебя по камерам. И прослушала запись.
Он дёрнулся вперёд, вытягивая руку.
— Дай сюда телефон! Ты всё вырвала из контекста!
— Запись уже в облаке, на моей рабочей почте и у Кати в Telegram, — я смотрела прямо в его бегающие глаза. — Если ты сейчас сделаешь хоть одно движение в мою сторону, я нажму кнопку «Отправить», и этот разговор улетит моему адвокату. А заодно — участковому. Статья за мошенничество, Макс. Приготовление к преступлению.
В этот момент в дело вступила тяжёлая артиллерия. Прасковья Тихоновна всплеснула руками, лицо её мгновенно сменило выражение с испуганного на страдальческое.
— Варенька, доченька, да что же ты такое говоришь! — заголосила она, прижимая ладони к груди. — Какая полиция? Какие мошенники? Это же всё ради семьи! Максимка ночами не спит, всё думает, как вас обеспечить! Ему стартовый капитал нужен, чтобы дело открыть! А дача твоя всё равно простаивает, бурьяном заросла!
— Это дача моего деда, — я чеканила каждое слово, чувствуя, как внутри всё каменеет. — И она не простаивает. Я собиралась её ремонтировать для детей. А вы хотели оставить меня без единственного наследства. За моей спиной.
Знаете, что самое мерзкое в предательстве? Не сам факт удара в спину. А то, как быстро люди пытаются убедить тебя, что нож они держали исключительно из лучших побуждений.
— Да ты сама виновата! — вдруг взорвался Максим. Лицо его снова побагровело, шея покрылась красными пятнами. — Ты из меня мужика сделала или тряпку?! Сидишь на своих деньгах, как собака на сене! «Я содержу семью, я плачу ипотеку»! Да меня тошнит уже от твоих попрёков! Нормальная жена сама бы пришла и сказала: «Любимый, возьми дачу, открой бизнес, я в тебя верю!» А ты только свои таблицы в компьютере любишь!
Он пнул осколки моего разбитого ноутбука. Пластик жалобно хрустнул под его кроссовком.
— Ты лишила меня мужского достоинства, Варвара! — продолжал он орать, размахивая руками. — Из-за тебя я четыре года не могу найти нормальное место, потому что ты меня подавляешь!
Я слушала этот бред и не верила своим ушам. Четыре года я тянула на себе двоих детей, оплачивала его кредитки, покупала ему зимнюю резину и слушала сказки про «поиск себя». А теперь я же оказалась виновата в том, что он решил украсть моё имущество.
— Значит так, — я оборвала его тираду, ударив ладонью по столу. — Твоё мужское достоинство сейчас пойдёт в спальню, достанет с антресолей большую спортивную сумку и сложит туда свои вещи. У тебя есть ровно полчаса.
— Что? — Максим запнулся на полуслове. Спесь слетела с него за долю секунды. — Ты... ты меня выгоняешь? Из-за какой-то аудиозаписи? Варя, мы двенадцать лет в браке!
— Я выгоняю тебя из-за того, что ты растоптал мою работу и планировал украсть мой дом. Время пошло, Максим. Двадцать девять минут.
Странно, но мне совершенно не хотелось плакать. Внутри было пусто и гулко, как в брошенном ангаре. Только холодный расчёт.
Свекровь кинулась ко мне, пытаясь схватить за руку, но я брезгливо отдёрнула кисть.
— Варя, опомнись! Не руби с плеча! — запричитала Прасковья Тихоновна, по щекам которой потекли вполне натуральные слёзы. — У вас же дети! Анечке отец нужен, Егорка вообще без папки пропадёт! Ты же мать, ты должна быть мудрее! Ну оступился мужик, с кем не бывает? Мы же ничего не сделали! Мы даже бумаг не подписали!
— Вы не успели, Прасковья Тихоновна. Только потому, что Катя вовремя мне позвонила. А теперь — на выход. Обе. То есть оба.
