— Зинаида Михайловна, вы что, издеваетесь? — голос Елены был хриплым после пятичасового перелёта и долгой дороги из аэропорта, но в нём не было и намёка на слабость. Она стояла в дверном проёме собственной гостиной, не опуская ручку дорожного чемодана, и с трудом верила своим глазам.
Квартира, которую она с такой любовью обставляла последние три года, больше не напоминала уютное гнездо. Она напоминала складское помещение, куда в спешке сгрузили вещи при эвакуации, или, что ещё хуже, декорации к сюрреалистическому спектаклю. Тяжёлый угловой диван, который раньше идеально вписывался в эркер, теперь стоял ровно посередине комнаты, по диагонали, перегораживая проход к балкону. Его массивная спинка была обращена к входу, создавая ощущение баррикады. Кресла, обычно стоявшие у журнального столика, были развёрнуты лицами к стене, словно наказанные школьники.
Но самым страшным было не это. Елена перевела взгляд на широкие подоконники, где раньше зеленели её джунгли — монстера, два фикуса Бенджамина и редкая орхидея, которую она выхаживала полгода. Теперь там было пусто. Девственно, пугающе пусто. Только серые пластиковые рамы и грязные разводы от горшков, которые кто-то не удосужился протереть.
Посреди этого геометрического безумия, на том самом развёрнутом диване, восседала Зинаида Михайловна. Свекровь выглядела до неприличия довольной. Она держала в руках фарфоровую чашку из праздничного сервиза Елены — того самого, который доставали только на Новый год, — и, оттопырив мизинец, неспешно прихлёбывала чай. На ней был какой-то пёстрый халат, а на голове красовалась сложная конструкция из бигуди.
— О, Леночка приехала, — протянула она, даже не подумав встать. — А я вот чай пью. Энергию восстанавливаю. Ты дверь-то закрой, сквозняк пускаешь, всё Ци выдуешь.
Елена медленно вкатила чемодан в комнату, стараясь не зацепить им нелепо торчащий угол комода, который теперь почему-то загораживал проход на кухню.
— Где мои цветы? — спросила Елена, чувствуя, как внутри начинает закипать холодная, тяжёлая ярость. Она не кричала, не истерила. Она просто констатировала факт катастрофы.
— Цветы? — Зинаида Михайловна небрежно махнула рукой в сторону прихожей. — А, эти... веники твои? Так я их того. Утилизировала.
— Что значит «утилизировала»? — Елена сделала шаг вперёд, наступая на ковёр, который теперь лежал не ровно, а под странным углом, видимо, тоже следуя каким-то неведомым потокам.
— В мусоропровод спустила, — охотно пояснила свекровь, ставя чашку на пол, потому что журнальный столик был завален какими-то распечатками с иероглифами. — Ты понимаешь, Лена, я тут на днях передачу смотрела. Умный человек выступал, профессор какой-то. Говорит, что растения с острыми листьями — это энергетические вампиры. Они мужскую силу высасывают и деньги из дома гонят. Вот у Игоря почему повышения нет? Потому что твоя монстера всё сожрала. А фикусы — это вообще вдовьи цветы. Ты что, смерти сыну моему желаешь?
Елена замерла. Она вспомнила, как три года назад тащила эту монстеру из питомника, как удобряла её, как радовалась каждому новому разрезному листу. Это были не просто растения. Это была часть её жизни, её уюта, её спокойствия после нервной работы.
— Вы выбросили живые цветы в мусоропровод? — переспросила она, чувствуя, как пульс начинает стучать в висках. — Мои цветы? В мусоропровод?
— Ну не на помойку же их тащить, тяжёлые, — фыркнула Зинаида Михайловна. — Горшки я, кстати, оставила, они на балконе. Землю вытряхнула, а керамика хорошая, пригодится под рассаду весной. Я тут всё по фэншую расставила. Вот диван теперь стоит по линии богатства. Теперь деньги в дом потекут рекой, увидишь. А то живёте как нищеброды, ни машины нормальной, ни дачи. Всё из-за того, что энергия застаивалась в углах.
Елена обвела взглядом комнату. Шкаф-купе был сдвинут так, что одна его дверца теперь не открывалась полностью, упираясь в стену. Телевизор стоял на полу, потому что тумбу под него Зинаида Михайловна определила в «зону карьеры» — в самый тёмный угол комнаты.
