Кладбище «Сосновая Роща» было старым и ухоженным, пока не начались дожди. Не просто ливни, а какие-то беспросветные, недельные потопы, от которых земля набухала, как губка, и теряла свою крепость.
Сторож Игнатьич первым заметил странности: на старых участках, где лежали ещё дореволюционные могилы, земля просела необычно глубоко. Не воронками, а будто кто-то изнутри подрыл и провалился ещё глубже. А одна плита и вовсе сдвинулась в сторону, обнажив чёрную щель в грунте.
«Промоина», — отмахнулись в управлении. Но Игнатьич, обходя поутру территорию, чувствовал неладное. Тишина была не мирной, а напряжённой, придавленной. Даже птицы не пели.
А потом они стали возвращаться...
Сначала это были единицы. Молодую женщину, ночью выгуливавшую собаку у ограды кладбища, напугал высокий мужчина в тёмном, мокром от грязи костюме. Он стоял, прислонившись к дереву, и не двигался. Собака, обычно бойкая, заскулила, поджала хвост и замерла. Когда женщина, дрожа, посветила в его сторону фонариком, свет выхватил бледное, землистое лицо с пустыми глазницами, в которых копошились черви. Но самое жуткое было не это. Самое жуткое — он медленно повернул голову и понюхал воздух, будто учуял её страх. Как животное.
На следующий день нашли первого «спящего» на скамейке у входа. Старик в истлевшей, но ещё узнаваемой одежде, с лицом, покрытым серой земляной коркой. Он не дышал, сердце не билось, но когда к нему подошёл врач «скорой», пальцы старика резко сжали его запястье с силой тисков. Раздался сухой хруст костей. Звук, похожий на треск сухой ветки.
Началась паника. Кладбище оцепили. Но было поздно. Они выходили каждую ночь. Не все, а лишь те, чья плоть ещё как-то держалась на костях, чьи гробы оказались размыты и раздавлены напирающим сверху мокрым грунтом. Они не были злыми в человеческом понимании. Они были… голодными. Но голод их был особым. Они не искали плоти. Они искали тепла. Жизненной силы. Того невидимого огня, что горел в живых.
Они двигались медленно, неуклюже, с тихим скрипом суставов. От них пахло сырой землёй, плесенью и медленным разложением. Они не нападали с диким рёвом. Они подходили тихо, с неловкой, но неумолимой настойчивостью, и пытались обнять. Их прикосновение высасывало не кровь, а жизненную энергию, волю, саму память. Жертвы, которых они настигали, не умирали сразу. Они впадали в полную, "овощную" апатию, а затем медленно угасали, как будто их «я» было стёрто холодной, землистой губкой.
Власти пытались всё списать на массовую галлюцинацию, на отравление спорами плесени. Но когда камеры наблюдения на соседней АЗС зафиксировали, как несколько таких фигур, медленно и целенаправленно, окружают заправщика, а тот, после их прикосновений, просто садится на землю и затихает с пустым взглядом, — стало не до теорий.
Город погрузился в хаос. Кладбищенские ходоки не могли взламывать двери, но они могли ждать. Бесконечно. У порога дома. Под окном. В тёмном подъезде. Они стояли скопом у больниц, будто инстинктивно тянулись к местам, где жизнь бьёт ключом, и своим присутствием гасили этот ключ.
Их нельзя было убить пулей — они просто не реагировали на повреждения и продолжали двигаться, как в десятках фильмов про зомби. Огонь сжигал их медленно, с ужасным запахом паленки и старого мяса, но пока один горел, другие уже тянули руки к живому.
Самое страшное открылось позже. Они не просто бродили. Они возвращались. Вернее, их возвращали. Те, кого они «обнимали» и кто не успевал окончательно умереть, через несколько дней сами поднимались. С пустыми, потухшими глазами, в одежде, в которой их застали. И присоединялись к безмолвной процессии, ища новое тепло, чтобы погасить. Это была не эпидемия в обычном смысле. Это было тихое, неотвратимое затухание. Захват территории не силой, а удушающим, леденящим присутствием. Мертвая оккупация.
Последняя трансляция с городской площади, перед тем как всё эфирное вещание прекратилось, показала типичную картину. На брусчатке, под моросящим дождём, стояли десятки, сотни неподвижных, покрытых грязью фигур. Они смотрели в разные стороны, но будто чувствовали одно на всех. А в центре, у пустого фонтана, сидел на корточках маленький мальчик, которого они ещё не тронули. Он плакал. И к нему, шатаясь, шла женщина в истлевшем саване. Она не спешила, знала, что времени много. Вся вечность впереди. Она медленно протянула к нему руку, с пальцами, сплетёнными из корней и костей.
А потом экран погас. Осталась только тишина. И лёгкий, едва уловимый скрип — звук многих ног, медленно, неумолимо бредущих по мокрому асфальту. Ищущих последние островки тепла в остывающем мире. Чтобы сделать их такими же тихими, холодными и вечными, как сама земля.
Конец
Ставьте лайки, подписывайтесь на канал, чтобы не пропустить свежие публикации. Оставляйте ваше мнение в комментариях!