Максим понял, что я не шучу. Он знал мой характер. Если я упиралась, сдвинуть меня было невозможно. Вся его агрессия куда-то испарилась, плечи поникли. Он вдруг стал казаться жалким, помятым и очень старым в своей растянутой домашней футболке.
— Варюш... — он сделал шаг ко мне, понизив голос до заискивающего шёпота. — Ну прости дурака. Бес попутал. Мама накрутила, сказала, что ты никогда не согласишься, а мне так хотелось вам сюрприз сделать... бизнес раскрутить. Я больше никогда в жизни, клянусь. Хочешь, я завтра же грузчиком пойду? Курьером? Только не выгоняй. Куда я пойду на ночь глядя?
— К маме пойдёшь, — я кивнула на замершую у холодильника свекровь. — Она же хотела тебе помочь со стартовым капиталом. Вот пусть теперь жилплощадью помогает. Двадцать пять минут, Макс. Или я звоню 112 и говорю, что бывший муж устроил погром в квартире и угрожает мне физической расправой. Разнесённый в щепки ноутбук — отличное доказательство.
Он посмотрел на остатки компьютера на полу, потом на моё каменное лицо. Тихо выругался сквозь зубы. Развернулся и пошёл в спальню. Через минуту оттуда послышался грохот выдвигаемых ящиков и хлопанье дверец шкафа.
Прасковья Тихоновна стояла посреди кухни, теребя край своей бордовой кофты.
— Ты ещё пожалеешь, — прошипела она, забыв про слёзы. Голос её стал злым и сухим. — Кому ты нужна будешь в сорок лет, с прицепом? Да ещё с таким характером паскудным. Мужика нормального упустила. Локти кусать будешь, да поздно станет.
— Главное, что моя дача останется при мне. И моя зарплата. До свидания, Прасковья Тихоновна. Дверь захлопните поплотнее.
Она фыркнула, развернулась и пошла в прихожую, громко топая. Максим выскочил из спальни минут через пятнадцать. В руках у него была раздутая спортивная сумка, из которой торчал рукав зимней куртки. Он не стал заходить на кухню. Обулся в коридоре, молча накинул ветровку.
Хлопок входной двери прозвучал как выстрел. Я стояла на кухне, слушая, как стихают шаги на лестничной клетке. Всё кончилось.
Только сейчас я заметила, что из духовки тянет гарью. Утка. Я подошла к плите и машинально выключила газ. Открыла дверцу — по кухне поплыл сизый дым, шкурка на птице почернела. Праздничный ужин сгорел дотла, как и мой брак.
Я опустилась на корточки возле разбитого ноутбука. Осторожно, чтобы не порезаться об осколки пластика, подняла искорёженный корпус. Экран был вырван с мясом, петли сломаны. Но жесткий диск... Мне нужно было спасти данные. Завтра утром релиз.
Шаги за спиной заставили меня вздрогнуть.
В дверях кухни стояла Аня. Её глаза были красными, но она не плакала. Егор прятался за её спиной, вцепившись в футболку сестры.
— Мам, — тихо спросила дочь. — Папа больше не придёт?
Я отложила сломанный ноутбук на стол. Вытерла руки о фартук, подошла к детям и опустилась перед ними на колени, обнимая обоих. Они пахли детским шампунем и тёплым домом. Моим домом, который я сохранила.
— Не придёт, Анюта, — я погладила её по волосам, чувствуя, как мелко дрожит Егор. — Мы теперь будем жить втроём.
— Он плохой? — шёпотом спросил сын.
— Он сделал плохой поступок, — я старалась подбирать слова, чтобы не сорваться в истерику при детях. — И сломал мамин рабочий компьютер. Нам нужно будет как-то это исправить. Вы поможете мне убрать на кухне?
Они кивнули. Пока дети собирали осколки пластика в совок, я достала телефон и набрала номер своего заместителя.