— Встаньте, — тихо сказала Елена.
— Что? — свекровь удивлённо приподняла бровь.
— Встаньте с моего дивана. Сейчас же.
Зинаида Михайловна нахмурилась, но не пошевелилась.
— Ты чего грубишь, девка? Я для вас стараюсь. Я спину надорвала, пока этот шкаф двигала. Игорь-то на работе, всё самой пришлось. Соседка помогала, баба Валя, дай ей бог здоровья. Мы тут полдня возились, схему чертили, компасом мерили. А ты вместо спасибо лицо кривишь?
Елена почувствовала, как последняя капля терпения падает на раскалённую сковороду её гнева. Она подошла к дивану вплотную, нависая над свекровью.
— Вы специально переставили всю мебель в гостиной, пока меня не было?! Я вам сто раз говорила: не трогайте мои вещи! Это моя квартира, а не филиал вашего музея! Вы выкинули мои цветы, потому что они вытягивают энергию?! Да вы сами тут всю энергию выпили! Убирайтесь сейчас же, и чтобы духу вашего здесь не было!
Голос Елены не срывался на визг, он был твёрдым и режущим, как сталь. Каждое слово падало в захламлённую комнату тяжёлым булыжником.
Зинаида Михайловна отставила чашку, медленно поднялась, оправляя халат, и посмотрела на невестку с выражением оскорблённой добродетели. В её взгляде не было страха, только высокомерное презрение человека, который уверен, что делает благое дело, а его не ценят дикари.
— Истеричка, — процедила она сквозь зубы. — Чистой воды истеричка. Вот права была баба Валя, у тебя аура пробитая. Чёрная, как гудрон. Я тут гармонию навожу, каналы чищу, а она меня из дома гонит. Ты бы лучше спасибо сказала, что я твой брак спасаю. С такими цветами и такой мебелью Игорь от тебя через год сбежал бы.
— Вон, — выдохнула Елена, указывая на дверь.
— И не подумаю, — свекровь демонстративно села обратно на диван, скрестив руки на груди. — Я Игоря жду. Он обещал меня домой отвезти. И вообще, я тут ужин приготовила. Правильный, энергетически заряженный. А ты иди, умойся, может, дурь из головы выветрится.
Елена смотрела на эту женщину, сидящую посреди её изуродованной гостиной, и понимала: разговоры закончились. Дипломатия умерла вместе с фикусом в грязном стволе мусоропровода. В замке входной двери повернулся ключ. Домой вернулся Игорь.
Звук поворачивающегося ключа в замке прозвучал для Елены как гонг, возвещающий начало второго раунда. Она замерла, вцепившись побелевшими пальцами в ручку чемодана, и всем телом подалась вперёд. Сейчас, думала она, сейчас он войдёт, увидит этот бедлам, увидит свою мать, возомнившую себя великим дизайнером и экзорцистом в одном лице, и всё встанет на свои места. Игорь — человек рациональный, он инженер, он любит порядок. Он не сможет это проигнорировать.
Дверь открылась, и Игорь шагнул в квартиру. На его лице блуждала лёгкая, расслабленная улыбка человека, у которого закончилась рабочая неделя и впереди только пиво и телевизор. Он небрежно кинул ключи на тумбочку, которая теперь стояла почему-то вплотную к вешалке, загораживая зеркало, и даже не удивился этому факту.
— Привет, путешественница, — бросил он, чмокнув Елену в щёку, словно не замечая её окаменевшего состояния. — Как долетела? О, мам, привет! Вкусно пахнет. Котлеты?
Елена стояла, не дыша. Она ждала. Ждала, когда его взгляд зацепится за перевёрнутый мир гостиной. Ждала вопроса: «Что здесь произошло?» или хотя бы недоумённого «Зачем?».
Игорь прошёл в комнату, лавируя между хаотично расставленными предметами мебели с удивительной ловкостью, будто уже привык к этому полосе препятствий. Он остановился посреди комнаты, там, где раньше стоял журнальный столик, а теперь зияла пустота, огляделся и… потянулся, с хрустом разминая спину.
— А что, — произнёс он, и в его голосе не было ни грамма сарказма. — Слушай, мам, а ведь правда. Как-то свободнее стало. Воздуха больше, что ли.
У Елены внутри что-то оборвалось. С глухим, тошным звуком рухнула последняя надежда на адекватность супруга.
