Прогулка двадцать четвёртая, в которой я вернулся туда, где меня всегда ждут, и понял, что даже у самого неутомимого путешественника есть место, где карманы можно вытряхнуть и ничего не бояться
Знаете, есть места, куда не водят чужаков. Даже таких чужаков, которые уже почти свои.
Тайная поляна мерилианцев — как раз такое. Я много раз рассказывал вам про Чащобы, про росинки, про уютные домики под корнями. Но это была только верхушка. Самое главное спрятано глубоко, за тремя поворотами, через которые не пройти, если не знаешь дороги.
И сегодня я вас туда веду. Только чур — никому не рассказывать. Договорились?
Я шёл знакомой тропинкой и чувствовал, как внутри разливается тепло. Вот здесь я в детстве упал с дерева и расшиб коленку. Там, за тем кустом, мы с друзьями играли в прятки и я просидел три часа, пока меня не нашли (я обиделся, что долго искали). А вон на том пригорке я впервые поцеловал девочку Лили — ей потом моя мама подарила платочек, чтобы вытерла щёки.
Каждый куст, каждый камень, каждая травинка были моими. И они меня помнили.
Впереди послышалась музыка. Не та, что играют на праздниках у антарианцев — громкая и торговая. И не суровая, как у карнуров. Это была наша музыка: простая, как утренняя роса, и тёплая, как печка в доме бабушки.
Я вышел на поляну и замер.
Там было всё. Столы, ломящиеся от угощений. Мерилианцы в ярких одеждах, с цветами в волосах. Дети, бегающие с пирожками в руках. Старики, сидящие в кружок и рассказывающие истории. И над всем этим — огромный костёр, который горел так ласково, что хотелось подойти и обнять его.
— Бриль! — закричали со всех сторон. — Бриль вернулся!
И меня потащили в круг.
Весь вечер я был в центре внимания. Меня заставляли рассказывать про путешествия, и я рассказывал — про карнуров и их трещины, про астреаров, которые учатся смеяться, про воина Берена и его цветок. Все слушали, раскрыв рты, а старики кивали и говорили: «Молодец, наш Бриль, мир посмотрел, теперь нам расскажет».
А потом меня усадили за стол и начали кормить.
Вы не знаете, что такое мерилианское застолье. Это не просто еда. Это ритуал. Тётя Мира подкладывала мне пирог с ягодами и приговаривала: «Ты худой, тебя там, в горах, не кормят, что ли». Дядя Корн наливал настойку из мяты и говорил: «Пей, это от ста болезней, а ты, я смотрю, все болезни уже собрал». Маленькая Лили, та самая, которую я когда-то поцеловал (теперь она уже бабушка), гладила меня по голове и шептала: «Хороший ты у нас, Бриль, хороший».
Я сидел, смотрел на всё это и чувствовал, как внутри что-то тает. То, что затвердело в долгих дорогах. То, что спряталось за вечными улыбками. Я вдруг понял, что очень устал. И что здесь, на этой поляне, можно наконец-то устать по-настоящему. Потому что здесь не надо быть весёлым. Здесь можно быть просто собой.
После ужина начались танцы. Мерилианцы танцуют не как астреары — с достоинством, и не как антарианцы — с выкрутасами. Мы танцуем, как растёт трава. Медленно, в такт ветру, иногда останавливаясь, чтобы посмотреть на звёзды.
Я танцевал со всеми, а потом вдруг увидел ЕЁ.
Старушка сидела чуть поодаль, на поваленном дереве, и смотрела на костёр. Лицо её было в морщинах, но глаза — такие молодые, такие синие, что я сразу узнал.
— Бабушка, — сказал я и подошёл.
Она повернулась. Улыбнулась.
— Брилька, внучек. Я знала, что ты сегодня придёшь. Мне ворона на хвосте принесла.
Я сел рядом. Бабушка была старенькая — самая старшая в нашей деревне. Говорили, она помнила ещё те времена, когда мерилианцы только обосновались в Чащобах.
— Устал? — спросила она.
— Устал, — честно признался я.
— Это хорошо. Усталость значит, что жил. Не устают только мёртвые.
Она помолчала. Потом протянула руку и погладила меня по щеке.
— Ты молодец, Бриль. Ты носишь нашу душу по миру. Мы тут сидим, а ты там, в горах, на равнинах, в облаках — везде оставляешь частичку Чащоб. И когда ты уходишь, там становится теплее.
— Я не знал, бабушка.
— А ты не знай. Ты просто делай. А знать — это наша работа, стариковская.
Ночью я лежал на сене, укрытый тёплым одеялом, и смотрел на звёзды. Рядом мирно посапывали сородичи, где-то вдалеке догорал костёр, и пахло сеном, яблоками и домом.
Я думал о том, что весь год бегал по миру, собирал чудеса, кому-то помогал, кого-то учил смеяться. А здесь, на этой поляне, все эти чудеса были не нужны. Здесь просто рады мне. Не потому что я что-то принёс, а потому что я есть.
— Вот оно что, — прошептал я. — Оказывается, самое главное чудо всегда было здесь. И я его носил в себе.
Утром я уходил. Бабушка стояла на краю поляны и махала рукой.
— Приходи ещё, Брилька! — крикнула она. — Мы всегда тебя ждём!
— Приду, бабушка! — крикнул я в ответ. — Обязательно приду!
И пошёл дальше. А за спиной осталась поляна, где меня любят. Просто так. Без всяких причин.
Ваш Генерал Улыбок,
Бриль Веселунчик
P.S. В кармане у меня теперь лежит маленький пирожок. Тётя Мира сунула на дорогу, завёрнутый в лист лопуха. Сказала: «В дороге пригодится». А ещё — бабушкино благословение, которое в карман не положишь, но оно греет сильнее любого пирожка. И ещё — понимание, что дом там, где тебя ждут. Даже если ты ушёл далеко-далеко.