— Илья, привет, — мой голос звучал на удивление чётко. — У меня ЧП. Железо умерло. Физически. Мне нужен доступ к последнему бэкапу релиза из облака, и я буду работать с личного планшета. Высылай мне доступы. Мы сдадим этот проект завтра, чего бы мне это ни стоило.
Я отключилась, глядя в тёмное окно. В стекле отражалась женщина с растрёпанными волосами, в домашнем фартуке поверх брюк. Женщина, которая только что выгнала мужа, потеряла рабочий инструмент перед главным проектом года и осталась одна с двумя детьми.
Мне было страшно. Так страшно, что сводило желудок. Но впервые за четыре года я дышала полной грудью. Воздух в квартире больше не был тяжёлым.
Та ночь слилась для меня в один бесконечный, вязкий кошмар. Работать со сложными таблицами и базами данных с обычного планшета — это изощрённая пытка. Экран казался крошечным, пальцы немели, глаза слезились от напряжения. Я сидела за кухонным столом, обхватив себя за плечи, и методично, строку за строкой, восстанавливала то, что было уничтожено вместе с моим ноутбуком.
Где-то около двух часов ночи телефон звякнул. Сообщение от Прасковьи Тихоновны:
«Одумайся, пока не поздно. Максим места себе не находит. Ты разрушаешь семью из-за куска железа и своих амбиций. Кому ты нужна будешь? Возвращай мужа, извинись, мы сделаем вид, что ничего не было».
Я прочитала это, чувствуя, как внутри закипает глухое, тяжёлое бешенство. Извиниться? За то, что не дала повесить на себя чужой кредит и лишить детей наследства? Я молча заблокировала её номер, а затем и номер Максима. Мне нужно было закончить проект.
В 5:40 утра, когда за окном над панельками Тольятти начало сереть мутное небо, я нажала кнопку «Отправить». Релиз ушёл заказчику. Я закрыла лицо руками и провалилась в короткий, тревожный сон прямо за кухонным столом, положив голову на скрещенные руки.
Утром понедельника началась новая реальность.
Первым делом, проводив Аню и Егора в школу, я вызвала мастера по замкам. Мужчина в замасленном комбинезоне, пахнущий табаком и утренней сыростью, за полчаса вырезал старую личинку и вставил новую. Когда он протянул мне связку блестящих, холодных ключей, я физически ощутила, как отрезала кусок своей прошлой жизни. Щёлк. Обратного пути нет.
А дальше завертелась бюрократическая мясорубка. Развод с двумя несовершеннолетними детьми — это всегда суд. Это долго, муторно и унизительно.
Максим на первое заседание не пришёл. На второе явился в помятом костюме, который мы покупали ему ещё пять лет назад на свадьбу друзей. Он всем своим видом изображал жертву домашнего тирана.
— Ваша честь, — вещал он, трагически заламывая руки, — моя жена помешана на карьере. Она эмоционально холодная женщина. Я ради семьи пожертвовал своим бизнесом, занимался бытом, пока она пропадала в своих компьютерах. А она выставила меня на улицу из-за пустячной ссоры! Я прошу сохранить семью ради детей!
Судья, уставшая женщина с потухшим взглядом, мельком глянула на него поверх очков.
— Истец, вы поддерживаете исковые требования?
— Поддерживаю в полном объёме, — твёрдо ответила я. — Примирение невозможно.
Нас развели. Алименты назначили смехотворные — Максим официально считался безработным, так что суд присудил процент от средней зарплаты по региону, который он, естественно, и не думал платить. За первые три месяца на мой счёт упало ровно две тысячи рублей. «Случайные заработки», — как объяснила мне пристав.
Но самое сложное было не с деньгами. Самое сложное было с детьми.
Максим попытался разыграть карту «брошенного, но любящего отца». Через месяц после того скандала он подкараулил Аню и Егора возле школы. Я узнала об этом вечером от дочери.
— Мам, мы сегодня папу видели, — Аня стояла в дверях кухни, теребя край футболки. Егор прятался за её спиной, шмыгая носом.
У меня внутри всё оборвалось. Я отложила нож, которым резала хлеб.