— Ты сейчас серьёзно? — её голос звучал тихо, почти шёпотом, но в тишине квартиры он был слышен отчётливей крика. — Игорь, посмотри вокруг. Это не «свободнее». Это бардак. Твоя мать перегородила выход на балкон диваном! Шкаф стоит криво! Где мои цветы, Игорь? Ты видел подоконники?
Игорь поморщился, словно от зубной боли, и наконец посмотрел на жену. В его взгляде читалась усталая досада. Так смотрят на капризного ребёнка, который требует мороженое перед обедом.
— Лен, ну чего ты начинаешь с порога? — он махнул рукой в сторону пустых окон. — Дались тебе эти веники. Честно говоря, они меня тоже бесили. Свет загораживали, вечно земля какая-то сыплется, мошки летают. Мама правильно сказала — в доме должно быть чисто. А эти твои джунгли... только пыль собирали.
— Веники? — переспросила Елена, чувствуя, как холодная ярость сменяется ледяным спокойствием человека, которому нечего терять. — Там была коллекционная монстера. Ей было десять лет. Там были орхидеи, которые я выписывала из Голландии. Твоя мать выкинула их в мусоропровод. Живые растения. А ты говоришь «пыль»?
Зинаида Михайловна, почувствовав мощную поддержку сына, тут же расправила плечи. Она победоносно отхлебнула чай и, глядя на невестку поверх чашки, елейным голосом добавила:
— Вот видишь, Леночка? Мужчина сразу чувствует, где правильная энергия, а где застой. Игорь у меня чувствительный, ему для карьеры нужен простор. А твои горшки давили на него, перекрывали денежный канал. Я вот диван развернула на юго-восток — и посмотри, как сразу дышать легче стало!
— Мам, спасибо, правда, — кивнул Игорь, плюхаясь в одно из развёрнутых к стене кресел. Он вытянул ноги, едва не задев чемодан Елены. — Лен, хватит нагнетать. Мама весь день старалась, хотела как лучше. Приехала, помогла, ужин приготовила. А ты, вместо того чтобы спасибо сказать, скандал закатываешь. Иди руки мой, котлеты стынут.
Елена смотрела на них — на мужа, развалившегося в кресле с видом барина, и на свекровь, сияющую самодовольством. Они выглядели как единое целое, как монолитный фронт глупости и бестактности, о который разбивались любые доводы рассудка. Она поняла страшную вещь: Игорь не жертва маминого влияния. Он — соучастник. Ему удобно. Ему нравится, когда за него решают, где стоять дивану и чем дышать. Ему плевать на её увлечения, на её труд, на её чувство дома. Для него квартира — это просто место, где можно поесть котлет и вытянуть ноги, и неважно, чьими руками этот комфорт создан и чьими жертвами оплачен.
— Я не буду есть эти котлеты, — раздельно произнесла Елена. — И я не сяду за этот стол, пока мебель не вернётся на свои места.
Игорь тяжело вздохнул, закатив глаза к потолку.
— Господи, опять двадцать пять. Лен, ты в командировке одичала, что ли? Лечи нервы, правда. Приходишь домой и сразу начинаешь вампирить. Мать дело говорит — от тебя негатив прёт. Тебе самой эта перестановка на пользу пойдёт, может, добрее станешь.
— Да она просто завидует, Игорёк, — поддакнула Зинаида Михайловна, вставая с дивана и направляясь к сумке, стоявшей в углу. — У неё своего вкуса нет, вот она и бесится, что я порядок навела. Ничего, привыкнет. Стерпится — слюбится. Я вот тут ещё шторы новые привезла, свои, старые, бархатные. А то эти твои тряпки прозрачные — срамота одна, всё счастье из дома через окна уходило. Сейчас повесим, и вообще дворец будет.
Она достала из пакета тяжёлый, пыльный свёрток тёмно-бордовой ткани, пахнущий нафталином и старостью.
Елена смотрела на этот свёрток, и в её голове что-то щёлкнуло. Предохранитель, который сдерживал её все эти годы, перегорел. Она молча отпустила ручку чемодана. Тот с глухим стуком упал на пол.
— Значит, дворец? — тихо спросила она, и в её голосе зазвучали металлические нотки. — Значит, вкус у меня плохой? А растения — веники?
Она медленно сняла пальто, аккуратно повесила его на крючок и закатала рукава блузки. В её движениях не было суеты, только холодная, расчётливая решимость хирурга, готовящегося к ампутации.
— Игорь, встань, — скомандовала она.
— Чего? — муж удивлённо моргнул.
— Встань с кресла. Сейчас же.
— Лен, ты чего удумала? — Игорь попытался улыбнуться, но улыбка вышла кривой и неуверенной. Он почувствовал перемену в атмосфере. Воздух в комнате сгустился, стал вязким и наэлектризованным.
Елена не ответила. Она подошла к тяжёлому дубовому комоду, который перегораживал проход на кухню, упёрлась в него плечом и, стиснув зубы, толкнула. Комод с противным, режущим слух скрежетом проехался по паркету, оставляя на лаке глубокую белую царапину.
— Ты что творишь?! — взвизгнула Зинаида Михайловна, прижимая к груди пыльные шторы. — Пол испортишь! Это же дуб!
— Это мой пол, — процедила Елена, не оборачиваясь. — И мой дуб.
Она снова налегла на комод, сдвигая его с «линии богатства» туда, где он стоял всегда. Мышцы на её руках напряглись, дыхание стало прерывистым, но она не останавливалась. Это была больше не дискуссия. Время слов прошло. Началась война за территорию.
Звук, с которым тяжёлый комод полз по паркету, был невыносим. Он напоминал визг бензопилы, врезающейся в живое дерево. Это был звук разрушения, но для Елены он звучал как музыка возмездия. Она не чувствовала тяжести. Адреналин, хлынувший в кровь, превратил её мышцы в стальные тросы. Она толкала массивную мебель не руками, а всей своей ненавистью, всем накопившимся за эти годы отчаянием.
— Ты что делаешь, ненормальная?! — взвизгнула Зинаида Михайловна, отскакивая в сторону и прижимая к груди пыльный свёрток со шторами, как младенца. — Ты пол поцарапаешь! Это же дуб, натуральный шпон! Игорь, сделай что-нибудь! Она же сейчас всё разнесёт!
Игорь, опешивший от такой внезапной трансформации жены, вскочил с кресла. Он привык видеть Елену уставшей, иногда ворчливой, но всегда покорной. Сейчас перед ним был другой человек — чужой, страшный, с растрёпанными волосами и горящими сухим, безумным блеском глазами.
— Лен, прекрати! — рявкнул он, пытаясь перекричать скрежет ножек по лаку. — Ты в своём уме? Поставь на место! Мать спину рвала, двигала, а ты…
— А я возвращаю, — выдохнула Елена, не разгибаясь.
Она загнала комод в его законный угол с глухим ударом о плинтус. Сверху посыпалась какая-то мелочь — статуэтки, ключи, монеты, но Елена даже не взглянула на них. Она развернулась к дивану. Тому самому, который перегораживал полкомнаты и стоял «по фэншую».
— Отойдите, — бросила она свекрови, которая по несчастью оказалась именно в той точке, куда должен был вернуться диван.
— Не отойду! — Зинаида Михайловна выставила вперёд локоть, принимая боевую стойку. — Не смей трогать! Это зона богатства! Ты перекрываешь денежный поток! Если ты сейчас его сдвинешь, Игорь работу потеряет! Ты этого хочешь?
Елена не ответила. Она подошла к торцу дивана, упёрлась в подлокотник ладонями, низко наклонилась, словно штангист перед рывком, и с силой толкнула.
Диван был тяжелее комода. Он сопротивлялся, цепляясь ножками за ворс ковра, который теперь лежал криво. Елена зарычала сквозь сжатые зубы, чувствуя, как напрягаются жилы на шее. Диван дрогнул и подался вперёд.
— Мама, осторожно! — заорал Игорь, видя, что махина неумолимо надвигается на мать.
Зинаида Михайловна взвизгнула, когда жёсткий угол подлокотника оказался в сантиметре от её бедра. Она поняла, что невестка не остановится. В глазах Елены не было ни сомнения, ни жалости — она двигала мебель так, словно свекрови там не существовало вовсе. Женщина отпрыгнула в сторону, споткнулась о брошенный Игорем тапочек и нелепо взмахнула руками, выронив свои драгоценные бархатные шторы прямо под ножки ползущего дивана.
— Мои шторы! — заголосила она. — Игорь! Она давит мои шторы! Это немецкий бархат!