— И что он сказал?
— Купил нам по мороженому. Сказал, что очень скучает. Плакал. Говорил, что ты его не прощаешь, потому что у тебя каменное сердце, — голос Ани дрогнул, но она упрямо вздёрнула подбородок. — Он просил меня уговорить тебя пустить его обратно. Сказал, что ему жить негде, спит у бабушки на раскладушке в коридоре.
— И что ты ответила? — я затаила дыхание.
— Я сказала, что он растоптал твой компьютер и кричал на тебя. И что пока он не купит тебе новый и не извинится, я с ним разговаривать не буду. Он рассердился, назвал меня неблагодарной и ушёл. Мам... мы же правильно сделали?
Я прижала их обоих к себе так крепко, что у самой защемило рёбра.
Дети всё видят. Мы часто думаем, что они маленькие, что они не понимают взрослых интриг. Но их встроенный компас справедливости работает безотказно. Они не прощают фальши.
Ближе к июлю, когда жара в Тольятти стала невыносимой, а раскалённый асфальт плавился под ногами, я впервые за три года поехала на ту самую дачу.
Старая калитка жалобно скрипнула, когда я толкнула её плечом. Участок зарос крапивой в человеческий рост, доски на крыльце почернели, а краска на наличниках облупилась. Тот самый «стартовый капитал», который Максим и Прасковья Тихоновна хотели у меня отнять. Место, где прошло моё детство.
Я стояла посреди бурьяна, смотрела на покосившийся забор и вдруг рассмеялась. Громко, до слёз, запрокинув голову к ослепительно синему небу.
Никакого чуда не произошло. В моей жизни не появился принц на белом коне, который решил бы все мои проблемы. Бывший муж не приполз на коленях с миллионами, осознав свою ничтожность. Свекровь не написала покаянное письмо. Они просто исчезли, изредка напоминая о себе жалкими копейками алиментов и злыми сплетнями через общих знакомых.
Мне по-прежнему было тяжело. Ипотека съедала солидную часть зарплаты. На работе начался новый проект, и я снова засиживалась до ночи — теперь уже за новым, лично купленным в кредит ноутбуком. Иногда по вечерам, уложив детей, я выходила на балкон с чашкой остывшего чая и выла от усталости, кусая губы, чтобы не разбудить Аню и Егора. Были дни, когда опускались руки, когда хотелось залезть под одеяло и чтобы кто-то сильный сказал: «Я всё решу».
Но потом наступало утро. Я варила кофе, гладила детям рубашки, открывала свои таблицы и шла жить дальше.
Я надела старые садовые перчатки, подошла к крыльцу и с силой выдернула из земли огромный куст репейника. Корни поддались с влажным хрустом. Потом ещё один. И ещё.
Работа предстояла огромная. Нужно было нанимать рабочих, чтобы перекрыть крышу, выкорчёвывать старые пни, менять проводку. Это потребует денег, времени и нервов. У меня пока не было ни лишних средств, ни чёткого плана. Я не знала, смогу ли потянуть этот ремонт в ближайший год. Не знала, как сложатся мои отношения с детьми в их переходном возрасте. Не знала, встречу ли я кого-то, с кем захочу разделить свою жизнь, или так и останусь свободной и самодостаточной.
Финал моей истории ещё не написан. Это не конец книги, где все злодеи наказаны, а героиня живёт долго и счастливо в роскошном особняке. Это просто жизнь. Обычная, сложная, иногда бьющая наотмашь жизнь.
Но теперь в этой жизни я была хозяйкой. Я стояла на своём участке, вытирая со лба пот грязной перчаткой, слушала, как где-то вдалеке шумит электричка, и чувствовала себя абсолютно, невероятно, пугающе живой.
Я окинула взглядом заросший сад. Солнце клонилось к закату, окрашивая небо над Волгой в нежно-персиковые тона. Впереди было много работы. Но это была моя работа. И моя земля.
А сорняки... сорняки мы выдернем. Все до единого.