Но Елена продолжала толкать. Диван с чавкающим звуком наехал на бардовую ткань, сминая её, вдавливая в пол вековой пылью и весом. Елене было плевать на бархат. Ей было плевать на «зону богатства». Она отвоёвывала каждый сантиметр своего пространства, выдавливая из него чужое безумие.
Игорь подскочил к жене и схватил её за плечо, пытаясь оттащить.
— Хватит! — заорал он ей прямо в ухо. — Ты совсем рехнулась? Ты чуть мать не задавила! Успокойся немедленно!
Елена резко дёрнула плечом, сбрасывая его руку. Движение было таким резким и брезгливым, словно к ней прикоснулось ядовитое насекомое. Она выпрямилась, тяжело дыша. Её грудь ходила ходуном, лицо покрылось красными пятнами, а на лбу выступила испарина.
— Не трогай меня, — произнесла она тихо, но так, что Игорь невольно отступил на шаг. — Никогда больше меня не трогай.
— Да ты посмотри на себя! — Игорь развёл руками, обводя взглядом царапины на полу и сбившийся ковёр. — Ты же психопатка! Приехала и устроила погром. Мама хотела как лучше, она о нас заботится, а ты ведёшь себя как дикое животное! Тебе лечиться надо, Лена! В дурке!
— О вас она заботится? — Елена рассмеялась, и этот смех был страшнее её молчания. Он был коротким, сухим и ломким. — О ком «о вас», Игорь? О тебе и о себе? Меня в этом уравнении нет. Я здесь только для того, чтобы оплачивать ипотеку и терпеть её бредни про энергетику.
— Не смей так говорить о матери! — Игорь сжал кулаки. Его лицо начало багроветь. Он не привык, чтобы ему давали отпор. Он привык, что Елена молчит и глотает обиды. — Она — пожилой человек! Она жизнь прожила, она лучше знает, как надо! А ты кто? Ты никто! Без меня и без этой квартиры ты — ноль!
Зинаида Михайловна, оправившись от испуга и убедившись, что диван больше не едет на неё, снова обрела дар речи. Она подобрала с пола край раздавленной шторы и потрясла им в воздухе, поднимая облако пыли.
— Ты погляди, Игорёк, что она наделала! — запричитала она, переходя на ультразвук. — Испортила вещь! Назло испортила! Я говорила тебе, сынок, она порченая! В ней бесы сидят! У неё глаза стеклянные, ты посмотри! Гнать её надо, пока она нас во сне не прирезала!
Елена снова взялась за диван. Она не слушала их. Их голоса превратились для неё в фоновый шум, в назойливое жужжание мух. Она дотолкала диван до стены, туда, где он стоял всегда, закрывая уродливую царапину на обоях, которую они с Игорем заклеивали два года назад. Затем она повернулась к креслам.
— Я сказала, пошли вон, — произнесла она, берясь за тяжёлую спинку кресла. — Оба.
— Это моя квартира тоже! — рявкнул Игорь, загораживая собой проход. — Я никуда не пойду! Это ты сейчас соберёшь свои манатки и повалишь к своей мамочке в Саратов! Я на развод подам! Я тебя без штанов оставлю!
Елена остановилась. Она отпустила кресло и медленно подошла к мужу. Она была ниже его на голову, но сейчас казалось, что она смотрит на него сверху вниз.
— Твоя квартира? — переспросила она ледяным тоном. — Ты забыл, на чьи деньги был сделан первый взнос? Ты забыл, кто платит кредит последние два года, пока ты ищешь «достойную» работу и ждёшь повышения, которое сжирают мои цветы?
Она шагнула к нему вплотную, вынуждая его отступить.
— Ты не мужик, Игорь. Ты — маменькин аппендикс. Ты стоишь здесь и смотришь, как твоя мать превращает наш дом в помойку, и радуешься, что стало «просторнее». Знаешь почему просторнее? Потому что из этого дома ушла жизнь. Ты позволил ей выкинуть всё живое, что здесь было. А теперь я выкидываю мёртвое.
— Что ты несёшь? — Игорь растерянно моргал. Вся его спесь начала сдуваться под напором её спокойной, уничтожающей правоты.
— Мёртвое — это наш брак, Игорь, — Елена чётко выговаривала каждое слово. — И ты. Вы с мамой — мёртвый груз. И я больше не буду его тащить.
Она резко развернулась, подошла к окну, сорвала с подоконника оставшуюся там пустую грязную подставку для цветов и с силой швырнула её в угол, где стояли пакеты свекрови. Пластик с треском разлетелся на куски.
— Убирайтесь! — заорала она так, что зазвенели стёкла в серванте. — Немедленно! Или я сейчас начну выкидывать в окно не шторы, а ваши вещи!
Это был не просто крик. Это был рёв раненого зверя, который загнан в угол и готов перегрызть глотку любому. Зинаида Михайловна попятилась к прихожей, волоча за собой многострадальную штору. Ей стало по-настоящему страшно. Она поняла, что игры в фэншуй закончились, и началась какая-то дикая, неуправляемая реальность, где её авторитет не стоит и ломаного гроша.
Игорь стоял посередине комнаты, сжимая и разжимая кулаки. Его лицо, минуту назад багровое от гнева, теперь побледнело, превратившись в безжизненную маску. Он смотрел на жену так, словно видел перед собой инопланетное существо, вылезшее из оболочки привычной, удобной Елены. В его глазах читался не страх, а глубокое, искреннее омерзение — то самое чувство, которое испытывает человек, обнаружив в любимом супе таракана.
— Ты хоть понимаешь, что ты сейчас сделала? — спросил он тихо, и этот тон был страшнее крика. — Ты не просто мебель двигала. Ты сейчас семью разрушила. Из-за каких-то тряпок и горшков. Ты мать унизила. Меня унизила.
Елена стояла, опираясь спиной на отвоёванный комод. Её руки мелко дрожали, но не от слёз, а от перенапряжения мышц. Она чувствовала, как внутри неё, в груди, где раньше теплилась надежда на нормальную жизнь, теперь разрастается огромная, холодная пустота. И эта пустота была прекрасна. Она давала свободу.
— Семью? — переспросила она, глядя мужу прямо в переносицу. — Игорь, у нас не было семьи. У нас был тройственный союз, где я была обслуживающим персоналом, твоя мама — генеральным директором, а ты — курьером, который носит сплетни туда-сюда. Ты говоришь, я её унизила? А когда она вышвыривала мои вещи, как мусор, это было проявление любви? Когда ты сидел и жевал котлету, глядя на пустые окна, это была поддержка?
— Она хотела помочь! — взревел Игорь, делая шаг к ней. — Она мать! Она видит то, чего мы не видим! У неё опыт! А ты... ты просто эгоистка. Ты всегда думала только о своём комфорте. «Мои цветы», «мой диван», «моя тишина». А о том, что нужно мне, ты подумала? Может, мне нравилась эта перестановка! Может, мне действительно стало легче дышать без твоих джунглей!
Зинаида Михайловна, почуяв, что сын перешёл в наступление, тут же высунулась из-за его плеча. Она уже успела запихнуть свои драгоценные шторы в пакет, но уходить явно не собиралась, пока не оставит за собой последнее слово.
— Вот именно! — прошипела она, тыча в Елену скрюченным пальцем. — Ты его душишь! Ты своей энергетикой могильной его в гроб загонишь. Я же вижу, я чувствую! У тебя аура гнилая. Правильно я цветы выкинула, они от тебя заразились. Тебе не мужик нужен, тебе санитар нужен. Ты посмотри на себя — растрёпанная, глаза бешеные, на людей кидаешься. Психбольная!
Елена медленно отлепилась от комода. Она не стала кричать в ответ. Вместо этого она молча прошла в прихожую. Игорь и свекровь переглянулись, не понимая её манёвра. Слышно было, как Елена открыла входную дверь настежь. Затем она вернулась, подошла к вешалке, сорвала с крючка куртку Игоря и швырнула её в открытый проём, прямо на грязный пол лестничной клетки.
— Что ты делаешь? — Игорь застыл, не веря своим глазам.
Следом полетели его ботинки. Один ударился о металлический косяк с гулким звоном, другой улетел к лифту.
— Я возвращаю товар производителю, — ледяным тоном произнесла Елена, поворачиваясь к свекрови. — Забирайте. Он бракованный. У него нет хребта, нет собственного мнения и нет совести. Мне такой не нужен. Я пыталась его починить три года, но, видимо, заводской брак не исправить.
Зинаида Михайловна открыла рот, хватая воздух, как рыба, выброшенная на берег. Такой наглости она не видела даже в сериалах.
— Ты... ты выгоняешь мужа из дома? — прохрипела она. — Да кто ты такая? Да он... да он сам уйдёт! И я прослежу, чтобы ты ни копейки не получила! Мы тебя по судам затаскаем! Ты на улице останешься, под забором, где тебе и место!
— Вон! — рявкнула Елена так, что Зинаида Михайловна присела. — Оба! Сейчас же! Или я вызову наряд и скажу, что в мою квартиру ворвались посторонние! И поверьте, когда они увидят этот погром, они поверят мне, а не вам!
Игорь смотрел на жену, и в его глазах ненависть смешивалась с животным страхом. Он понял, что это не истерика. Это финал. Она действительно способна сейчас вышвырнуть их силой. Он резко развернулся, схватил сумку матери и, грубо толкнув Елену плечом, пошёл к выходу.
— Пойдём, мам, — бросил он, даже не обернувшись. — Нечего мараться. Пусть гниёт тут одна в своём музее.
Зинаида Михайловна, поджав губы и прижимая к груди пакет со шторами, семенила за ним, стараясь не наступать на разбросанные вещи. У самого порога она остановилась, обернулась и, глядя на невестку с нескрываемым злорадством, плюнула на пол. Прямо на паркет.
— Будь ты проклята, — прошипела она. — Чтоб тебе пусто было. Ни мужика, ни детей у тебя не будет. Сдохнешь одна, и никто стакан воды не подаст.
Елена не моргнула. Она смотрела на них с абсолютным, кристальным равнодушием. Как смотрят на мусор, который наконец-то выносят из дома.
— Дверь закройте с той стороны, — сказала она. — И ключи. Сюда.
Игорь остановился на лестничной площадке, пошарил в кармане, достал связку ключей и с силой швырнул их обратно в квартиру. Связка пролетела через весь коридор и с грохотом ударилась о зеркало шкафа-купе, оставив на нём паутину трещин.
— Подавись! — крикнул он. — Ненормальная!
Дверь захлопнулась. Но не плотно. Елена подошла, спокойно нажала на ручку, закрыла замок на два оборота, потом накинула цепочку и, подумав секунду, закрыла ещё и на нижний засов, которым они никогда не пользовались.
Щелчок металла прозвучал в тишине квартиры как выстрел.
Елена прислонилась лбом к холодной железной двери. За стеной, на лестнице, слышался удаляющийся гул голосов — визгливые причитания свекрови и бубнёж Игоря. Потом звякнули двери лифта, и всё стихло.
Она медленно сползла по двери вниз, прямо на пол, но не заплакала. Глаза были сухими, как песок в пустыне. Она сидела в прихожей, глядя на треснувшее зеркало, в котором отражалась перекошенная гостиная. Диван стоял криво. Ковер был сбит. На паркете белели царапины, а в центре комнаты лежал плевок — последний подарок от «любящей» семьи.
В квартире пахло нафталином от штор свекрови, перегаром скандала и пылью. Но сквозь этот запах пробивалось что-то ещё. Тонкий, едва уловимый запах свободы.
Елена поднялась, перешагнула через связку ключей мужа и прошла в гостиную. Она подошла к окну, где раньше стояла её монстера. Подоконник был пуст и грязен. За стеклом горели огни вечернего города, чужие окна, где люди, наверное, пили чай и смотрели телевизор.
Она провела ладонью по пустому пластику подоконника.
— Ничего, — сказала она вслух, и её голос прозвучал в пустой квартире твёрдо и ясно. — Куплю новые. И замок сменю завтра же.
Она пнула валяющийся на полу фэншуйный компас, который забыла свекровь. Пластиковая коробочка отлетела в угол и затихла. Елена подошла к дивану, с усилием, кряхтя, подвинула его ещё на пять сантиметров, чтобы он стоял идеально ровно, как она любила. Потом села, вытянула ноги и закрыла глаза.
В квартире было тихо. И эта тишина больше не давила. Она принадлежала только ей…
СТАВЬТЕ ЛАЙК 👍 ПОДПИСЫВАЙТЕСЬ НА КАНАЛ ✔✨ ПИШИТЕ КОММЕНТАРИИ ⬇⬇⬇ ЧИТАЙТЕ ДРУГИЕ МОИ РАССКАЗЫ